Скорлупа

Год за годом рутина выстраивала вокруг немолодой воспитательницы монолитную стену — без просветов, позволяющих хоть изредка видеть окружающий мир, и даже без дверей, через которые можно вырваться на свободу. Хуже всего, что преграда постепенно становилась всё выше и толще, неумолимо сужая и без того тесное пространство.

Просыпаясь по будильнику в пять часов утра, она с трудом заставляла себя отрывать голову от подушки, торопливо завтракала в полном одиночестве перед тем, как отправиться навстречу колючему ветру, чтобы успеть на дребезжащий автобус с хрипящей коробкой передач и надрывно воющим двигателем. Ежедневно равнодушный транспорт вёз её туда, где она терпеливо дожидалась окончания рабочего дня лишь для того, чтобы вновь вернуться домой опустошённой и лишённой желания заниматься чем бы то ни было, кроме приготовления ужина и скорого погружения в спасительную темноту сна.

Перед Викторией стоял выбор: либо восстать против однообразия, разрушая собственноручно возведённую крепость, либо смириться с неизбежностью, принять реальность и попытаться построить на её основе хоть что-то, напоминающее устойчивое сооружение — то, что придаст жизни хотя бы видимость стабильности. Она выбрала второе и, засучив рукава, принялась возводить фасад успешной карьеры.

Виктория пожертвовала педагогическим призванием ради чего-то более материального. Заполняя рабочий календарь планами, отчётами и заданиями, она постепенно отдалялась от сути профессии, успокаивая себя мыслью, что время проб и ошибок осталось в прошлом — теперь это не про неё. Важнее стали внутреннее спокойствие, уверенность в завтрашнем дне и ощущение востребованности — пусть даже ценой способности надеяться и радоваться.

Тори держалась за привычное, как за опору, а Митя всё ещё мечтал вырваться туда, где оставалось место для мечты. «Разве она не видит, что эта стабильность высасывает жизнь? — думал он. — Или видит, но боится признаться себе в этом?»

Не находя ответов на вновь и вновь возникающие вопросы, Митя с таким остервенением взялся за кастрюлю, что обшарпанная посуда жалобно застонала.

— Ми-и-ить? — со смехом прервала его размышления супруга. — Ты о чём таком серьёзном задумался, что аж напрягся? Смотри, не пукни от натуги.

— Да я так, — хмыкнул он, неохотно отпуская навязчивые мысли, что цеплялись за сознание, возвращаясь снова и снова, будто требуя выхода. — Думаю, как выходить из ситуации. Может, на выходных взять работу на дом, а?

— Нет! — резко выпрямилась Виктория, сдвинув брови. Её глаза сверкнули гневом. — Я тебе уже миллион раз говорила и ещё раз повторю — никакой халтуры в выходные дни я дома не потерплю! Мы с тобой и так видимся пару часов в день. Ещё не хватало, чтобы ты субботу с воскресеньем за бумажками своими провёл! В конце концов, к нам дочь придёт, так что давай-ка снова побудем вместе. Чёрт с ней, с этой стиралкой, купим как-нибудь потом. Семья главнее, да ведь?

— Тори, да пойми… — нерешительно обернулся он к супруге, но, увидев грозное выражение её лица, внезапно передумал возражать. — Для меня — да! — совершенно серьёзно подтвердил Митя, посмотрев ей прямо в глаза. — Для меня вообще, кроме вас со Златкой, нет ничего важнее. И никого.

— Вот видишь, — с нежностью ответила она, разгладив морщины на лбу. — Да садись уже ко мне, чего ты там застрял? Давненько мы вместе так не сидели, не болтали. Мне ведь, кроме тебя, и поговорить-то по-человечески не с кем.

Митя повиновался, тут же выключив воду и вытирая руки о фартук.

— Как не с кем? А с Маринкой?

— С Маринкой, — с досадой фыркнула Виктория. — Вчера встретила эту вертихвостку у остановки — идёт, понимаешь, под ручку с очередным ухажёром. Поздоровалась с ней, а она только кивнула и дальше пошла, как будто мы вовсе не подружки, а чёрт пойми кто. А ведь мы не виделись уже месяца два, не меньше!

— Всё с ней понятно! — отмахнулся Митя. — Как мужик появляется, так она никого знать не знает, никому не звонит и ни до кого ей дела нет. Ой, бабьё!

— А как разбежится, так потом снова ко мне прискачет, — подтвердила супруга. — Опять будет до ночи выть и слёзы лить. Что я, её не знаю?

— Как пить дать.

— Я вот этого понять не могу. Ты или дружи с человеком, или нет, или одно из двух. А мне какое дело до их отношений, так ведь? Ну нашла ты мужика — так я только рада. Какого чёрта делать вид, что ты меня не замечаешь?

— Ой, — поморщился он. — Не обращай на неё внимания. Опять через месяц разбежится и начнёт свою старую песню, что её бросили, а она по всем соскучилась. Что она тебя любит, и меня любит, и без нас ей ни дня не прожить. Помнишь, как тогда? Я даю стопроцентную гарантию, что…

— Мить, да чёрт с ней, с Маринкой! Нашёл, кого вспомнить! Что нам, поговорить, больше не о чем? — ни с того ни с сего гаркнула Виктория, навалившись локтями на стол. — Я, может, по тебе соскучилась. Вот что нужно обсуждать! А то Маринка, Маринка! Заладил, одно и то же. Поговорить ему больше не о чем — только о Маринке своей!

Митя уязвлённо промолчал, теребя край потрёпанной пластиковой скатерти.

— Наша семья — вот что важно в первую очередь! — назидательно произнесла Виктория. — А то вроде вместе живём, но такое впечатление, что всё у нас как-то параллельно. Совсем друг с другом не разговариваем. Даже не обнимаемся! Спрятались каждый в свою скорлупу и только иногда вылезаем наружу, чтобы обсудить какие-то мелочи, а потом снова втискиваемся обратно.

Он беспомощно пожал плечами, подыскивая слова. В глубине души Митя и сам порой испытывал нечто похожее, однако вслух произнёс совсем иное:

— Так, а что говорить? У тебя ничего не происходит, у меня каждый день одно и то же. Нет тем для общения. К тому же…

— Значит, надо их находить! — оборвала его жена, наклоняясь ещё ближе. Голос её звучал настойчиво и требовательно. — Говорю же, мы существуем, как эти уже… как соседи. Иногда я чувствую себя лишним элементом в твоей картине жизни. Честное слово, порой хочется окно открыть и завыть во весь голос! Ну правда, Мить! Как Златка уехала, у меня всё больше стало складываться впечатление, что она — это всё, что нас связывало. А без неё мы как будто сами по себе. Разве ты сам не видишь?

— Нет, — отводя глаза в сторону, несмело буркнул он. — Я так не думаю.

— А я — думаю! — с нажимом ответила она. — Я — думаю!

— Это ты, а это я. Мы с тобой всё же разные люди.

— Ах, разные? — воскликнула Виктория, и взор её тут же погас. Она отрешённо отвернулась в сторону. — Может быть, ты и прав — в этом всё и дело, что разные.

Митя понял, что ляпнул что-то неуместное, однако никак не мог уловить, в чём заключалась оплошность. Знакомое ощущение сдавило грудь — такое же он испытал однажды, заблудившись в густом лесу. Поначалу это не казалось опасным, наоборот, появился лёгкий азарт приключений. Но постепенно, всё глубже погружаясь в чащу, волна за волной накатывала неприятная тревога — именно такая сейчас и охватила его.

— А если в выходные на дачу съездить, пока тепло? Печку натопим, под два одеяла залезем, обнимемся и, глядишь, согреемся, — с внезапной надеждой предложила она.

— Ой, нет, не люблю дачу осенью. Пусто всё и голо там, — поморщился он.

— Ну так давай тогда вообще продадим её к чертям собачьим? — опять вспыхнула супруга гневом. — На кой чёрт она нам нужна? Только налоги за неё плати.

Митя насупился. Небольшой садовый участок с четырьмя сотками земли достался ему в наследство от матери. Несмотря на довольно запущенное состояние, он искренне любил свою дачу и считал её бесценной — как воспоминание о маме и своём счастливом детстве. Поэтому он едва сдержал колкий ответ: «Ты купи её сначала, а потом продавай», но проглотил слова, спрятав обиду в глубине души.

И снова Виктория почувствовала его состояние, но истолковала его по-своему. Стараясь погасить зарождающееся недопонимание, она предложила ему ласковым голосом, мягко коснувшись его ладони:

— Мить, так может, мы хотя бы сегодня вместе ляжем? А то ты как ушёл в Златкину комнату, так там и сгинул.

— Так это я специально, чтобы тебя не тревожить. Мы же договорились! —отстранился он от неё, уходя в глухую оборону. — Ты ведь сама велела не мешать тебе.

— Да, но я не говорила, что надо туда ещё и одеяло с подушкой перенести и всё своё время там проводить! — всплеснула она руками. — Я с весны одна сплю, между прочим! А мне обнять тебя хочется. Прижаться. Поцеловаться.

— Да что мы, подростки какие-то? — возмутился Митя. — Обнимашки, целовашки — что за детский сад?

— А я, знаешь ли, не об этом. Я, может, имею в виду более тесные отношения, — Виктория неосознанно сдёрнула с коленей полотенце, оголив бёдра. — Между прочим, супружеский долг никто не отменял, если что! Мы с тобой ещё не такие древние, чтобы по полгода этим не заниматься.

— И откуда ты полгода взяла? — выпучил глаза Митя. — Вот недавно же было. Помнишь, в ванной?

— Месяц назад, Митя! И то на пять минут!

— Отлично! Давай вести учёт, где, когда и сколько длилось! Мне вообще-то не двадцать лет!

— Ну и не семьдесят! Тебе ещё пятидесяти нет!

— И что теперь? Нужно, как кролики, это самое?

— Я и не говорю, что надо каждый день. Мне и самой не до этого. Но хотя бы лечь в постель со мной ты можешь? — уже не сдерживая своего раздражения, воскликнула Виктория.

— Торь, может, потом об этом поговорим, а? — Митя судорожно сжал кулаки под столом. — Антон Бориславыч попросил подготовиться к большому судебному процессу, мне надо все документы проверить и перепроверить. Так что сегодня — никак. Сейчас сяду — и до поздней ночи. Я этим, кстати, и занимался, когда ты пришла. Вон, свет до сих пор горит и документы лежат. И хотел тебе сказать…

— Послушай лучше ты меня! — в сердцах воскликнула Виктория, и Митя ощутил, как внутри него всё мгновенно сжалось от предчувствия надвигающегося шторма. — Мне всё это чертовски надоело! Понял?!

В кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов и далёким гулом за окном. Мерно капала вода из крана, отсчитывая мгновения до грядущего перелома.

— Тори, ну пойми, — чуть не взмолился он, не дожидаясь, пока она распалится настолько, что остановить её будет совершенно невозможно. — Не я же принимаю решения, в конце концов.

— Хватит! — она хлопнула ладонью по столу так, что ложка подпрыгнула и звякнула о кружку. — Задолбали! И ты! И этот твой Антон набитый!

— Тори, послушай…

— Нет!

Виктория яростно скомкала полотенце, с силой отшвырнула в сторону и, не глядя на мужа, вскочила с места, бросившись к двери неожиданно нетвёрдой походкой — словно отсидела ноги. На пороге она резко замерла, покачнувшись и вцепившись в косяк с такой силой, что пальцы побелели от напряжения.

Митя открыл было рот, чтобы остановить её, но слова застряли в горле. Он замер, скованный беспомощностью.

Не уловив ни единого знака, ни намёка на примирение, Тори с руганью выскочила из кухни, хлопнув дверью так, что посуда зазвенела.

Ощущение пустоты накрыло Митю с головой: руки безвольно опустились, плечи бессильно ссутулились, а спина изогнулась под незримой тяжестью момента.

— Торь… — едва слышно прошептал он ей вслед.

Ответа не было. Только тиканье часов, капающая вода и запах борща — всё то, что ещё минуту назад было их реальной жизнью, а теперь превратилось в далёкое прошлое.

*

— Ослин! Зайдите ко мне щас же! — Антон Бориславович быстрым шагом прошёл через открытое пространство офиса, плотно заполненное столами, стоящими впритык друг к другу. Директор считал, что его подчинённые должны сидеть вместе, поскольку это делает коллектив более сплочённым. Впрочем, он явно не считал себя частью общей массы сотрудников — подтверждением тому служил его отдельный кабинет. Просторное помещение с большим дубовым столом и дорогим кожаным креслом дополняли мягкий диван, два стула для посетителей и стены, украшенные дипломами и сертификатами в рамочках, подчёркивающими его особый статус.

Директор сознательно коверкал его фамилию, когда был недоволен возрастным юрисконсультом, работающим гораздо медленнее остальных сотрудников. Безобидный подчинённый безропотно терпел такую фамильярность, поскольку боялся гнева довольно вспыльчивого начальника. Вот и сейчас сердце Мити забилось чаще, едва он уловил раздражённые нотки в его голосе.

Он в испуге оглянулся на Устиныча — единственного товарища, но тот лишь удивлённо почесал затылок: мол, не знаю, в чём дело. Хотя причина была известна всему коллективу: Антон ввязался в новые любовные отношения и, судя по всему, они давались ему нелегко. Короче говоря, проблема крылась в одних людях, а расплачиваться приходилось другим.

Втянув голову в плечи, под жалобные взгляды одних своих коллег и ехидное фырканье других, Митя побрёл в кабинет, ожидая дальнейшую экзекуцию. Предчувствие грядущей выволочки его не подвело — Антон был преисполнен гнева.

— Садитесь, Осилин. Скажите, — он хлопнул себя по коленям, не в силах совладать с эмоциями. — Вам разве мало было того, что я уже снял премию за этот месяц? Вы ещё хотите, что ли? Я вот этого понять не могу?

— Н-нет, — пробормотал Митя, опустив глаза. — А что случилось?

— Что случилось? — притворно удивился директор. — Это вы у меня спрашиваете? Это я с вас сейчас спрашивать буду? Вы чего наворотили, вообще?

— Я? Ничего, — испуганно ответил подчинённый. — Я сделал всё, что вы просили…

— Я не просил, Осилин! — сдвинул брови Антон Бориславович. — Я вам дал задание исправить свою ошибку! Но вместо этого вы совершили ещё одну, гораздо более… — он поиграл пальцами, пытаясь выловить нужное выражение из воздуха. — Более идиотическую. В прошлый раз, значит, вы состряпали исковые в виде каких-то дебильных писулек, так что сейчас все судьи в городе глумятся над нами. А теперь вы вообще решили нашу компанию лицом в грязь воткнуть, да? Так что ли?

— Но что я сделал-то? — жалким голосом выдавил Митя.

— Вы? Вы ополоумели, Осилин! Вы перепутали хрен с трамвайной ручкой, я бы так выразился! — откинулся на спинку директор и постучал красивой перламутровой ручкой по столешнице. — Я вам дал прекрасного клиента, компанию… м–м–м… — он пощёлкал пальцами, вспоминая.

— «Бюро взыскания».

— Точно! Они. И что вы натворили?

— Я подготовил иски. Всё просчитал, перепроверил и им передал на согласование, — заторопился Митя.

— Да неужто? Ну и какого хрена они мне сегодня утром названивали и талдычили, что ваши расчёты кривые? Типа, суммы исков вдвое-втрое меньше положенного?!

— Нет-нет, — поднял руки немолодой юрисконсульт, пытаясь остановить шквал обвинений. — Я всё правильно посчитал. Антон Бориславович, давайте, я всё вам объясню, и вы поймёте?

Взбешённый директор глубоко вздохнул, как будто принимая непростое решение, и милостиво согласился, молча кивнув.

— Смотрите, — тут же встрепенулся Митя. — Согласно гражданскому законодательству, при оплате кредита, заёмщик в первую очередь погашает проценты, потом основное тело долга, а потом уже неустойку и комиссии. Верно?

Антон Бориславович то ли кивнул, то ли пожал плечами.

— А знаете, что делали банки? Сначала они списывали штрафы и комиссии, и лишь в последнюю очередь — сам займ и проценты по нему. Эта схема срабатывала при малейшем нарушении договора, которое банк сам же и поощрял. Фактически ежемесячный платёж никогда не погашался полностью, то есть заёмщик автоматически считался нарушителем условий договора, что вело к новому начислению неустойки. Порой её размер доходил до половины процента в день! И так — месяц за месяцем, год за годом. У некоторых людей эта схема работала по шесть — семь лет и в итоге они оказывались должны даже больше, чем брали. Представляете? Когда тайное стало явным, то заёмщики, естественно, отказались платить. Тогда что сделал банк? Он перекинул долги в свою же аффилированную структуру — «Бюро взыскания». Те выждали почти год, искусственно раздувая долг, и лишь затем подали в суд.

— И?

— И… Я всё пересчитал именно так, как следует из буквы закона. На основании этого сделал перерасчёт и вывел общую сумму. Она, конечно, меньше, чем хотели в «Бюро», но зато совершенно точно законная! До копейки. Я всё проверил и перепроверил, можете не сомневаться.

Митя засиял, надеясь, что директор наконец-то оценит его прилежность, педантичность и исключительное знание норм права.

Антон Бориславович резко встал, прошёлся по кабинету несколько раз и, наконец, повернулся к подчинённому с перекошенным лицом.

— Скажите, Осилин, вы осёл? Или, может быть, идиот?! Не стесняйтесь, говорите смело! Я никому об этом не расскажу, обещаю. Ну же, расскажите мне по секрету.

У Мити словно земля ушла из-под ног, сознание поплыло, кабинет странно завибрировал в глазах, а голос Антона начал доноситься как будто издалека.

— Что? — пискнул он, ощущая, что уши начинают гореть.

— Чтокни себе в дудку! — в сердцах выпалил начальник непонятную фразу и тут же перешёл на «ты», закипая с каждым словом. — Ты вообще, что ли, не втыкаешь, как ты нас подставил?! Всю нашу фирму! Эти парни из «Бюро» готовы были отдать нам юридический аутсорс и ежемесячно платить хорошие деньги. Ты меня такого количества бабок лишил! Я думал, что отдам тебе их дела, и ты всё сделаешь, как надо. Но вместо этого, Осилин, ты умудрился всех нас вляпать в дерьмо, понимаешь? В дерьмище!

Митя затрепетал — Антон Бориславович никогда раньше так с ним не разговаривал. Перепуганный сотрудник мгновенно покрылся испариной, прекрасно понимая, что после такого разговора его уволят… нет, не просто уволят, а вышвырнут с волчьим билетом. В голове пронеслась кошмарная картина, как его буквально выпинывают из двери и выбрасывают следом личные вещи. Это такой позор, такой позор!

— …хрена ль ты молчишь, когда я тебя спрашиваю? — вывел его из оцепенения громкий голос разбушевавшегося начальника.

— А? — сжался Митя, понимая, что умудрился пропустить какой-то важный вопрос.

— Хер на! — в сердцах бросил Антон, падая в кресло. Не глядя на провинившегося подчинённого, он выпалил. — Слушайте меня, Осилин, очень старательно! Вы сейчас доделываете текущую работу, а потом ноги в руки и бегом бежите в эту контору, в «Бюро как-его-там», забираете у них все свои бумажонки и переделываете их так, чтобы комар носу не подточил, ровно так, как им нужно. Понятно?

— Но ведь это незаконно! — осмелился пискнуть Митя.

— Значит, сделайте так, чтобы было законно! — прошипел директор, гневно вперившись в него взором. — Найдите судебную практику, которая бы это подтвердила, и всё! Юрист вы, или кто? Мне что, учить вас нужно? Чтобы к понедельнику всё было исправлено, понятно?

— Как к понедельнику? — обомлел Митя.

— Каком кверху! — небрежно бросил Антон Бориславович. — Впереди все выходные. Вот и исправите свою ошибку.

— Но… Но я не могу, — промямлил уязвлённый сотрудник. — У меня дочь приезжает…

— И что теперь? Обосраться и не жить? — почувствовав слабость подчинённого и понимая свою правоту, Антон позволил себе грубость, которую прежде избегал. — Осилин, вы, наверное, не совсем понимаете, что дело пахнет не просто снятием премии, а увольнением. Причём, с такой постановкой, что следующую работу вы будете искать очень долго. И я сомневаюсь, что найдёте. Теперь вам всё понятно? Я спрашиваю: всё понял?

Челюсть Мити предательски задрожала — от бессильной обиды он не смог выдавить ни звука. Внутри клокотала ярость, хотелось выкрикнуть что‑нибудь резкое, бросить в лицо начальнику всё, что накипело за годы унижений… Но он лишь смиренно кивнул. Тогда директор небрежно махнул рукой, давая понять, что разговор окончен, — и юрисконсульт побрёл к двери, с трудом переставляя ноги.

*

Пятничный вечер светился приглушёнными окнами кофеен и ярким неоном баров, словно насмехаясь над усталостью прохожих, подмигивая им разноцветными огнями светофоров. Осень наполняла воздух тяжёлым, удушливым запахом прелой листвы. Улицы звенели резкими сигналами автомобильных клаксонов, перебивая негромкий гул разговоров измученных рутиной людей, спешащих отметить конец очередной трудовой недели, — и всё это сливалось в невыносимую какофонию, режущую слух и усиливающую ощущение бессмысленности бытия.

Одни торопились домой, в душную атмосферу убогих квартир, где их ждали пустые разговоры и безвкусный ужин. Другие, наоборот, нескончаемым потоком вливались в многочисленные питейные заведения, стремясь поскорее залить алкоголем напряжение и утолить духовный голод праздным общением, мечтая забыть о серых буднях, чтобы вырваться из цепких объятий повседневности.

Среди всей этой суеты выделялся одинокий человек, бесцельно бредущий туда, куда глядели усталые, потухшие глаза. Это был юрисконсульт Осилин, устало перекладывающий из руки в руку тяжёлый пластиковый пакет, вернее, два пакета, вложенных один в другой, чтобы выдержать вес, казалось бы, лёгких документов. Однако, плотно прижатые друг к другу, они создавали невыносимую тяжесть, помноженную на остроту вытянувшихся ручек, впившихся в мягкие ладони сгорбленного под гнётом собственных дум Мити.

Чтобы сбежать от реальности, он весь вечер занимал свой ум тем, что пытался подобрать одно ёмкое слово, как можно более точно описывающее окружающую его действительность. В голову неожиданно пришло слово «удручённость» и поселилось там, постоянно всплывая в сознании, как красная кнопка аварийного выхода, которого не существовало.

Это слово разрасталось, складываясь в минорные фразы, расширяясь в виде тошнотворно-приторной жалости к самому себе, своей никчёмной жизни, к очередному бездарно прожитому году, заканчивающемуся привычной слякотью, холодным ветром и сумрачным небом. И вот уже настоящая удручённость, тяжёлая и вязкая, волна за волной прокатывалась по его телу — начинаясь с макушки и заканчиваясь в пятках, она, заземляясь, уходила в грязную воду под давно промокшими насквозь ногами.

В такт его шагам сами собой рождались мрачные строчки, сливаясь в такую же меланхоличную «стихопрозу»: «Когда чувствуешь лишь пустоту, и ненужность твоя очевидна — жизнь теряет свою красоту. И своя, и чужая. Обидно. Когда зришь остывающий мир, изломавший горящие чувства, средь чумы вспоминается пир, где забыты творцы и искусство. Где чужим остаёшься всегда, хоть порой и казался счастливым, где накроет тебя пустота своей шалью унынья тоскливой. Когда в буднях хоронишь себя, когда дни пролетают за днями, хочешь взвыть, и рыча, и хрипя, разорвать своё сердце ногтями. Как тут жить, для кого и зачем, по ночам просыпаясь в поту, если стих полон жалобных тем, если чувствуешь лишь пустоту».

Свернув во дворы и медленно шлёпая по лужам, он брёл неведомо куда. Вокруг кипела пятничная жизнь: уставшие хозяйки с котомками бежали из магазинов, во дворах гоготали мужики с сигаретами и пивом, безнадзорные дети собирали из опавших листьев огромные кучи и прыгали в них, раскачавшись на скрипящих качелях.

Митя бы тоже сейчас рухнул в этот терпкий запах прелых листьев, закрыл глаза и растворился в беззаботном детстве — в том времени, когда не нужно было ничего, кроме того, чтобы вымыть руки перед едой, повесить мокрые штаны на батарею и сесть за стол вместе с любимой мамочкой.

В его воспоминаниях, кстати, она была в том же возрасте, что и он сейчас. И вот её давно уже нет, а он, взрослый, но всё ещё ребёнок в душе, вынужден тащить тяжёлые пакеты с договорами, исками и расчётами, которые ненавидел всей душой.

Митю буквально корёжило от того, что написанные им исковые требования будут нечестными, не соответствующими букве и смыслу закона.

А ещё хуже, что суды обязательно их удовлетворят, не вчитываясь и не разбираясь.

А ещё хуже, что ответчики их не обжалуют, потому что не знают своих прав.

А ещё хуже, что раскошелиться обяжут и так обездоленных должников.

А ещё хуже, что писать иски придётся ему, юрисконсульту Осилину.

А ещё хуже, что в графе «исполнитель» будет стоять его подпись.

А ещё хуже, что составлять исковые придётся все выходные.

А ещё хуже, что нужно будет пересчитывать всё заново.

А ещё хуже, что супруга запретила ему это делать.

А ещё хуже, что она сейчас ждёт его дома.

А больше ничего хуже быть не могло.

Но Митя не знал, что ошибался.

*

Виктория пребывала не в лучшем расположении духа. Митя понял это, едва переступив порог квартиры. Конечно, трёхчасовое опоздание домой вполне могло стать веской причиной для семейной ссоры, но не настолько, чтобы дело дошло до битья посуды. Однако разбитая вдребезги стеклянная кружка, щедро усыпавшая прихожую осколками, красноречиво свидетельствовала о том, что сегодняшний вечер грозил обернуться кошмаром. А тяжёлый пакет документов только подчёркивал и лишний раз доказывал сей непреложный факт.

С кухни доносился тревожный, монотонный металлический лязг. Митя узнал его, но никак не мог вспомнить, что именно он означает. Сняв потрескавшиеся туфли со стёртыми запятниками, он с трудом и кряхтением стянул мокрые носки, засунув ноги в истоптанные тапочки. Медленно повесил пальто, стряхнул с него влагу, нерешительно потоптался на месте, а затем, осторожно ступая по осколкам битого стекла, прошёл на кухню. И, несмотря на то, что внутренне он был готов ко всему, увиденное застало его врасплох.