Скорлупа

Растрёпанная Виктория в одном старом нижнем белье, с отрешённым видом месила что-то в небольшой кастрюльке. На кухне царил непривычный бедлам — всё видимое пространство покрывала мука: целая гора её возвышалась на столе, тонкий слой засыпал не только пол вокруг, но и её оголённые плечи, руки, живот и даже лицо. Словно не замечая этого, она с ожесточением орудовала железной ложкой так, что обе полные груди её едва удерживались, чтобы не выпрыгнуть из серого поношенного лифчика. Вокруг царил хаос, которого Митя никогда прежде не видел, впрочем, как и свою супругу в таком состоянии. Тревога и трепет охватили его.

— Торь… Ты что? Ты что делаешь?

Виктория подняла на него настолько безумный взгляд, что он отшатнулся.

— А ты не видишь? Суп из семи этих… ингредиентов. Четыре покрошены, остальные так брошены. Тут и хвост, и чешуя — а не выходит ничего!

Виктория громко фыркнула с безумным видом, продолжая вещать истеричным тоном, буравя его острым, но одновременно отрешённым взглядом. При этом она ни на секунду не прекращала взбивать какую-то жидкую массу — это монотонное, почти механическое движение выглядело гротескным на фоне бушующих эмоций.

— Главное, зашла после работы в магазин. Купила картошку. Думаю, Златка же приедет. Пирогов ей настряпаю домашних, как она любит. Начала чистить — вся гнилая. Сверху ещё пойдёт, а середина — гниль одна. Тогда капусту достала из холодильника. А она уже потемнела. Перемёрзла. Всё в ведро. И картошку, и капусту. А я уж и тесто замесила, дрожжи добавила. Ждала–ждала, и ничего. Не всходит и всё. Смотрю, у них срок годности закончился. И запах от теста такой кислый стал, мыльный. Всё испортила. Тоже выкинула. Решила бисквит сделать. С вареньем. Сахар есть, яйца есть. Только начала белки взбивать — Златка позвонила. Я ей сказала, что мы стиралку не купили. Она говорит, так я тогда и не приеду. Зачем, мол? И всё. Трубку положила. Я психанула, ну и запулила кружкой в стену. Да снова за тесто. А я вот сейчас взбиваю его, вбиваю, а сама думаю — и, действительно, зачем мне это? Пироги. Картошка. Бисквит. Жизнь эта дурацкая. На какой чёрт мне это всё надо, Мить? Для чего мне? Для кого? Может, а пошло оно всё к чёртовой матери, а?

Виктория всхлипнула, обмякла и выпустила из рук кастрюлю — та с грохотом упала сначала на стол, а потом на пол, перевернулась вверх дном, тут же образовав неровную лужу, мгновенно растёкшуюся по линолеуму. Не обращая на неё никакого внимания и не отрывая взгляда от обескураженного супруга, взирающего на происходящее с неподдельным ужасом, она подняла пальцы к вискам:

— И башка сегодня весь день — будто сверлит кто-то. Вж–ж–ж, вж–ж–ж, вж–ж–ж — из одной косицы в другую. И от всего воняет. Невозможная вонь кругом! И от капусты, и от картошки, и от теста. Варенье — и то воняет. И от меня, от меня тоже, — Виктория принюхалась к подмышке, брезгливо сморщив лицо. — Фу! Может, это даже хорошо, что Златка не приехала, а то сказала бы, что мать засранка. Стирать бросила. Прибираться бросила. Везде бардак. Одна она молодец! Уехала, на всех наплевала. Не купили стиралку? Ну и чёрт с вами! На кой тогда приезжать? Пусть мать после работы на неё батрачит! Пусть готовит пироги, а потом в мусорку выбрасывает. Пускай! Не моё — не жалко! — и вдруг, брызжа слюной, она рявкнула и ударила пяткой в пол так громко, что Митя вздрогнул. — Неблагодарная!!!

Он не знал, что сказать и как остановить супругу, поскольку, несмотря на все предыдущие скандалы, ещё ни разу не видел её в подобном состоянии: лицо, шея и даже грудь налились пунцовым цветом, мышцы шеи напряглись так, что натянулись жилы. Словно вырвавшись из короткого оцепенения, задрожав всем телом и щёлкнув зубами, Виктория кинулась к серванту, распахнула дверь, вытащила огромную фарфоровую салатницу и с размаху хлобыстнула ей по столу так, что осколки разлетелись по всей кухне, а некоторые впились в запястья хозяйки. Но, казалось, она даже не обратила на это внимания; тяжело дыша, обернулась к мужу с каким-то странным звуком «й-и-и», уголки губ поползли вниз, а брови, наоборот, вверх, придав лицу удивлённо–жалостливый вид.

Митя замер: движения жены вдруг стали неровными, прерывистыми — она едва не оступилась, будто не чувствовала опоры под ногами. Руки мелко дрожали, пальцы непроизвольно подёргивались, пытаясь ухватить что-то в воздухе.

— И тебя нет! Ты-то где был, Мить? Мне ведь, кроме тебя, некому пожалиться. А тебя всё нет и нет, нет и нет. Я уже всю икру выметала. Не знала, что и думать. Тебя нет, Златки нет. Это всё мне одной что ли надо? Или это вообще уже никому не нужно?

— Торь, да я… Меня на работе задержали, — нерешительно ответил Митя.

— Ах, на работе, — удручённо покивала она. — Понимаю, работа. Хотя… Ну её, эту работу. Чтоб ей сгинуть. Чтоб ей синим пламенем сгореть. Потому что я так больше не могу, Мить, ты понимаешь? Я не могу! Я не могу больше… — шёпотом произнесла она. По щекам её тут же хлынули чёрные, испачканные в туши слёзы, а под носом что-то заблестело. Не замечая влагу, Виктория произнесла сдавленным голосом: — Я правда… Давай завтра съездим на дачу, а? Давай хоть куда-нибудь уедем из этих четырёх стен? Хоть на пару дней. Мить? Я не могу больше так жить!

Он хотел было шагнуть к ней прямо по луже и рассыпанной муке, обнять, крепко прижать к себе и успокоить, но, услышав о выезде на дачу, да ещё на все выходные, сразу замер, будто кто-то толкнул его в грудь. Понимая, что любая поездка невозможна ни под каким предлогом, он в оцепенении делал мучительный выбор: сказать об этом сейчас или перенести на потом. Рассуждая логически, предпочёл вынести весь ужас скандала сразу, за один день, а не растягивать его ещё и на завтра. Закрыв глаза и прошептав про себя: «Одного потешишь — другому не угодишь», он произнёс безжизненно:

— Тори, дорогая, мы не можем уехать. Я удручён этим, но… Но мне надо работать. Все выходные. Просто меня заставили…

— Ты что? Ты правда взял работу на дом? На все выходные? — выдохнула она с недоверчивым выражением лица, не в силах осознать и принять его слова. — Ты правда взял? Но ведь я тебе говорила. Я же просила тебя, Мить… Я же просила…

Вдруг её покачнуло. Чтобы не упасть, она вцепилась в край стола. Её кисть дрожала, совершенно отказываясь слушаться хозяйку.

— Неужели? Неужели вам… вам настолько на меня наплевать? Неужели после всего? После всех этих лет, после заботы? И Златке. И тебе. Неужели я вообще–вообще для вас ничего не значу? Неужели всё настолько бессмысленно?

— Торь, Торь… Погоди. Я тебе сейчас объясню. Ты всё не так поняла.

— Ты? Мне? Объяснишь?! — голос её задрожал, быстро набирая силу. — Ты мне хочешь сказать, что я тебя не поняла? Ты послал меня к чёрту с моими просьбами. Ты открыто на меня наплевал! И Златка тоже! Вы оба наплевали на меня! И после этого ты мне объяснить ещё что-то хочешь? Я для вас кто? Кто, я спрашиваю?! Никто?! Да я на вас всю жизнь свою угробила, чтобы вы вот так ко мне? Да пошли вы к чёрту! Пошли вы оба! Ненавижу! Я вас ненавижу! Провалитесь вы! Скотины!

Оттолкнувшись от стола с такой силой, что тот едва не упал, она бросилась на супруга. Митя успел лишь отшатнуться и, как в замедленной съёмке, увидел, как тело её покачнулось, а лицо из злобного превратилось в удивлённое.

Левая нога Виктории подкосилась, всё тело начало заваливаться на одну сторону, она успела ещё сделать неловкий шаг правой ногой, по инерции понеслась вперёд, изо всей силы врезавшись головой прямо о бетонную стену, отчего её перевернуло в падении, и она рухнула на пол, ударившись спиной и затылком, неестественно подвернув ноги.

Митя в панике наблюдал, как глаза её закатываются, рот открывается в беззвучном крике, кожа быстро приобретает оттенок рассыпанной по полу муки, а тело обмякает, словно расплываясь навстречу луже, вытекающей из перевёрнутой кастрюли.

Он резко отшатнулся, неосознанно сделав несколько шагов назад, подспудно ощущая, как внутри его что-то надломилось, — как будто мощный порыв ветра сломал хрупкую веточку, безвозвратно обрывая связь с прошлым.

И тогда он заорал во всё горло.

*

— Что с ней? Ну скажите уже! — Митя прижал руки к груди, умоляюще глядя на бородатого врача в белом халате, что-то записывающего неразборчивым почерком на медицинском бланке. Его возглас глухо пронёсся по длинному коридору приёмного покоя, испуганно затихнув где-то возле двери, за которой и находилась его благоверная.

— Мужчина, я вам повторяю: как только будет хоть какая-то информация, вам сообщат, — недовольный усатый врач даже не взглянул на Митю, продолжая занятие, которое казалось ему гораздо более важным, чем утешение взволнованного мужичка, до боли в сердце переживающего за жизнь самого близкого ему человека. — Я вам уже говорил, что улучшения пока нет, состояние тяжёлое, но стабильное. И больше я не знаю, что с ней. Я же не дежурный врач. Сегодня Светлана Степановна на дежурстве. Поэтому все вопросы к ней.

— Так она не выходит в приёмный покой, а внутрь не пускают. Помогите, а? — жалостливо съёжился Митя, чувствуя себя маленьким и беззащитным перед профессиональным равнодушием.

Но тот ничего не ответил, размашистой подписью подписал бланк, сунул бумаги в окошко и, чеканя шаг, скрылся за заветной дверью. В длинном коридоре приёмного отделения вновь остались трое: полная медсестра с сонными глазами, растерянный Митя Осилин, да спящий на кушетке пьяный мужик с неровной резаной раной на щеке, криво зашитой чёрными нитками, по которой на пол медленно стекала и капала тёмная жидкость, мало напоминающая кровь.

Не получив никакой помощи от врача, Митя в очередной раз обратился к осоловелой белобрысой медсестре неопределённых лет, явно желающей поскорее закончить смену — и на этом всё.

— Может, всё-таки вы, девушка, а? Миленькая! — Митин голос дрогнул. — Я тут уже два часа сижу, а врач ничего не говорит, что с ней?

— Мужчина-а, — соизволила ответить дамочка, получившая должность, позволяющую ей, порой, чувствовать невероятное превосходство над несчастными посетителями приёмного отделения первой городской больницы. — Вам же всё ска-азали. Светлана Степа-ана нынче дежурит, а не он. Чё непонятного та?

— Может, можно позвонить дежурному врачу?

— Нет. Вы лучше домой поедьте, не мельтешите тут!

— Да как же я домой пойду, не зная, как она? Да вы что!

— Тогда вон туда, — показала она пальцем вглубь коридора.

— Что? — тут же обернулся он, пытаясь разобрать, куда она ткнула.

— Вон, видите, скамейка стоит. Садитесь на неё и сидите. Вас вызовут.

Митя прижал ладони к лицу и, не отвечая, направился, куда ему указали.

Плюхнувшись на жалобно заскрипевшее сиденье, он, нервно хрустя костяшками пальцев, приготовился терпеть невыносимую муку неопределённости. Время для него поползло с черепашьей скоростью, словно каждая минута взбунтовалась, решив течь как можно медленней, дабы усугубить и без того отчаянное положение бедного Мити, в то время как он места себе не находил: то порывисто вскакивал, вышагивая по коридору, то бессильно оседал, сдавливая ладонями пульсирующую безумными мыслями голову и судорожно раскачиваясь всем телом. Жизнь его полностью выдохлась, а перспективы и планы бесследно испарились, оставив после себя лишь осадок мутной безысходности. В какой-то миг он почувствовал себя частью унылой больницы — старой облезшей стеной или серым пятном на окне, ничего не значащим и никому не нужным. Бессмысленность бытия, бестолковость судьбы, бесплодность попыток съедали его волю и разум, не оставляя никаких надежд. Состояние глубокой удрученности поглотило его, окунув в пространство без выбора. Казалось, что это мучение никогда не закончится.

Однако всему приходит конец.

*

— Папа! — раздался крик со стороны входа в приёмное отделение больницы.

Митя сразу же встрепенулся.

К нему бегом кинулась Злата.

Единственная дочь и гордость.

— Бахилы-то, бахилы забыла! — напрасно заверещала медсестра в окошке.

Не слушая её, девушка сразу рухнула в объятия отца, горько разрыдавшись.

Он даже не успел её разглядеть.

Она уткнулась ему в плечо, дрожа.

Митя крепко обнял дочку, погладив.

— А ну, не реви! — он сразу пришёл в себя, найдя опору для дальнейшей борьбы.

В его голосе прозвучала твёрдость. Митя распрямился. Сурово свёл брови вместе.

— Ну что, как она? — отпрянула Злата.

Размазывая слёзы, вытерла лицо.

Отец стойко покивал головой.

— Всё нормально! Держится. Всё у неё будет хорошо, ты не волнуйся. Она крепкая.

Злата, прислушавшись к нему, поморгала ещё детскими, доверчивыми глазищами.

— Что с ней, пап? Что случилось?

— Да голова закружилась, упала.

— Ну, то есть ничего серьёзного?

— Конечно! Сейчас ей просто укольчик пульнут, и домой отпустят. Бегом побежит!

— Пап, я так испугалась. Домой пришла, а там такой трам-тарарам. Всё раскидано.

— Она пироги хотела поставить…

— Всё в муке и тесте, в осколках…

— Стол упал, всё на пол слетело…

— Я к тёте Маше. Она, говорит, видела в окошко, как маму твою на скорую грузили.

— Так, конечно, я ж сразу вызвал, через семь минут приехали, укол воткнули и сюда.

— Пап, а как получилось, что вы...

— Осилин! — вдруг раздался зычный голос медсестры. — Вас Светлана Степа-анна зовёт. А вы, девушка, ну-ка бахилы одевайте. А то ишь чё, повадились.

Митя тотчас кинулся на крик, даже не вспомнив про оставленную на кушетке шапку. Златка поспешила вслед, хватая на ходу бахилы из картонной коробки.

*

— Что могу сказать: у пациентки выраженная гематома — ударилась она серьёзно. Состояние средней тяжести, но все жизненно важные показатели в норме: давление, пульс, сатурация. Сделали ЭЭГ — без патологий. А вот кардиограмма зафиксировала нарушение сердечного ритма.

Светлана Степановна, привлекательная женщина среднего возраста, оторвалась от бумаг, взглянув на Митю из-под строгих очков. Её взгляд задержался на нём чуть дольше, чем требовалось. — Кровь взяли — очень низкий гемоглобин. У неё, случаем, месячных не было недавно?

— Мне кажется, нет. У неё сейчас вообще всё... Нерегулярно.

— Ну, это естественно. Возраст-то приближается к пятидесяти.

Митя переглянулся со Златой, сидевшей чуть в стороне, на кушетке, пока врач задумчиво листала результаты анализов, покусывая губу. Его пальцы непроизвольно теребили пуговицу на рубашке — он ловил каждое её движение, отмечая, как она держит ручку, как слегка наклоняет голову, вслушиваясь в ответы. Наконец, врач оторвалась от документов. В какой‑то момент их взгляды встретились — и Митя поспешно отвёл глаза, почувствовав, как по спине пробежал странный трепет.

— Раньше я бы назначила вам КТ, но она у нас уже пару месяцев не работает, а во второй городской больнице аппарат ещё в прошлом году увезли на ремонт — и с концами. Так что, увы, без томографии. Как вы, наверное, знаете — запчастей нет. Наши инженеры что-то пытаются придумать, но, к сожалению, безуспешно. Вот аппаратура и летит. Я уж о МРТ и не говорю, сегодня это роскошь. — Она ушла было от темы, но сразу вернулась. — Так о чём я?

Светлана Степановна задумалась, машинально накручивая прядь волос на палец.

— А! Именно поэтому я, к сожалению, не могу с уверенностью сказать, что именно с ней случилось — для этого всё же обследование нужно. Но визуально она в порядке и полностью пришла в себя. Я с ней разговаривала, все рефлексы в норме, чувствительность и координация движений тоже, она полностью владеет телом и речью, так что это, вероятнее всего, не инсульт. Но! — она выразительно подняла вверх палец с намотанным на него локоном, и на мгновение её глаза встретились с глазами Мити. Он снова смущённо опустил взгляд. — Возможно, переутомление на фоне низкого сахара и гемоглобина. Ничего, кстати, необычного в её поведении не замечали?

— Н-нет, — неуверенно проговорил Митя, почему-то не в силах оторваться от того, как она играет с волосами. Его ладони слегка вспотели, и он незаметно вытер их о брюки.

— Может быть, изменения в характере? Может, стала более вялой или, наоборот, агрессивной? — заметив, что посетитель не сводит с неё глаз, Светлана Степановна поспешно прекратила своё непроизвольное занятие.

— Ну да, ну да, — скороговоркой ответила за отца Златка, ввязавшись в разговор. — Раздражительной! И нервной! Сто процентов! Да, пап? Да?

Митя, конечно, не хотел выносить сор из избы, но вынужден был кивнуть, кисло улыбнувшись. Его плечи поникли, а взгляд метался между Златой и врачом, в поиске поддержки.

— Тогда, возможно, переутомление. Плюс осень на дворе — депрессия у людей в такое время года. Солнца уже две недели не было — что вы хотите? Побольше гуляйте, даже если дождик, ничего страшного. Витаминчики попейте. Кушать не забывайте. И любите друг друга — вот мой совет. Тогда будете жить долго и счастливо. Ну, — она захлопнула медицинскую карточку, заканчивая разговор, — ещё вопросы есть?

— Да, — робко кивнул Митя. — Светлана Степановна, извините, но что нам дальше делать?

— Что делать? Пациентку я перевожу в отделение, пусть выходные полежит. Капельницы ей поставим, глюкозу поднимем, железо. А в понедельник на обходе решим — оставим на недельку или выпишем. И снова заживёте, как раньше. Главное — делайте всё возможное, чтобы она не волновалась, поскольку в теории это может усилить нейродегенеративные процессы. Старайтесь угождать, помогать и ни в чём ей не отказывать. Всё понятно? — врач приподнялась с кресла, поправив халат на бёдрах, давая понять, что аудиенция закончена.

— Ага! — вскакивая с кушетки, улыбнулась Златка, довольная, что мама, скорее всего, действительно переутомилась и после пары капельниц пойдёт на поправку.

— Нет, — растерянным от волнения голосом возразил Митя и упрямо помотал головой, не собираясь уходить. Ужас пережитого всего несколько часов назад придал ему силы, заставив превозмочь обычную робость. — Мне не совсем понятно.

— Что именно? — нахмурилась Светлана Степановна.

— Вы сказали, что только аппаратура сможет установить, что там у неё?

— Да, это так. И что? — удивилась врач, снова усаживаясь.

— Так назначьте её на эту аппаратуру. Пусть проверят. А вдруг что-то серьёзное?

— Вот чудак-человек! Я же вам сказала, что в городе только два КТ осталось. И оба сломаны. А на МРТ сейчас очередь на два года вперёд расписана. Так что…

— А может, нас можно без очереди направить? — настойчиво продолжал Митя.

— Пап, да ладно тебе… — легкомысленно махнула Златка, дёргая отца за рукав.

— Нет, не ладно! Не ладно! — охрипшим от волнения голосом воскликнул Митя. — Я хочу, чтобы мою жену проверили от и до. Чтобы обследование было полным, а не поверхностным. Я требую, в конце концов!

— Ну, знаете, — начала было врач.

— Знаю! Я юрист и свои права хорошо знаю! — он поджал трясущиеся губы. Его уши предательски покраснели. — Выясните, что с моей женой. Досконально. И, желательно, безо всякой очереди!

Злата ошеломлённо уставилась на отца, привыкшего покорно соглашаться со всеми невзгодами судьбы. Но сейчас, несмотря на дрожащие руки, он шёл наперекор собственной нерешительности.

— Уважаемый, — произнесла Светлана Степановна с нотками металла в голосе, но и с явным уважением, будто в глубине души оценила его упорство. — У меня тут не частная клиника, а обычная больница! Говорю же, на МРТ очередь на два года вперёд. Это я не фигурально выражаюсь, а реально. И все хотят попасть вне её. Но мест нет. Кто-то там по блату проходит, но…

— А-а-а! Я всё понял, — мелко закивал Митя. — Вам нужны деньги? Так бы и сказали. Сколько? Сколько вам нужно?

— Да как вы смеете?! — поджала губы врач. — Это уже ни в какие ворота не лезет! Вы мне что, взятку предлагаете? В моём же кабинете?

— Нет-нет, что вы! Вовсе нет, — заторопился Митя, на ходу вспоминая соответствующие санкции из уголовного кодекса, но тут же выкрутился, — Я уточняю, есть ли такая услуга в больнице? И сколько она стоит? Вот и всё. Больше ничего не имею в виду.

— Ну, конечно, так я вам и поверила, — всё же умерила пыл Светлана Степановна, поправляя очки. — Какая может быть услуга, если один МРТ остался в городе, — и то делают по одной томографии в день, иначе аппарат перегревается? Вот потому и очередь такая. У него период эксплуатации не более пятнадцати лет, а он вон сколько работает. Искренне сожалею, но я бессильна! Грубо говоря, всё, что я могу — это прописать клизму, хотя вряд ли она кардинально изменит ситуацию.

— Я, конечно, всё понимаю, но неужели больше вообще ничего нет? — уточнила Златка, удивлённая упорством отца и поэтому решившая прийти ему на помощь.

— У нас? Нет.

— А где есть? — уцепился за ответ Митя.

— В полисе. Хотя и там с ними не густо. Тоже всего два томографа. Вернее, три. Один в госпитале, а второй в частной клинике. Но на первый такая же огромная очередь, если не больше, а в клинике, я тут недавно узнавала, стоимость — космос! Не знаю, как вам, а мне нужно год не есть и не пить, чтобы заплатить. Так что, увы, но данная ситуация вне моей компетенции.

Она устроилась поудобнее, показывая всем своим видом, что больше ничем не может помочь.

— И что, больше нет никаких вариантов?

— Почему нет? — наигранно удивилась она. — Езжайте вон, в столицу. Правда, там ещё дороже и ещё дольше, но вы, как юрист, свои права знаете и, наверняка, добьётесь чего-то. Правда, потратите кучу денег, времени и нервов, и себе, и другим людям, но добьётесь, я за вас уверена. Вон вы какой… Смелый.

Высказавшись, Светлана Степановна отвернулась к окну, давая понять, что их общение теряет смысл. Потрясённый Митя лишь беспомощно кивнул, на слабых ногах поднимаясь со стула, осознав, что тут ему никто не поможет.

— Ну, погодите, — не собиралась сдаваться Злата, вдохновлённая упорством отца. — Вы сказали, что в полисе три томографа. А рассказали о двух. А третий-то где?

— Этот в научном учреждении, — отмахнулась врач. — Там, где мозг изучают. Он предназначен исключительно для научных целей.

— То есть, там всё же могут проверить? — тут же ухватилась Златка.

— Нет-нет! Для анализов он не предназначен, и не пытайтесь.

— Ну откуда вы знаете? Может, можно?

— Уж я-то знаю, поверьте! У меня там сокурсник работает.

— Ну и что?

— А то, что мы с ним тогда долго разговаривали об этом на встрече выпускников. Конечно, я ему задала этот вопрос, у меня же тоже есть желание помочь… Думаете, у меня за пациентов душа не болит? Думаете, мне не хочется помочь каждому? А чем? Я попыталась, но он ответил, что это невозможно. Прибор редкий, поэтому используют его исключительно для науки. — Светлана Степановна поправила браслет на запястье. — Так что вариант — или сюда вставать на очередь, или в полисе. Ещё вопросы? — она в упор посмотрела на Злату.

— А может, вы дадите нам его контакт?

— Чей? — заморгала врач.

— Ну, вот этого знакомого.

— Саши? — она опешила. — Нет, конечно!

— Ну, а что вам, жалко что ли?

— При чём тут жаль, не жаль?

— Дайте его телефон, мы у него спросим?

Светлана Степановна поднялась со стула, демонстрируя стройную фигуру.

— Мне кажется, что вам пора.

Повисло тягостное молчание.

Каждая секунда казалась длиннее предыдущей, постепенно превращаясь в невыносимую пытку. Наконец Митя шумно выдохнул, прижимая ладони к груди, будто пытаясь удержать распирающее изнутри отчаяние.

— Вы уж меня извините, что я так сильно к вам придирался. И Златку простите. Честное слово, мы не со зла. Мы просто… У нас она одна. И кроме неё, никого нет. Но с ней что-то происходит, понимаете? Она, — Митя облизнул пересохшие губы, — она меняется, вы же правильно говорите, а я… а мы не знаем, что делать. Что-то внутри неё прогрессирует, медленно, но верно. То у неё припадки. То истерики. Слабость по несколько дней такая, что едва на ногах удержится. И вот она уже упала, чуть голову себе не разбила. Больше часа без сознания…

Его голос дрогнул:

— Я пока скорую ждал, рядом сидел, держал за руку — а она холодная, и пальцы то сжимаются, то разжимаются сами собой. Это очень страшно. И чем дальше, тем хуже. Каждый новый приступ ужаснее предыдущего. Я боюсь того, что будет через месяц или через год. И я не понимаю, что делать, и вы нас не понимаете!

Златка слушала отца, открыв рот. Она впервые слышала о том, что мать настолько больна и её состояние ухудшается.

— Да что вы такое говорите! Это я-то вас не понимаю?! — воскликнула Светлана Степановна, резким жестом сняв очки. Судя по звенящему голосу, обвинение в бесчувственности больно ударило по её самолюбию. — Вы, вообще, соображаете, что говорите? Я дежурный врач в неотложке! У меня таких как вы — каждый день! И мне приходится всем им говорить, что здесь я бессильна! Не им, так их близким! А у меня тут умирают через день, да каждый день! Но я ничем не могу помочь! Ничем! Нет ни лекарств, ни приборов. Вот, витаминки, да аскорбинки — как хочешь, так и лечи! А потом такие, как вы приходят, и начинают: «Я юрист, а я экономист», — передразнила она. — А я чем ей томографию сделаю, градусником?