Вечность, что из стекла

Глухой. Сдавленный. Но слишком громкий для просто разбитой бутылки. А потом слышу голос.

Женский голос.

Тонкий. Сорванный.

Он бьет прямо туда, где все еще полыхает.

Дженни?

Не может быть. Это невозможно. Это неправда.

Но он снова звучит.

А я… срываюсь.

Взгляд падает на дверь. Проклятая восьмерка. Дрянная бесконечность.

Ничего не может быть бесконечным. У всего есть срок.

Ладонь опускается на фурнитуру — не поддается. Ключ. Прикладываю валяющуюся карту к ручке, и дверь с глухим звуком открывается.

Рваный полумрак, моргает лампа. Силуэты дергаются, как в грязной воде мухи.

Ублюдок нависает над девушкой. Его ладонь сдавливает ей челюсть.

Яркая вспышка прорезает сознание.

Ее холодное тело, прикрытое стерильным белым полотном.

Потеки туши на ее щеках.

Съехавшая с губ помада.

Следы рвоты на подбородке.

Темные пятна на скулах.

Не помню, как оказываюсь возле них. Не помню, как отталкиваю его от нее. В организме слишком много туманной жидкости — нет концентрации во времени, но она есть в движениях.

Ощутив под пальцами его скользкую кожу, я теряю контроль — выпускаю из себя обезумевшего Мэддокса, который за «свое» лишит «всего».

Не думаю, не чувствую — только действую. Мои кулаки обрушиваются на его лицо.

Удар.

Еще один.

Еще.

Не вижу — только слышу, как под ударами костяшек что-то хрустит, как раздается глухой стон. Но боли нет. Нет ничего. Глаза заплывают. Кровь густо оседает на языке, лезет в ноздри, в глотку. Лицо горит так, будто по коже прошлись наждачкой. Голова переполнена туманом и глухой яростью.

А потом мощный хлопок.

Он больше не движется.

Не двигаюсь и я.

Я лежу на спине рядом с ним. Легкие раздирает слишком горячий воздух. Каждое движение мышцы отзывается новым жжением на лице. Стало слишком тихо. Слишком хорошо.

Я прикрываю глаза. Под веками плавают яркие блики. Нужно немного времени. Сейчас будет нормально.

С трудом открываю их снова и медленно приподнимаюсь.

Едкий металлический запах проскальзывает между моими вздохами, разбушевавшись где-то на задворках восприятия, пока я не опускаю взгляд.

Дрожащие руки. Каждая складка кожи вымазана в алый.

На костяшках. На пальцах. Под ногтями.

Дженни…

Поднимаюсь на ноги.

Сердце скачет по телу, пока я осматриваю тесную комнату. Глаза изучают каждый угол, выискивают ее — взгляд цепляется за каждый предмет, ищет хоть намек на то, что она была здесь. Но…

Ничего.

Ничего, что подтвердило бы, что она вообще здесь была.

Пусто.

Это была лишь игра моего разума. Пьяная, больная вспышка.

Я плавно перевожу взгляд на пол.

Бордовый ковер.

Неподвижное тело неизвестного мне человека.

Кровь.

И только потом… приходит холодное осознание моей новой реальности…

Я.

Убил.

Человека.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

*пять лет спустя*

Глава 1

МЭДДОКС КАТТАНЕО

Тюрьма Айрон-Вэлли 3 , Нью-Йорк

Когда тебе кажется, что ты уже познал весь вкус жизни, она решает приправить его щепоткой экзотических специй.

Удар. Удар. Удар.

Ритм — как пульс.

Еще пару раз левой.

Теперь правой — вверх, а потом, вывернув ладонь, точно в середину груши.

Пот стекает по лицу, жжет надорванную бровь, задетый уголок губы, ссадину на скуле.

Рука, перетянутая бинтом — он уже давно стал серым от пыли и засохшей крови — смахивает соленые капли.

И снова — в стойку.

Пятый год. Одно и то же: выдох, замах, удар.

Все сливается до глухого стука кулаков и тяжелого дыхания.

Когда я оказался здесь, мой разум треснул.

Я отчетливо осознал — это не место для живых, для тех, кто еще способен чувствовать.

Шум, лязг замков, ночные крики заключенных, — все вокруг пропитано плотным дымом отчаяния, который невозможно выветрить ни временем, ни привычкой.

Это место подстраивает под свои законы — здесь выживает тот, кто способен гасить эмоции и просчитывать каждый шаг.

Безумие стало естественной средой, а я — частью этого механизма.

То, что я делаю, — не прихоть и не попытка убить время. Это инстинкт. Способ удержаться на грани, оттолкнуть тьму, выбить еще немного воздуха из этого токсичного пространства.

Каждый удар — как удар по смерти, каждый выдох — просьба о новом рассвете.

Как парадоксально вышло…

Я оказался здесь потому, что решил, что жизнь мне больше не нужна. А теперь — в каждом движении, в каждом биении мертвого куска сердца —яростное требование прожить еще хоть один день.

Что, собственно, здесь происходит…

Я полагал, что тюрьма — это просто бетон, решетки, исправительные работы и скука, где остается лишь лежать на жесткой койке и считать трещины на стене, изрезанной ногтями тех, кто был здесь до тебя. Но я ошибался.

Это место — другое.

Происходящее здесь похоже на сон при горячке — ты мечтаешь открыть глаза и вдохнуть прохладу, но не можешь. Здесь все — за пределами морали, далеко за чертой закона.

Это похоже на бред сумасшедшего, но это реалии, к которым мне пришлось приспособиться.

«Тренажерный» зал… или, как его именуют среди заключенных, — арена смерти, где толпа утративших остатки человечности, выходит друг против друга. Нет, не спорт… Это мясорубка ради забавы охранников, умирающих от скуки на своих сменах.

Умирающих…

В конце каждого месяца начинается главное шоу. Надзиратели называют его «естественным отбором». Для них мы — клоуны в наручниках, играющие в смертельные игры для их смеха и ставок.

Те, кто выдерживает месячную тренировку, становятся ведущими игроками. Но уже не для размахивания кулаками — ради выживания.

Правила просты: Никакой пощады. Никакой жалости. Покалечь или стань калекой.

Первое время я был среди тех, кого бросали в камеру смертников. Место, где ты валяешься полумертвый, не осознаешь происходящего и видишь блеклый свет в конце темного коридора.

Желание ползти к свету жгло изнутри, но смерть лишь дразнила: раскрывала руки для объятий, давала возможность встретиться с ней, но тут же отшвыривала меня обратно — шипя, что я еще не готов.

Тогда мне пришлось готовиться. Я начал что-то делать. Каждый день. Каждую ночь. Сначала — мишень, потом — стрелок, в которого верят.

Я становился сильнее. Я научился играть по правилам смерти и научился ее обыгрывать. Или она просто любила мне поддаваться.

Удары, хрипы на издыхании, треск хрящей и костей, падение — это не забывается. Это въедается в кору головного мозга, прожигает память и вшивается под сетчатку.

Ты закрываешь глаза, и все, что можешь представить, — твое бездыханное тело отскребают от грязного пола и утилизируют. А если ты вдруг умираешь — твою смерть коротко объясняют сухой формулировкой: тромб, остановка сердца или самоубийство (используется чаще всего, так как психическое состояние заключенного выходит за грани адекватности).

Я мог быть на грани одного из этих финалов, если бы не понял две вещи.

Первое — умирать мне пока что нельзя. Есть причина жить.

Второе — если ты не станешь зверем в этих стенах, тебя с ним сравняют.

Когда на тебя смотрят, ожидая увидеть страх, боль, панику, но ты не даешь им этого удовольствия, — тебя наказывают награждением: двое суток в изоляторе без света, воды, еды и возможности сходить в туалет.

Сколько времени я провел там? Не хватит пальцев обеих рук, чтобы сосчитать. Потому что «слабость» — не то, что поможет мне проснуться живым.

И если я все еще могу рассуждать, нанося увечья набитому песком мешку, очевидно, что моя слабость спрятана под прочной броней, которая защищает в этих стенах.

Сочли меня за сумасшедшего? Да? Отлично. Нет? Хм, тогда придется на деле доказать свой статус.

Кулак сталкивается с жесткой поверхностью в момент, когда открывается дверь комнаты для подготовки.

Боковым зрением замечаю двух охранников. Их лица покрыты масляной пленкой высокомерия и презрения — базовый набор качеств тюремных служителей.

— Докс, пришло твое время, — произносит один из них, жестом руки указывая в сторону двери. — Сегодня выходишь против заключенного, которого перевели из Саркелля из-за частых жалоб о насилии с его стороны. Его надо поучить манерам, а тебе — принести нам бабок.

Я молчу. Медленно поворачиваюсь, встречая холодным взглядом глаза охранника, который говорит мне это.

— Может, скажешь хоть что-нибудь? Возможно, это последний раз, когда ты это делаешь, — добавляет второй, саркастично хмыкнув.

Последний? Нет.

Главное оружие, созданное Доксом в стенах тюрьмы, — минимум слов и максимум действий под постоянным наблюдением.

Оставив вопрос охранника без ответа, я протягиваю руки перед собой и жду, когда браслеты обхватят запястья. Он хмыкает, лениво выполняя свою работу, а потом кладет ладонь мне на плечо и выводит из комнаты.

Проходя через узкие коридоры тюрьмы, я слышу за собой звуки металлических дверей и непрекращающиеся крики заключенных, которые стучат руками по своим ногам, а ногами по полу, создавая мелодию предвкушения неизбежного.

В этом душном помещении с бетонными стенами, освещенном лампами с желтым светом, толпятся надзиратели и некоторые влиятельные гости, которые каждый раз приходят «отдохнуть» от скучной рутины.

Когда я подхожу к арене, шум толпы усиливается. Охранник снимает браслеты, и я устремляю взгляд перед собой — в пустоту.

— Сегодняшние игроки — Карлос Льюис и Докс!

Толпа из заключенных одобрительно вскрикивает, подпитывая его уверенность. А делают они это потому, что знают, что за отсутствие поддержки их ждет отсутствие еды и водные процедуры — это когда твою голову на длительное время окунают в воду, испытывая твои легкие на прочность.

— Готов? — недовольно рыча, спрашивает Льюис, поднимая кулаки без защитных бинтов на уровне груди.

Я киваю, не отводя взгляда от его глаз.

Карлос рвется вперед — я остаюсь на месте, тело напряжено, взгляд цепкий. Первый удар пропускаю — хочу оценить стиль, размер, силу, инерцию. Боль в корпусе заставляет кашлянуть и согнуться.

Следующие несколько минут наполняются обменными ударами и блоками. Вокруг крики, но я слышу только дыхание и биение крови в висках — единственный шум, который я воспринимаю.

Он пытается прочитать меня, но выбирает не тот язык.

Его ослепляет злость — меня расчет.

Ловлю его промах — уклон, и мой кулак врезается ему в солнечное сплетение.

Воздух вырывается из его груди свистом. Лицо искажено, руки тянутся к животу, а я продолжаю наблюдать и представлять, как его тело вскоре накроют грязной простыней. А потом мне станет легче, спокойнее, проще.

Он снова поднимается. Прыжки, разминка, маска уверенности.

Ему нужна победа, а мне…

Мне нужен баланс боли и физического насилия.

Даю ему еще шанс — он бьет. Еще раз. И еще. Кровь заполняет рот. Сплевываю. Хватит. Выставляю блок.

Резкий выброс — колено, корпус, запястье. Хруст. Воздух вибрирует от короткого крика, ладонь Льюиса бьет по полу, смешивая пот с пылью.

Он что, думает, что попал на ММА 4 ?

Я толкаю его ногой, вбивая лицом в грязь, и фиксирую шею в финальном захвате.

— Докс.

Сквозь гул различаю голос, но я слишком занят, чтобы полноценно вникнуть в слова.

— Мэддокс Каттанео! — звучит уже громче, ближе.

Я поднимаю взгляд, не ослабляя хватку. Вижу мужчину в форме, который стоит на краю арены и сухо произносит:

— Тебя вызывают на разговор.

Я даже не моргаю. Меня не интересует это. Меня не трогают их испытания.

— Наблюдательный совет решил, что ты заслуживаешь освобождения.

Хватка на шее Карлоса становится крепче — не могу уйти, не закончив начатое. Даже если есть повод — освобождение.

— Сейчас же отпусти его и следуй за мной.

Тяжело дыша, я бросаю взгляд на главного надзирателя — он кивает, и только после этого я отпускаю Карлоса, ощущая, как в тишине трещит напряжение.

Прямо сейчас меня ненавидит каждый стоящий здесь человек. Они мечтают отсюда исчезнуть, но делаю это я.

Спускаюсь с арены, подставляю запястья для наручников, но он останавливает меня.

— Бинты оставь здесь. Надень комбинезон. — Он бросает мне одежду. — Сделай вид, что ты человек, а не животное.

Я стягиваю грязные бинты с рук, протирая ими свое лицо, снимаю такие же грязные штаны и натягиваю оранжевый комбинезон.

Он показывает мне движение рукой, прося меня развернуться.

Выполняю — поворачиваюсь и, сцепив ладони за спиной, мгновенно ощущаю на них привычный холод металла. Затем иду вслед за человеком, оставляя позади запах крови и недосказанную победу.

Мы останавливаемся у массивной двери.

— К стене, — коротко бросает он. Я отворачиваюсь.

Металл дрожит под его ударами — и спустя минуту дверь с гулом отъезжает в сторону. Он жестом приглашает меня внутрь.

За деревянным столом сидит мужчина с тяжелым, почти каменным взглядом, рядом — две женщины в полицейской форме. В углу стоит камера на высоком штативе с мигающей лампочкой, фиксирующей каждое движение.

— Документы, — хрипло произносит мужчина, чуть поворачивая голову. Женщина листает стопку папок, находит нужную и передает ему.

Он долго, без мельчайшего движения, изучает меня — проверяет, есть ли внутри хоть что‑то живое. Потом включает настольную лампу, и свет падает на страницы, которые он читает с почти болезненной концентрацией.

— Мистер Каттанео, вы понимаете условия вашего освобождения? — Он снова поднимает взгляд на меня, лениво перекручивая между пальцами шариковую ручку.

Я киваю.

Молчание — единственный язык, которым я владею в совершенстве в этих стенах.

— Вам назначен условный инспектор. Регулярные встречи — без опозданий. Строгое соблюдение всех предписанных условий. Любое нарушение, даже незначительная драка, жалоба соседей, — возвращает вас обратно. Так что будьте осторожны и внимательны. Нам бы не хотелось снова видеть вас здесь. Думаю, вам тоже.

Я продолжаю слушать его, не проявляя ни единой эмоции на лице. Он лишь качает головой, наклоняется над бумагами и, подписав их, громко ставит печать на листе.

— Вы можете забрать ваши личные вещи на выходе, — добавляет он, протягивая мне билет в просроченную жизнь.

Едва заметно кивнув, я отворачиваюсь и выхожу в коридор, не веря в то, что сейчас мне придется идти не туда, куда я привык.

Мы идем мимо кабинетов с табличками, пока он не останавливается у одного, забитого коробками с личными вещами. Он быстро отыскивает мою, ставит передо мной. Внутри — одежда, телефон, часы, деньги, крест на цепочке, кольцо и рюкзак.

Щелчок — наручники спадают.

Ощущения непонятные.

Я переодеваюсь в свою одежду, которая стала меньше — или я стал больше. Джинсы, футболка, теплая зеленая куртка — почти возвращают облик старого «меня». Бросаю кольцо в карман куртки, крест надеваю на шею, а рюкзак — на плечо.

— Можешь идти, — звучит безэмоционально.

Меня сопровождают до выхода — обязанность, которую необходимо выполнить.

Тюремные створки медленно раздвигаются, впуская холодный октябрьский воздух в легкие.

Я застываю. В голове стынет мысль: почему я не рад этому, если я теперь свободен? Но она тут же размораживается ответом: я останусь заключенным до самой смерти.

Не в наручниках и бетонированных стенах дело, а в том, что внутри — в голове и под ребрами…

Свобода… слишком помпезное слово для того, кто уже давно ничего не чувствует. Она не способна воскресить похороненное.

Делаю шаг, второй — и слышу знакомый свист сбоку.

— Эй, Докс. Поздравляю с освобождением, — говорит он, будто это что-то значит. — Заслужил.

Он подходит ближе, роется в кармане и протягивает мне пачку сигарет.

— Держи. Возможно, тебе это пригодится.

Я беру сигареты и, открыв пачку, вижу уголок визитки и название.

— Позвони по этому номеру, когда будешь готов. Скажешь Куперу, что от меня, и тебе там помогут, — добавляет он и, выбросив окурок и хлопнув меня дважды по плечу, уходит.

Я выхожу за ворота. Несколько миль пешком — и такси до ближайшего мотеля с дешевыми шторами и тишиной, где можно не думать хотя бы одну ночь.

Нужен перерыв — осмысление произошедшего.

Время не залечило раны, оно лишь высушило душу до пустоши.

Красота мира сгнила и разложилась в моей памяти.

Я по-прежнему мертв. Но все еще жив.

Без смысла, без цели.

Почти…

Кое-что незавершенное у меня все-таки осталось…

Глава 2

МЭДЕЛИН ХЭЙЛ

Нью-Йорк, США

*настоящее время*

Больше всего в своей жизни я ненавижу лгать.

Но лгу почти каждый день…

— Да-да, придурок. Все это я уже давно слышала, — произношу я, проводя кончиком пальца по дулу пистолета, который уверенно удерживаю левой рукой. — Ты думал, что я никогда не узнаю, чем занимаются такие уроды, как ты?

Ленивой походкой обхожу вокруг подвешенного вверх ногами человека, который заслужил того, чтобы с его телом выполняли всевозможные извращенные действия. Такие же, какие он совершает в своих личных развлекательных целях.

— Что ты хочешь от меня, стерва? — шипит он, сплевывая сгусток крови на паркет.

Я лениво опускаю взгляд вниз и, склонив голову набок, смотрю на алое пятнышко на идеально чистом полу.

— Ц-ц-ц, Митчелл, нельзя пачкать своим дерьмом светлое покрытие. — Я делаю шаг вперед и, наклонившись к его разбитому лицу, осторожно провожу по его подбородку холодным металлом. — Ой, чуть не забыла, — мило улыбнувшись, будто я придурочная идиотка, выпрямляюсь и заправляю пистолет за пояс кожаных брюк.

Я подбегаю к тумбочке у кровати, украшенной лепестками белых роз, и беру оттуда телефон. Возвращаюсь к мужчине и, перевернув устройство, подношу его к его лицу, оттягивая заплывшие веки, чтобы сработало распознавание.

Получив доступ к гаджету, я нахожу нужное приложение и совершаю перевод всех имеющихся средств на его счете… себе.

— Ну вот и все, — улыбаюсь я, почесывая дулом по своему виску и растрепывая белые волосы. — Сладких снов, Митчелл.

Поднимаю пистолет и незамедлительно нажимаю на курок, украшая морщинистый лоб дырой, из которой плавно вытекает тонкая струйка красного цвета прямо на пол.

— Черт, ну просила же по-человечески…

Вздохнув, закрываю глаза и провожу ладонью по щеке. Услышав звук входящего вызова, я достаю свой телефон из заднего кармана и прикладываю его к уху:

— Да-да, любимый, — натянув на лицо улыбку, я подхожу к зеркалу и смотрю на свое отражение. Проверяю состояние макияжа, а затем слегка поправляю контур губ кончиком пальца, облаченного в черную перчатку. — Да, осталось сделать педикюр, после чего я вся твоя. Соскучилась по тебе невыносимо. Обещай, что сегодня же мы пойдем с тобой в тот ресторан, где подают самые сочные стейки, а потом ты сделаешь что-то сочное для меня.

Договорив, я направляюсь в сторону выхода, но останавливаюсь, почти достигнув двери. Медленно поворачиваюсь к подвешенному трупу.

Мой взгляд скользит по его застывшему, лишенному былой важности, лицу, и я решаю немного сымпровизировать в финальной сцене.

Подойдя ближе, я всматриваюсь в его лицо и нежно целую его во все еще теплую щеку. След яркой помады вспыхивает на бледной коже, контрастируя с темнотой окружающего пространства.

— Как жаль, что мы не успели с тобой как следует повеселиться, — шепчу я с деланной грустью и тут же театрально вздыхаю. — Но, что-то мне подсказывает, умираешь ты лучше, чем трахаешься.

На губах играет полуулыбка, и я, развернувшись, уверенно направляюсь к выходу, плавно покачивая бедрами. Он уже не оценит моих движений, но это сделает кое-кто другой.

И тут воздух разрезает громкий крик:

— Стоп! Снято!

Моргнув, я сбрасываю с себя внутреннюю напряженность и возвращаюсь в реальность.

Шум голосов и суеты моментально заполняет помещение. Подвешенный «труп» медленно открывает глаза, и страховщики помогают ему безопасно спуститься на пол.

Пространство возвращается на свои места — свет, прожектора, люди. Обычная съемочная площадка, необычная рабочая ночь.

— Мэд, ты слишком хорошо вжилась в свою роль, — бросает человек с дырой во лбу с натянутой улыбкой. — Если бы не камера, я бы подумал, что тебя реально так сильно несет.

— Просто хорошо делаю свою работу, — произношу я, усмехаясь и встряхивая накладными волосами. — Кстати, последняя фраза была не по сценарию.

— Готов доказать тебе, что трахаюсь я так же качественно, как и умираю, — говорит он, поигрывая бровями.

— Прекращай, Роджер. Я все равно не поведусь.

Я стягиваю невыносимо неудобные красные туфли на высоченных каблуках и уже предвкушаю, как проведу ближайшие несколько часов в ванной.

— Ну, я должен был попытаться, — произносит он, и, когда я перевожу взгляд на него, вижу, как он, склонившись в сторону, оценивает: достаточно ли плотно кожаные штаны облегают мою задницу.

— Красиво? — хмыкнув, спрашиваю его.

— А? — переспрашивает он, обращая свое внимание на мое лицо. — Работа? Да, конечно, красиво.

— Мэделин, возьми, — звучит голос моей ассистентки. Она протягивает мне бумажный стаканчик с горячим кофе. — Черный, без сахара.

— Спасибо, Зоуи, — благодарю ее, мягко улыбнувшись.

— А мне ты так не улыбаешься, — обиженно говорит Роджер, складывая руки на груди.

— Я знаю тебя уже больше трех недель, Роджер, из которых всего… два дня ты не пытался подкатить ко мне. И то только потому, что тебя не было на площадке, — произношу я и, подув в стакан, делаю маленький глоток. — Так что не пытайся давить на жалость и претендовать на милую улыбку от той, кого ты порядком уже… замучил.

— Я могу и обидеться, Мэд.

— А я могу и влупить, Родж.

— Обожаю, когда ты злишься, — прикусив нижнюю губу, он опускает взгляд на мой рот, а затем снова возвращается к глазам, которые я тут же закатываю. — Я заеду за тобой в субботу в семь. Поедем в ресторан есть сочное мясо.

— Я переехала. И меня тошнит от сочного мяса.

— Могла бы просто сказать «нет».

— Нет.

— Заеду в восемь.

Тяжело вздохнув, я отворачиваюсь от него и ухожу, понимая: этот разговор — пустая трата времени, которая ни к чему не приведет.