Вечность, что из стекла

Одна… одна… одна…

— Формально поводов для экстренной госпитализации не было. Но от операции она не должна была отказываться.

Он делает еще одну короткую паузу.

— Сейчас опухоль дала выраженный отек. Из‑за него и возник приступ. Мы сняли давление, сделали первичную терапию, но это временно. Ее состояние может снова ухудшиться. Я думаю, мне не стоит говорить, чем это все может закончиться?

Я сжимаю пальцы до боли.

Хочу избавиться от этой информации.

Хочу перемотать время назад — туда, где мы счастливы.

— Что нужно? — холодно спрашиваю я. — Деньги? Лечение? Назовите любую сумму, любую клинику! Сделайте что-то… Не молчите.

Но его взгляд… он отрезвляет сильнее любого ответа.

Там нет обмана. Нет ложной надежды — только жестокая правда.

— Даже с самыми лучшими технологиями и специалистами… — он опускает глаза в пол, — возможно лишь продление и улучшение качества жизни. Но полной ликвидации опухоли на сегодня нет. Мне очень жаль.

Все рушится. Пространство сжимается в темный вакуум.

Больше ничего…

…ничего нет.

— Я хочу к ней.

Врач задумывается на секунду, а затем кивает.

— Я проведу вас. Она, возможно, не услышит вас, но почувствует. В такие моменты человеческая душа чувствует больше, чем слышит разум, — говорит он, проходя чуть вперед. — И… Мэддокс, вам нужно рассмотреть вариант операции. Чем раньше — тем выше шансы продлить ее жизнь.

Я делаю уверенный шаг в сторону палаты, но внутри этот шаг кажется последним в моей жизни. Останавливаюсь у двери и прислоняюсь к ней лбом, боясь осознать, что этому придет конец.

— Она сильная, — говорю сам себе, будто повтор этих слов поможет пережить происходящее. — Она сильная. Она справится. Мы справимся.

Дверь медленно открывается, и я вхожу в палату. Приглушенный свет ударяет по глазам. Вокруг тихо — звучит лишь писк мониторов, мерно отсчитывающих биение ее сердца. Она лежит на кровати. Ее окутывают трубки и провода.

— Дженни... — Мой голос срывается, когда я оказываюсь у ее постели. — Почему ты ничего мне не сказала? Почему… почему я ничего не заметил?

Молчание.

Только усталые линии на ее лице, едва заметные под светом лампы, свидетельствуют о том, как тяжело ей пришлось жить, зная, что она вовсе не живет.

Я обхватываю ее ладонь своей. Пытаюсь почувствовать хотя бы каплю ее силы и уверенности, которые она так отчаянно демонстрировала все это время, когда внутри ее головы разрасталась смерть.

Тишина давит, и в какой-то момент я не выдерживаю.

— Знаешь, — начинаю заново, натягивая горькую улыбку на лицо, — ты самая упрямая женщина в моей жизни. Я люблю тебя за это. И сейчас, пожалуйста, Дженни, продолжай упрямиться. Продолжай бороться. Продолжай быть здесь. Я буду делать это вместе с тобой. Обещаю, маленькая.

Я сжимаю ее ладонь чуть сильнее и, наклонившись, целую прохладные костяшки, задерживая губы на длительное время.

У жизни есть срок годности.

Но мы создадим свою собственную вечность.

Глава 2

ДЖЕННИ КОУЛ

*спустя три месяца*

Чувства сильнее времени — они выходят за его пределы.

Но я так боюсь, что, перейдя этот предел, он не справится…

Я не знаю, что будет дальше.

Когда я услышала слова врача о том, что со мной происходит, я думала, что сейчас Мэддокс погладит меня по спине, поцелует в плечо, и я проснусь. Проснусь рядом с любимым человеком, улыбнусь ему, расскажу о кошмаре — и все будет привычно, все будет хорошо… Но его не было рядом.

Его не было в тот день, когда мне сказали, что я умираю.

Его не было тогда, когда я в секунду потеряла все.

Его не было…

И это я сама сделала так, чтобы его не было рядом.

Я хотела подготовиться. Хотела ребенка. От него.

И мне нужно было убедиться, что со мной все в порядке, что можно планировать будущее.

Но… как оказалось, нельзя.

Сломало ли меня это? Да… Я скончалась в ту секунду, когда мой слух обжегся этим фактом.

Я пришла за надеждой, а ушла — с катастрофой.

Мне хотелось вспороть лезвием уши, добровольно отказаться от способности слышать, чтобы забыть... Забыть то, что будет иметь только болезненный исход.

В тот вечер я не смогла сказать Мэддоксу. Не смогла сказать и через неделю. Через месяц мне все еще было «не до этого». И я бы ничего так и не сказала — продолжала бы принимать таблетки, выписанные врачом, держала бы под маской «все в порядке, просто устала» головные боли, засиживалась бы в туалете, пока меня рвало от боли — если бы в какой‑то момент мой организм не решил все за меня.

Мне было страшно признаться ему, что я не в порядке. Я знала, что он останется. Он будет держать меня до конца. Но я не хотела делать ему больно.

Не хотела, чтобы он винил себя.

Не хотела, чтобы он жил ожиданием потери.

Я хотела, чтобы он просто жил дальше. Чтобы был счастлив, создавал прекрасное, любил всем своим сердцем.

Ведь так, как любит Мэддокс, — так не любит никто.

И я чувствую себя такой нестабильной эгоисткой. Сначала обещаю, что справлюсь, а после операции — прогоняю его, говорю жестокие вещи, чтобы он возненавидел меня.

Хотя, в глубине души, я все еще хочу иметь наше кратковременное «счастливо». Нашу вечность. Нашу короткую историю любви. Нашу печальную концовку.

Сейчас, стоя в примерочной и глядя на свое отражение, я не хочу плакать. Думаю лишь о том, что не ломаю его жизнь, а проживаю свою рядом с ним.

А он… он продолжает держать меня так, будто я и есть весь его смысл.

Каждый раз, когда я шла на лучевую терапию, он провожал меня, крепко сжимал мою ладонь и передавал мне свои силы — моя энергия выжигалась до нуля, иногда у меня не хватало сил даже на слабую улыбку.

А он все равно пытался подарить мне хоть каплю света.

Когда у меня началась истерика из‑за выпавших волос — я кричала, разбила посуду, спряталась от него, потому что не могла смотреть на себя, не могла позволить ему видеть себя вот такой.

Он же просто постриг свои волосы и пришел ко мне. Просто был рядом. Держал мои руки на своих щеках, позволяя мне чувствовать его, гладил большими пальцами мои запястья и говорил: «Мы вместе пройдем через это».

Он каждый раз выбирал меня не условно, не на время, не «пока удобно», а полностью.

Я категорически отказалась говорить кому-либо о том, что со мной. Не хочу жалости, слез и фраз «как жаль».

Если бы они знали, как жаль мне самой…

Бороться, когда сил на борьбу уже нет.

Улыбаться, когда мир внутри рушится по кусочкам.

Делать вид, что все хорошо, когда от «хорошо» не осталось ничего.

И если бы не Мэддокс. Если бы не он… я бы больше не упрямилась — я бы бросила и сдалась. Но если он уверен, что короткое будущее с такой, как я, — то, чего он хочет, — я буду с ним до последнего вздоха.

Я открываю глаза и снова смотрю на себя — красивое платье оливкового цвета (единственный цвет, на который я могу смотреть, — цвет его глаз), длинные волосы красного оттенка — один из париков, которые я ношу, чтобы чувствовать себя такой, какой я была до начала конца. Туфли на плоской подошве для удобного передвижения.

Я провожу ладонями по талии, отмечая идеальность выбранной ткани, и кручусь по сторонам, чтобы в полной мере оценить то, что вскоре официально станет его.

Сегодняшний день станет особенным.

Собираюсь повернуться, но легкая штора отодвигается быстрее, демонстрируя моим глазам моего Мэддокса. Он с глубоким интересом смотрит — не на тело, не на «тряпку», а на меня. Он всегда так делает — видит красоту не поверхностно, а на уровне души и внутренних черт.

— Тебе нравится? — спрашиваю я, пытаясь перенаправить его взгляд с моего лица на платье.

— Не вижу ничего, кроме тебя.

Мэддокс подходит ближе ко мне, его пальцы скользят по оголенной руке и плавно поднимаются выше, пока не оказываются лежать на плече. Он наклоняется и касается его губами, снова вызывая божественный трепет и покалывания в груди.

Замираю, прикрываю глаза и закусываю уголок нижней губы, когда он проводит дорожку из поцелуев от плеча к шее, от шеи до мочки уха. А затем шепчет:

— Всегда только ты, Дженни, — поцелуй в висок, — только ты, — поцелуй в щеку, — при любом раскладе.

— Мэддокс… — осторожно начинаю я, опуская свою ладонь на его кисть. — Пообещай, что через год, пять лет, пятнадцать… когда меня уже не будет рядом с тобой, ты будешь вспоминать этот день с улыбкой на лице.

Делаю паузу, поворачиваюсь к нему и вскидываю подбородок.

— А если нет… если ты будешь ненавидеть сегодняшний день, то… я буду приходить к тебе каждую ночь в виде самого страшного кошмара, который ты только сможешь представить.

— Если это произойдет, Дженни, то это будут самые лучшие кошмары.

Он улыбается, убирая пальцами несколько прядей с моей груди. Его взгляд падает на ключицы, после чего он погружает ладонь в карман и достает оттуда кое-что, что вынуждает соль скопиться в переносице.

— Это что?

— Мой подарок для тебя, — объясняет он, поднимая мою руку перед моей грудью. — Это ты, Дженни.

Он опускает на мою ладонь подвеску с круглым кулоном в форме кольца, на котором выгравирована бесконечность в виде буквы «Джей».

— Сквозь время, пространство и через границы, — приглушенно проговариваю я, неотрывно смотря на драгоценную вещь. — Но я ничего не подготовила для тебя.

— Подготовила, — говорит он, наконец-то проходясь взглядом по моему наряду. — Себя.

Мэддокс обхватывает ладонями мои щеки и опускает губы на мой лоб, затем немного отстраняется и смотрит в глаза:

— Приходи ко мне каждый раз, когда захочешь увидеться. А если не придешь — я сделаю это сам.

— Если ты осмелишься заявиться ко мне — я тебя убью! Клянусь, мистер Мэд, своими собственными руками обхвачу твою шею и задушу, — возмущенно произношу я, легонько ударяя его по плечу кулаком.

— Ты ведь знаешь, что я скажу? — Его шепот касается моих губ.

— Знаю...

— Все в порядке? Ты не передумала? — спрашивает Мэддокс, сжимая мою ладонь в своей.

Снова накатывают сомнения — не сделаю ли я ему хуже, не ошибаюсь ли, не пожалеет ли он об этом. Но стоит взглянуть в его глаза, почувствовать тепло его присутствия, и я прогоняю эти мысли далеко на задний план.

И это повторяется снова и снова, почти каждую минуту… Я устала от этого внутреннего напряжения, от постоянной борьбы с навязчивыми сомнениями. Они оправданы, но с ними так чертовски тяжело жить.

— Мэддокс, я не знаю, когда я…

— Значит, не передумала, — перебивает меня, приправляя свой ответ сдержанной улыбкой. — Значит, все в порядке.

Я не понимаю, как он терпит меня, как он держится, когда я… вот такая.

— Хорошо, тогда… — произношу я, сглотнув слюну, — пока я дышу, ты — мой.

— Вот этот ответ мне нравится больше, — говорит он, целуя меня в висок.

К нам подходит девушка-регистратор, к которой мы обратились за помощью. И сейчас, в центральном парке у фонтана Бетесда, нам подарят наше «счастливо».

— Прошу прощения за задержку, — говорит она, поправляя волосы.

— Не переживайте, у нас много времени, — с улыбкой отвечаю я, из-за чего Мэддокс напрягается.

— Вы готовы? Я могу начинать? — интересуется она, переводя взгляд с меня на Мэддокса.

— Мы готовы.

Я пытаюсь удержать эмоции под контролем, но нервозность проступает в каждом вдохе, в каждом движении. Пальцы сжимают ткань платья — будто так можно стереть влажность с ладоней и вместе с ней тревогу. И в ту же секунду Мэддокс берет мою руку, переплетая наши пальцы. Он сжимает их крепко и уверенно — без слов, но это его любимое послание мне: «Все пройдет хорошо. Я рядом».

— Любовь — это не только чувства, это действия, — произносит девушка заранее подготовленный текст. — Это решение быть рядом, поддерживать, вдохновлять и защищать друг друга, несмотря на испытания, которые может принести жизнь…

Я прикусываю нижнюю губу и не свожу с нее взгляда, ловя каждое слово и впитывая каждую букву с особым трепетом. У меня это происходит в первый и в последний раз. Я не хочу упустить ни одной секунды.

— Мэддокс, вы произнесете клятву первым.

Он глубоко вздыхает, разворачивается ко мне, берет мои руки обеими ладонями и смотрит прямо в глаза.

— Дженни... — произносит он и делает паузу, будто собирает слова из рассыпанных осколков. — Я обещаю быть твоей опорой, твоими руками, твоей памятью и твоим спасением… Ты подарила мне больше, чем смысл — ты подарила мне то, что навсегда отпечатается в моем сознании: себя, свои чувства, свою любовь. Я клянусь быть твоим — в нашу вечность и каждую секунду после.

Во рту появляется металлический привкус — я слишком сильно прикусываю внутреннюю сторону щеки.

В груди будто движется инфицированный осколок, сдирая защитные слои, — сердце ударяется о стены так больно, что отзывается во всем теле.

В глаза будто насыпали битую стеклянную крошку — слезы больше не желают скрываться, сбегая по щекам солеными дорожками.

Я отвожу взгляд, стараясь справиться с собой. Но в этот день моя эмоциональность посылает меня к черту и «дарит» телу тревожное, пронзающее счастье с единственным коротким слоганом: люблю его.

— Дженни, — девушка обращается ко мне.

Стерев с щек слезы, поднимаю взгляд на любимого мужчину и озвучиваю то, что давно греет меня изнутри:

— Мэддокс… — сглатываю горечь с языка. — Я благодарна тебе за то, что ты существуешь. Пусть я бываю вспыльчивой истеричкой, забываю важные вещи и могу ранить тебя словами, но… я клянусь быть твоим светом, даже если ночь станет слишком темной. Я клянусь видеть тебя, слышать тебя, любить тебя каждый день — каким бы длинным или коротким он ни был. Я клянусь быть в твоем сердце, пока оно бьется для меня.

Между нами возникает пауза. Я надеюсь, что Мэддокс правильно понимает смысл последней фразы. Мое нахождение в его сердце будет временным.

Девушка нарушает тишину вопросом:

— Вы готовы навсегда связать свои жизни любовью, уважением и преданностью?

— Да, — первым, без запинок, отвечает Мэддокс.

Я молчу и внимательно смотрю на него.

Я не порчу ему жизнь. Не порчу. Не порчу.

Качаю головой, желая отогнать от себя лишние мысли, и четко произношу:

— Конечно да. Без каких-либо сомнений, Мэддокс Каттанео.

Он закрывает глаза и качает головой, словно отгоняет от себя самый страшный кошмар.

— Я люблю тебя, Мэддокс, — говорю я, касаясь его щеки и, встав на носочки, целую. — И это единственное, что я буду делать. Так что будь готов делать все остальное.

— У нас есть вечность в каждом дне, Дженни.

Глава 3

МЭДДОКС КАТТАНЕО

*спустя четыре месяца*

двадцать четвертое декабря

Мы родились, чтобы быть счастливыми.

…временно

Время…

Оно больше не кажется линейным. Мы проживаем каждый день так, будто впереди еще вся жизнь, и одновременно так, будто она может закончиться уже к вечеру.

Я забил на учебу. Ограничил время работы. Сепарировался от окружения. Стал только ее.

Наш импровизированный медовый месяц растянулся на четыре месяца уединения. Я хотел, чтобы за это время Дженни прочувствовала все, что другие успевают пережить за годы.

Возможно, это звучит глупо или безрассудно, но когда есть ограничения во времени и возможностях, хочется сделать все, что в твоих силах, чтобы подарить любимому человеку максимум радости.

В один из дней я решил удивить ее и превратил нашу квартиру в побережье океана — голубые стены, пляжная одежда, доставка еды, объятия под шум волн из колонок. Мы не могли поехать к океану, но океан смог приехать к нам…

За эти месяцы мы стали еще ближе, хотя, казалось, что уже знаем все друг о друге. Когда Дженни рассказала о своих тайных и безумных желаниях, я постарался реализовать каждое из них.

Так мы провели ночь в палатке в лесу — на безопасной, приближенной к городу территории, на случай если Дженни станет нехорошо. Она долго смотрела на горизонт и, лежа на моем плече, тихо сказала: «Если бы это был мой последний закат, он был бы идеальным».

Он не стал последним. Он был первым.

Она была счастлива в тот момент, а я — продолжал любить ее.

Следующим желанием Дженни была верховая езда. Она призналась, что с детства не могла подходить к лошадям, но всегда любила их издалека. Встреча с реальностью оказалась доброй: ей подобрали спокойного, уравновешенного жеребца, который позволил ей почувствовать себя профессиональной наездницей.

Она была счастлива в тот момент, а я — продолжал любить ее.

Желание под названием «Рождественское чудо» она долго не решалась озвучить, думая, что я посчитаю его глупым и буду смеяться. Я не смеялся. Я продумывал план, как сделать все идеальным.

Ночь в арендованном парке аттракционов, где только для нее работали аттракционы, только для нее выступали музыканты, только для нее горели огни. Только для нее. Рождественская ночь в сентябре получилась впечатляющей.

Она была счастлива в тот момент, а я — продолжал любить ее.

Но не всегда было все так гладко…

Как бы я ни хотел, но счастливые моменты можно пересчитать на пальцах обеих рук потому, что ее эмоциональность часто давала резонирующие всплески — от радости и милой улыбки до слез и горькой истерики.

Она жалела… Она стабильно раз в пять дней устраивала сцены с разговором о расставании. Она истерила, говорила вещи, от которых сжимались кулаки. Она пыталась добиться от меня признания, что все, что между нами было, есть и будет, — ошибка, дефект, болезненная зараза, от которой нужно избавиться.

В один из таких дней, на нашем свидании, она кивнула за соседний столик, за которым сидела молодая девушка, уткнувшись в телефон, а затем повернулась ко мне и, глядя в глаза, сказала: «Вот эта девушка здорова. Она хороший вариант для тебя, а я — нет».

Что я чувствовал в тот момент заботило только меня. В ту секунду ей было плевать на то, что внутри меня разрасталась злость — не на нее, а на ту дрянь, что жрала ее мозг огромными порциями.

Я сдержался…

…почти.

Я стиснул зубы до скрежета, пальцы впились в запястье Дженни, когда я повел ее к уборной. Там я прижал ее к стене и, держа ладони на ее щеках, сказал: «Твою мать, если ты хочешь для меня другой жизни, позволь мне прожить хотя бы демо-версию этой с тобой. Дай мне возможность любить тебя, а не топить себя в своих же чувствах. И не повторяй больше того, что ты только что сделала. Я. С тобой. До. Конца».

Удалось ли мне достучаться до нее? Примирительный секс в уборной считается за факт принятие во внимание моих слов? Если да, то удалось.

Но это не единственный эпизод, призвавший мою злость и агрессию. Они повторялись, доводили до панической атаки мои нервы, а потом успокаивались.

Полтора месяца назад случилось кое-что, после чего о состоянии здоровья Дженни узнало на несколько человек больше.

Тея. Хантер. Тео.

Они приехали без предупреждения в вечер, когда мы с Дженни сидели в обнимку на балконе и смотрели на небо.

Два года назад Тея и Дженни прекратили свое общение из-за странных обстоятельств, и спустя время Тея решила «наладить» контакт. По крайней мере, попытаться. В результате мы получили двух плачущих девушек, которые заперлись на кухне и не впускали туда никого с фамилией Каттанео до вечера следующего дня.

После разговора с Теей, который стал своего рода «мини-терапией» для Дженни, она приняла решение вернуть в жизнь тех, от кого добровольно отгородилась. И сегодня она собирается на предрождественскую пижамную вечеринку к обретенной здесь подруге Аманде.

— Мистер Мэд, как тебе такой вариант? — Дженни без стука врывается в мою рабочую комнату.

Я бросаю на нее взгляд, убираю кисть в сторону и поднимаюсь со стула, намереваясь скрыть от ее глаз то, что она должна увидеть в завершенном виде.

Она слегка прищуривается и, смотря на обратную сторону мольберта, плавной походкой направляется ко мне.

— Что ты там делаешь? — спрашивает она, склоняя голову набок.

— Немного работаю. — Я раскрываю руки для объятий, не позволяя ей продвинуться дальше и увидеть раньше времени то, что ей точно понравится. — Думаю, завтра все будет готово.

На ее лице мелькают десятки эмоций: от легкого огорчения до упрямой настойчивости.

— Завтра? — повторяет она, разочарованно вздыхая. — Может, я посмотрю сейчас? Мне очень интересно.

— В этой просьбе, маленькая, я вынужден тебе отказать, — мягко говорю я и, осторожно убрав с лица искусственную прядь фиолетового цвета, продолжаю: — Тебе идет. Мне нравится этот вариант. Как и любой другой.

— Не пытайся задобрить меня, Мэддокс! — Дженни легонько бьет меня по запястью и тут же начинает гладить место удара. А потом поднимает ладонь к волосам и накручивает прядь на палец. — Но согласна, мне тоже нравится. Сегодня я планирую быть королевой пижамной вечеринки.

— Ты уже королева, Дженни, — говорю я, смотря ей в глаза. — Сегодня покоришь там всех, а завтра будешь моей?

— Буду. — Она проводит ногтем по моему подбородку, медленно обводит линию челюсти и останавливает палец на моих губах. — Наверное, нет места лучше, чем быть с тобой. Я счастлива, что ты терпишь меня и мои перепады эмоциональности, Мэддокс. Не знаю, что бы я делала, если бы ты сдался и принял мое предложение о расставании.

— Люблю тебя, Дженнифер Коул. И схожу с ума от твоей эмоциональности.

Дженни кладет обе руки мне на плечи, сокращает и так мизерное расстояние между нами и касается своими губами моих, после чего обжигает шепотом увлажненную поцелуем кожу:

— Я думаю, нет ничего страшного в том, что я опоздаю на полчасика. А тебе не помешает небольшой перерыв, Мэддокс.

Улыбаясь сквозь поцелуй, я опускаю ладони на ее поясницу, нежно поглаживая покрытые шелком места. Пальцы скользят вверх, к лопаткам и плечам, и стягивают тонкие бретели топа. Получив больше доступа к ее коже, я провожу дорожку из поцелуев, позволяя себе насладиться ею, а своему слуху — ее прерывистыми выдохами.

Идеальный перерыв…

Уверенным движением обхватываю ее за бедра и усаживаю на себя. Она прижимается ближе, будто любой намек на дистанцию доставляет боль. Не разрывая контакта с ее нежной кожей, я направляюсь в сторону нашей спальни. Опускаю ее на постель и нависаю сверху. Смотрю в ее глаза. Она — в мои. И мы оба находим себя — не теряемся.

Ее пальцы ловко поддевают край черной футболки и стягивают ее с моего тела. Ее рука тянется к резинке спортивных штанов, проникая под ткань и совсем не нежно обхватывая член. Она горит подо мной — не только желанием и предвкушением, но и тем, что каждый раз заряжает меня все сильнее.