Скорлупа

— Извините, извините нас, — Митя прижал к груди трясущиеся руки. — Мы пойдём… Мы уже уходим… Злата, пошли…

— Нет! Никуда мы не пойдём! — вскочила на ноги Златка. — Вы что? Да у вас совесть есть? Вы слышали, что сейчас папа сказал? Что у мамы какая-то болячка прогрессирует! Это же… — у девушки навернулись слёзы на глаза. — Это же мама моя! Вы что?! Она будет вот так разрушаться… а мы будем смотреть? Вы, вообще… Вы соображаете, что говорите? У вас самой-то мать есть? У вас сердце есть?!

Митя тут же подключился к взволнованному монологу дочери, пробормотав:

— Если что, мы не скажем, что от вас. Скажем, что просто узнали откуда-то. Пожалуйста, ну помогите нам! Дайте его контакты, а? Ну, пожалуйста…

Светлана Степановна хотела было сказать что-то резкое. Но вместо этого нацепила очки, затем рывком выхватила из ящика записную книжку, быстро пролистала, нашла запись, вырвала листок с последней страницы, стремительно переписала и протянула ему записку, давая понять, что разговор окончен. На мгновение их пальцы соприкоснулись, и оба вздрогнули, будто от лёгкого электрического разряда. Она поспешно отступила на шаг, стараясь скрыть замешательство.

— Вот, держите! А теперь не забудьте уйти и закрыть за собой дверь с обратной стороны.

*

Отец с дочерью молча тряслись в пустом вагоне последнего трамвая. Тусклый свет уличных фонарей неровно пробивался сквозь заляпанные окна, создавая ощущение гротескной иллюзорности происходящего. Митю всё ещё била дрожь: от колючего ветра, пробирающегося сквозь щели вагона, а может, от несправедливой взбучки на работе, или от безумной стычки с одержимой супругой, или после недавней выволочки в больнице, детали которых никак не выходили у него из головы. Перед его глазами снова и снова прокручивались бурные эпизоды, наполненные перекошенными лицами и резкими криками.

Словно тонкая веточка на сбросившем листья дереве, он трепетал от малейших изменений образов, хаотично мелькающих в его воспалённом воображении. «А вдруг, а если…» — раз за разом проносились тревожные мысли: разрозненные, бесформенные и оттого ещё более пугающие. Иногда, охваченный гневом, он машинально до боли в пальцах сжимал связку ключей от квартиры, испуганно вздрагивая от собственных эмоций, осторожно косился на дочь, молчаливо разглядывающую в трамвайном окне проплывающие огни уличных фонарей, — не заметила ли она его состояния?

Митя всем своим существом чувствовал, что балансирует на грани. Пожалуй, ещё ни разу за всю жизнь ему не приходилось испытывать подобного непрекращающегося стресса, который усиливался от часа к часу. Он не мог выбросить из головы ничего из того, что произошло с ним сегодня. Все события, накапливаясь и умножаясь, физически давили на него, заставляя казаться незаметнее. Они подтачивали его веру в себя до такого состояния, что она полностью исчезала, оставляя его лицом к лицу с суровой реальностью. Да ещё холод, проникающий из всех щелей старого трамвайного вагона, медленно, но верно сковывал внутренности, заставляя их сжиматься, в то время как пронизывающий ужас собственной беспомощности беспрепятственно проникал в самые дальние уголки неспокойной души.

Он не мог смириться с тем, что ему нечего было противопоставить людям вокруг. Их стремление обидеть, унизить и морально уничтожить ближнего казалось Мите кощунственным, бессмысленным и… неизбежным. Он, уже немолодой человек, до сих пор ломал голову над тем, почему внешне нормальные и рассудительные взрослые люди ведут себя подобным образом, теряя сочувствие и человечность. Разве никто из окружающих не видит, насколько нелегко ему приходится? Неужели они настолько слепы и равнодушны? А если они всё же осознают это, тогда зачем добавляют страданий, заставляя его чувствовать свою ненужность и одиночество ещё острее?

Прокручивая эти мысли раз за разом, Митя в какой-то момент почувствовал буквально животную тягу выскочить из вагона на полном ходу и сбежать, куда глаза глядят, не разбирая пути. Куда-нибудь туда, где не нужно принимать решения, где светит тёплое летнее солнце, где добрая мама обнимет и прижмёт к груди, защитив от всех напастей. У него возникло непреодолимое желание навсегда исчезнуть из этой серой реальности, убраться подальше от жестокости, пусть даже признав полное поражение и расписавшись в собственной никчёмности, но зато оставив пульсирующую боль где-то там, позади.

«Сбежать, сбежать, сбежать! Прямо сейчас! Немедленно! Раз и навсегда!»

Эта идея настолько захватила Митю, что, казалось, ничего не может остановить его от её исполнения. Однако его панические размышления прервал спокойный голос Златки.

*

— Всё думаю, пап, отчего она такая бессердечная? Зачем тогда врачом становиться, раз на людей наплевать? Вообще этого не понимаю.

Митя ухватился за разговор с дочерью, как за спасательный круг. Глубоко вздохнув, он ответил как можно спокойнее.

— Кто её знает, Злат. Возможно, это такая профессиональная деформация? Только я думаю, что нам не стоило с ней так грубо… Теперь, случись чего, и не подойти…

— Ага, надо было губы в трубочку свернуть и в задницу себе засунуть, — неожиданно резко ответила она, даже не обернувшись.

— Ты чего так? — возмутился он, в первый раз услышав от дочери грубое слово.

Дочь медленно повернулась к отцу. Её взгляд поразил его абсолютной ясностью и ледяным холодом. Казалось, что это происшествие повлияло на неё совершенно не так, как на него. Если Митя ощущал себя тоненьким прутиком, суматошно раскачивающимся на холодном осеннем ветру, то она сохраняла удивительное самообладание, подобно крепкой осине, с честью выдерживающей любой порыв.

— Знаешь, папа, иногда всё же стоит показывать зубы. Иначе тебя так и будут продолжать топтать ногами.

Злата вновь отвернулась к окну, сохраняя полное самообладание.

— А кто это? — возмутился он. — А кто это меня топчет, извините?

— Да всё, пап, — помедлив, ответила дочь. — Давай закроем тему.

— Что ты говоришь? — возмутился Митя. — Никто меня не топчет!

Злата бросила на него беглый взгляд в отражении стекла и снова уставилась в холодную, тёмно-серую, промозглую действительность, тогда как Митя обидчиво отвернулся в другую сторону, пытаясь переварить услышанное и одновременно понимая, что к его мрачным мыслям присоединилась новая. К его счастью, дочь всё же решила продолжить неприятный, но спасительный разговор.

— Пап, я никогда не могла понять, а почему ты всегда так боишься высказывать своё мнение? Так, чтобы в полный голос. Чтобы тебя на самом деле услышали. Почему?

Митя вздрогнул, как от пощёчины, но ничего не смог ответить, только сжал руки в замок.

— Я помню, раньше ты постоянно повторял одну и ту же поговорку: «Одного потешишь — другому не угодишь». Веришь или нет, но я никогда не понимала её смысл. До меня и сейчас не доходит, зачем нужно обязательно кому-то угождать, перед кем-то выслуживаться, думать, что о тебе скажут другие? Почему нельзя просто делать то, что тебе самому нравится?

Злата не моргая глядела на отца, ожидая ответ. А он не знал, что сказать, поэтому с трудом выдавил из себя первое, что пришло в голову:

— Это… это не моя пословица. Мне так мама всегда говорила, твоя бабушка, царствие ей небесное.

— И как это тебе пригодилось? Я имею в виду… ну, ты понял.

Митя пожал плечами, чувствуя, что, несмотря на непростой вопрос, от разговора с дочерью ему становится легче, а недавнее желание сбежать в неизвестность исчезает, словно наваждение. Он собрался с мыслями:

— Злат, не знаю даже, что тебе и ответить. Наверное, я просто стараюсь жить так, чтобы всем было комфортно и удобно. Тем более, что я конфликты терпеть ненавижу — эта история совсем не про меня.

— В том-то и дело! Но не могу понять — почему? Ты как будто боишься любых поступков и от этого стараешься ничего не совершать. Ты всю жизнь был в тени — мама командовала, решала за тебя, указывала, что делать.

— И чего плохого? Зато мы никогда не ругались.

— И что, ты думаешь, что оно того стоило?

— Мне кажется, это довольно разумно.

— А мне кажется, что это проблема.

— Почему же ты так считаешь?

— Да потому что моя мама — вот вообще не командир! Ни разу! — Златка повернулась к нему всем телом, положив ладонь ему на руку. — Пап, давай начистоту — у неё другой совершенно склад ума и другой характер. Ты всегда был умнее мамы, но тем не менее решения у нас в семье принимала и до сих пор принимает именно она.

— Виктория сама так хочет, — отрезал он, слегка отстраняясь. — И не надо делать из этого трагедию.

— Да не хочет она, не хочет! Она обычная слабая женщина. Ей приходится быть сильной, потому что ты сам её к этому вынуждаешь, из-за того, что отказываешься быть хозяином в семье!

— Ну, знаешь, — возмутился отец. — Это ты так считаешь.

— Нет! — не согласилась с ним дочь, распалившись. Она дёрнула его за рукав. — В том-то и дело, что это ты так считаешь! И я задаю себе вопрос, что это: твой страх или твоя лень? Да-да, пап! Не надо кривиться. Мне кажется, ты попросту не хочешь утруждаться, тебе нравится не сопротивляться обстоятельствам — типа, как будет, так и будет! Но ведь это неправильно. Не по-мужски. Даже сегодня — врачиха сказала, что не даст контакта этого доктора, а ты что сделал? Взял и согласился. Так просто. А ведь речь шла не о какой-то ерунде, а о здоровье мамы!

— Погоди, погоди… — попытался остановить её Митя.

— А вот я, в отличие от тебя, не отпустила эту ситуацию! — не слушая отца, раздула ноздри Златка. — И в итоге получила то, что мне было нужно. То есть это моя заслуга, а не твоя. Поэтому, получается, маме повезло, что я приехала, потому что ты бы тихонечко в сторонке постоял, пока эта врачиха тебя отчитывала! И ничего бы не добился!

— Говори тише, мы вообще-то в общественном транспорте едем, — шикнул на неё отец.

— Лучше уж рискнуть и, возможно, потерпеть неудачу, чем не рисковать и проиграть в любом случае! — всё-таки послушно понизила голос дочь, при этом не намереваясь отступать. — А ты, папа, всё время сдаёшься, даже не пытаясь победить.

— Ты ещё слишком молодая и многого не понимаешь, — громким шёпотом ответил Митя, оглянувшись по сторонам. — Думаешь, я не пробовал? Пробовал. Ещё как пробовал! Но в итоге всё, что я пытался делать, приводило к провалу. Да, вот такой я. Не выходит у меня ничего путного. А вот когда отпускаешь ситуацию, то знаешь — что-то, да получается. Так что, видать, судьба моя такая — плыть по течению. Вот я и плыву.

— И куда ты приплыл? — в сердцах бросила Злата.

— Да никуда! — так же запальчиво ответил Митя. — Ты ещё жизни не видела, а всё туда же! Всё у меня, оказывается, не так, да не эдак. А сама-то чего без нас с матерью добилась? Ничего! В общагу ушла и даже стирать за собой не научилась. К нам бегаешь. Мать тебе пироги печёт. Да и деньги кто даёт? Или они с неба сыплются? Вот, тот же! А ещё учить она меня будет, — он обидчиво отвернулся от неё.

— Я не учу тебя, пап. Я пытаюсь понять, — снова подёргав его за рукав, примирительным тоном ответила она, понимая, что перегнула палку.

Долго глядела на него, прежде чем продолжить.

— Нам же с тобой с утра ехать надо, а ты молчишь. А какой у нас на завтра план действий: как и чего, во сколько? Ничего не понятно. Вот я и пытаюсь тебя расшевелить, чтобы ты сказал мне, что нам нужно делать.

— Подожди. Куда ехать? — нахмурил брови Митя.

— Как куда? В полис? С этим доктором встретиться, договориться. Пап, ты чего? Эта врачиха нам что, просто так контакт дала? Надо ж не ждать, а действовать. Я в будни учусь, а ты — работаешь. Единственный шанс — выходные. Так что мы будем завтра к нему собираться, кровь из носу. В воскресенье у него точно выходной, а по субботам они работают.

Митя медленно покрутил головой.

— Злат. Но я… я не могу.

— В смысле?! — воскликнула она. — Что значит, не можешь?

— Дочь, извини, — тоном провинившегося ученика начал он, одновременно втягивая голову в плечи. — Я правда, не могу. Мне на эти выходные задали много домашней работы.

— Папа! Ты что несёшь? — возмущённо прошипела Злата. — Какая ещё домашка? Ты что, школьник? У нас мама в больнице! Её на скорой увезли! В реанимацию! Алё!

— Это я её увёз, а не ты! Поняла?! — будучи не в силах сдержаться, чуть не сорвался на крик Митя, но вовремя сдержался, прошипев. — Это я видел её приступ! Это я с ней живу! Это я каждый день замечаю, как она меняется. Я, а не ты! Так что не нужно меня учить!

— Пап, — дочь прижала ладони ко лбу и выпучила глаза, точь-в-точь, как отец. — Погоди… Ты что, действительно не собираешься завтра ехать к этому доктору?

— Собираюсь! Но не в эти выходные! Ближайшие два дня — вообще никак. Что ты, что твоя мать — вы обе понять не можете: если я не выполню работу, то меня уволят. Всерьёз, а не понарошку. И тогда я точно никому и ничего не помогу просто потому, что будет не на что. Как я без денег буду маму лечить, ты об этом подумала? На какие шиши? Это же не шутки! Это реальная жизнь, блин!

Злата ещё несколько секунд смотрела на отца, а потом снова уставилась в окно. Митя хотел было отругать дочь, затем вознамерился продолжить свои объяснения, потом решил извиниться и покаяться, однако только пробормотал себе под нос:

— А всё-таки правильно моя мама говорила: «Одного потешишь — другому не угодишь». Вот оно — наяву: не сделаю работу — уволят, сделаю — с дочерью разругаюсь. И что мне остаётся выбирать? Может, ты скажешь, раз такая умная?

Ответом ему стал лишь мерный гул трамвая, глухо отдававшийся в пошарпанном салоне. Вдоль дороги стремительно мелькали тусклые фонари, иногда попадая в такт монотонному перестуку колёс. Этот ритм — ровный, неумолимый — совпадал с биением сердца, успокаивая и утешая. Его собеседница, похоже, погрузилась в собственные думы, сосредоточенно глядя куда-то вдаль. Они оба не спешили прервать тишину, ибо каждому казалось, что разговор завершился сам собой. Наконец, показалась их остановка, и, не сговариваясь, отец с дочерью одновременно поднялись и вышли навстречу холодному осеннему ветру. Злата бросила на отца беглый взгляд.

— Пап, на улице ветрище такой, а ты без шапки. Как ребёнок, ей-богу.

— Забыл её где-то, — он поднял повыше воротник старенького пальто.

— Держи мою, а я капюшон надену, — не допуская возражения, она сняла с себя желтую зимнюю шапочку с бомбошкой, и, несмотря на его протесты, натянула ему на голову, подхватила за руку, крепко прижалась, тут же почувствовав взаимное тепло и поддержку. Так, шагая по лужам в ногу, отец и дочь отправились домой.

*

Следующие два дня прошли как в тумане. Вернувшись домой поздно вечером, Митя со Златой навели порядок на кухне, после чего уставшая девушка без сил рухнула в своей комнате, той самой, в которой обосновался её отец, а ему самому пришлось расположиться на кухне, поскольку устроить импровизированный кабинет в спальне Виктории он посчитал кощунством. Осторожно, чтобы не разбудить мирно сопящую дочь, Митя притащил свою любимую лампу, вывалил на кухонный стол иски, достал допотопный калькулятор, и без проволочек принялся за работу — за два дня и две ночи ему следовало полностью переделать то, на что до этого ушло три недели.

Заварив большую чашку крепкого кофе, он начал «расписываться», то есть что-либо сочинять, тем самым вводя себя в определённое творческое состояние. Как правило, на это ему требовалось около получаса, и лучшим способом была его любимая «стихопроза» — простые рифмованные фразы, которые он сочинял, практически не прилагая усилий. Вот и сейчас он накидал на чистый листок бумаги первое, что пришло в голову:

«Я у каменного брода на песчаном берегу, провожаю взглядом воду, что искрится на бегу. Ты у каменного брода отгоняешь мысли прочь: впереди не дни, а годы, друг без друга день и ночь. Мы у каменного брода. Берег — наш постылый дом. В нём закрывшись, ждём чего-то; ты на этом, я на том».

Оставшись удовлетворённым этой короткой зарисовкой, Митя со вздохом скомкал листок бумаги, без сожаления выбросил его в корзину, а сам принялся переделывать казавшиеся бесконечными исковые требования.

Банк применял сложный процент, иными словами, проценты начислялись не только на основную сумму долга, но и на всю накопившуюся задолженность. Приходилось скрупулёзно пересчитывать цифры заново для каждого месяца отдельно, что значительно замедляло процесс.

Примерно через два часа утомительной арифметики Митя ненадолго опустил голову на прохладную поверхность стола, надеясь снять усталость. Но незаметно провалился в сон.

Утром его разбудила Златка. Пока он медленно приходил в себя после ночи в неудобном сидячем положении, она деловито приготовила нехитрый завтрак, подкрасила глаза маминой косметикой и даже принарядилась, найдя в шкафу вещи школьных времён, уже ставшие тесными в груди и на бёдрах.

На строгий вопрос отца, куда это она так откровенно вырядилась, Злата решительно ответила, что для убеждения незнакомого мужчины любой симпатичной девушке нужно выглядеть пленительно и неотразимо. Поэтому, уж если она поставила себе такую цель, то достигать оную будет любыми методами, конечно, в рамках приличий и того высоконравственного воспитания, коими её наградили батюшка с маменькой. Услышав такие речи, Митя смягчился и отпустил дочь в полис со спокойной душой, не забыв дать ей на проезд, да на обед.

Оставшись один, он наскоро позавтракал, снова сев за редактуру сотен вычислений, заменяя абсолютно верные расчёты ложными, не соответствующими ни смыслу, ни букве закона. Поскольку юрисконсульт действовал в интересах хитрых и потому довольно обеспеченных кредиторов, желающих ободрать, как липку, недалёких и, следовательно, нищих заёмщиков, его задача состояла в том, чтобы подставлять заведомо некорректные суммы там, где следовало писать истинные.

Сам Митя был таким же обычным человеком, как и эти несчастные жертвы банковского произвола. Глубоко сочувствуя им, страдая от несправедливости и искренне переживая за судьбу каждого из них, он всё же был вынужден своими собственными руками всё глубже топить их в кредитном болоте. Скорбные мысли о том, что каждое написанное слово приближает очередную жертву к финансовой катастрофе, минорным лейтмотивом неслись сквозь массив цифр, процентов и умножений, мелькающих перед глазами юрисконсульта.

Пытаясь избавиться от тягостных дум, Митя вспоминал жену. Но только не ту истеричку, что с безумным взглядом взбивала тесто, стоя на этой самой кухне не далее, чем вчера вечером, а иную — с нежной улыбкой, мягкими руками, смеющимися глазами, нежной шелковистой кожей и со струящимися волосами цвета спелой ржи, игриво щекочущими его лицо, когда она наклонялась, чтобы одарить поцелуем.

Они всегда были счастливы вдвоём, а потом, с рождением Златки, и втроём — молодыми и весёлыми. Но что поделать, время летит, люди меняются, и однажды они стали такими, какие есть. И вроде бы ничего кардинального не произошло, просто постепенно пришло тихое ощущение, будто всё вокруг изменилось: просыпаясь утром, кровать отпускала чуть сложнее, а работа казалась чуть бессмысленней. Время словно замедлило свой ход, давая возможность осмотреться сквозь призму прожитых лет и накопленного опыта. Раньше казалось важным куда-то бежать, торопиться, добиваться успеха, а сейчас, прежде чем сделать что-то, Митя долго думал, действительно ли в этом есть хоть какой-то смысл?

Прошло около десяти лет, а может, и того больше, с тех пор как они почти перестали покидать пределы родного города. Редкие поездки случались, но лишь на один день и то по крайней нужде. Возможно, именно поэтому Митя и не поехал с дочерью в полис — в глубине души ему было страшно покинуть знакомую обстановку, выйти навстречу чему-то новому, непредсказуемому и неконтролируемому. Очевидно, возраст давал о себе знать, хотя ему ещё и пятидесяти не исполнилось.

Эти и сотни других мыслей, переплетаясь, заполняли его сознание два дня и две ночи, периодически погружая в кратковременное забытьё, когда он отключался на час-другой. Единожды покинув дом, сбегав в ближайший магазин за батарейкой для калькулятора, да пакетом молока, остальное время юрисконсульт провёл, почти не вставая с места, без устали пересчитывая требования и переписывая иски.

Наконец, ближе к четырём часам утра понедельника кипа бумаг была подготовлена. И только тогда Митя торжественно сложил документы ровной стопкой, тщательно умылся, завёл будильник, принял горизонтальное положение, моментально отключившись и точно также автоматически проснувшись по первому звонку, мгновенно вскочив, закинул на ходу бутерброд, запив его простой водой, бодро привёл себя в божеский вид, поспешив на остановку, чтобы вовремя успеть на работу.

Он изо всех сил надеялся, что угроза увольнения обойдёт его стороной и ожидал признания своих заслуг: восторженного возгласа, ободряющего хлопка по плечу или хотя бы поощрительного взгляда удивлённого начальника. Однако, уже на входе в офис, столкнувшись в коридоре со своим приятелем Устинычем, Митя оказался немало фраппирован неожиданным известием.

— Дим, ты слышал новость? — тот достал из кармана пачку сигарет, собираясь на перекур.

— Какую?

— Оказывается, наш Антон Бориславыч всё же замутил со своей новой пассией и уехал с ней на отдых. Будет только в среду. Так что три дня у нас лафа! Можно расслабиться и ничего не делать.

— А что насчёт документов для «Бюро взыскания»?

— Не знаю, — почесал затылок Устиныч, выходя на улицу. — Вроде никаких указаний он не давал. Расслабься, короче говоря.

Митя застыл, ошеломлённый — его героический поступок оказался абсолютно не нужен. Никому.

*

Довольный юрисконсульт возвращался после работы с увесистой сумкой в руках, напевая себе под нос какую-то песенку. Если всю первую половину дня он ещё расстраивался и непонятно на кого обижался, то после полудня его душевное состояние резко изменилось. Словно луч солнца пробил тяжелую пелену облаков — стоило бухгалтерии выдать аванс, как плохое настроение моментально улетучилось, а в голове закружилось множество идей. Быстро набросав план действий, он настолько загорелся его исполнением, что еле дождался окончания рабочего дня. И вот, наконец, это время пришло.

За пару суток, что юрисконсульт провёл наедине с документами (и судьбами тех людей, которых они напрямую касались), на улице распогодилось: тучи разошлись, на горизонте алел прекрасный осенний закат, ветер утих, потеплело, а на душе стало немного легче. Так, что он решил пешком прогуляться до дома. По дороге он купил мандаринов, яблок, печенья, сыра и кое-что ещё из списка продуктов, разрешённых пациентам городской больницы, ибо, откровенно говоря, все его планы сводились к одному — скорейшему посещению любимой супруги.

Намереваясь заскочить домой на пару минут, чтобы переодеться (потому что всякое приличное свидание, даже в стенах лечебницы, требует особого подхода), он снова и снова обдумывал подробности будущего разговора. Не зная наверняка, удастся ли им встретиться лично или придётся ограничиться формальной передачей сумки с фруктами через приёмный покой, он всё же лелеял надежду упросить медицинскую сестру пропустить его. Митя тщательно подбирал аргументы — взвешивал каждое слово, продумывал интонации. В его воображении строгая сестра милосердия после долгих уговоров всё-таки сдавалась, скрепя сердце, и разрешала ему увидеть супругу. И он верил в это — всем сердцем, отчаянно, как в чудо.

Но судьба распорядилась иначе — на скамейке у подъезда его ждала… Виктория.

«Это сон?» — мелькнуло в голове. Он замер, глядя на неё, не в силах поверить. Она повернула голову, заметила его — и улыбнулась. Слабо, устало, но так, как умела только она. И все заготовленные слова, все аргументы, все планы рассыпались в пыль.

— Тори! — растерянно воскликнул Митя, с ходу бросившись к своей возлюбленной. — Ты как тут? Почему?

— Я выписалась! Самостоятельно! — она вскочила ему навстречу, раскрыв объятия. — Ой, Мить, ты бы знал, как я соскучилась!

— И я тоже! — Митя крепко обнял её, поцеловал в губы и расцеловал в щёки. — Как это выписалась? Ничего не понимаю! Это сон какой-то?

— Нет! Я настоящая! И я чувствую себя замечательно! Поэтому меня и отпустили! — звонко засмеялась она. — Сказали, что был недостаток витаминов и внимания, и что теперь ни в коем разе нельзя допускать депрессивного состояния, наоборот, надо как можно больше радоваться. Поэтому, смотри, что я купила!

Она выставила вперёд полиэтиленовый пакет.

— А что это? — Митя никак не мог прийти в себя.

— Это? Это портвейн! Да не наш, а португальский!

— Чтобы ты, да купила бутылку? А что за праздник?

— Меня выписали на законную неделю больничного.

— Ого! Поздравляю! А я смотри, фруктов тебе купил!

— Значит, у нас с тобой наконец намечается веселье!

— Торь, но ведь сегодня понедельник. Мы пить будем?