Проклятье древних

Она лежала ничком, уткнувшись лицом в сырую землю, и длинные серебристые волосы разметались вокруг головы спутанным ореолом. Одежда — то, что от неё осталось — висела лохмотьями, обнажая бледную, почти светящуюся в полумраке кожу. Порезы покрывали тело волшебницы от плеч до бёдер, но крови под ней почти не было — то ли раны успели закрыться сами, то ли магическая регенерация, свойственная высшим эльфам, уже начала свою работу. Лоринтар прислушался, затаив дыхание. Слабый, едва различимый звук — вдох, выдох, снова вдох. Дышит. Жива.

Тёмный эльф не бросился к ней сразу. Вместо этого он присел за широким основанием гриба, сливаясь с тенью, и замер неподвижно, обратившись в слух и зрение. Глаза обшаривали пространство вокруг Иллиарис — каждый камень, каждый выступ, каждый подозрительный изгиб рельефа. Уши ловили малейшие шорохи, отсеивая привычный шум подземелья и выискивая то, чему здесь быть не полагалось. Где-то там, в лабиринтах Нок'Тарима, осталась тень, мелькнувшая на границе восприятия несколькими часами ранее. Крупная и быстрая. Бесшумная, если не считать случайно потревоженного камня. Лоринтар не знал, что это было, но интуиция, отточенная десятилетиями выживания в самых опасных уголках подземного мира, настойчиво твердила: за ним следят.

Минута. Вторая. Тишина. Только стрекот насекомых, писк летучих мышей, шорох невидимых лап. Ничего лишнего. Ничего угрожающего.

Лоринтар выдохнул и ступил вперёд, выходя из укрытия. Отрубленную руку Иллиарис, которую он нёс всё это время прижимая к груди, он аккуратно уложил рядом с телом хозяйки — пока не время для восстановления, но бросать конечность высшего мага в этих лабиринтах означало обречь её на поживу Терзням. Затем тёмный эльф опустился на колени, просунул здоровую руку под плечи волшебницы и осторожно, стараясь не потревожить раны, перевернул её на спину и приподнял, укладывая головой на своё бедро.

Иллиарис была в сознании. Глаза её — глубокие, обычно сверкающие острым умом и скрытой насмешкой — смотрели на него снизу вверх, но взгляд этот казался затуманенным, лишённым привычной цепкости. Лицо волшебницы поражало бледностью — кожа приобрела оттенок старой кости, а тонкие голубые прожилки вен проступали на висках пульсирующей паутиной. Губы пересохли и потрескались, дыхание вырывалось из груди тяжёлыми, неровными толчками. Но она была здесь.

Лоринтар придержал её голову ладонью, не давая затылку ударяться о жёсткую землю, и заговорил первым. Голос его прозвучал негромко, но отчётливо, прорезая фоновый шум подземелья:

— Я тебя не узнаю. Высший маг, которого я знаю, проиграла в битве, так ещё и мне приблизиться позволила. Теряешь хватку, Иллиарис.

Волшебница дышала тяжело, но на губах её промелькнула тень прежней язвительности. Она ответила не сразу — сначала собралась с силами, сделала глубокий вдох, задержала его на мгновение и выдохнула вместе со словами:

— Ты недооцениваешь меня. Думаешь, я не узнаю твой шаг, Лоринтар?

Голос её звучал слабо, но интонации оставались теми же — острыми, колкими, с неизменной примесью высокомерия, свойственного всем тёмным эльфам. Она перевела взгляд, на короткий миг задержав его на лице Лоринтара, и задала вопрос, которого он ждал:

— Кто остался?

Тёмный эльф не стал смягчать правду.

— Кано... в предсмертном состоянии. Я оставил его на месте. Остальные все мертвы.

Он произнёс это ровно, без лишних эмоций, констатируя факт. Война не оставляла времени на скорбь — по крайней мере, не сейчас, когда смерть всё ещё дышала в затылок.

Внезапно слух Лоринтара уловил посторонний звук — негромкий хруст, донёсшийся откуда-то из-за плотной стены грибных стволов. Кто-то прошуршал в траве. Тёмный эльф напрягся, но не обернулся, сохраняя видимость спокойствия.

— За мной кто-то следит, — произнёс он тихо, наклонившись ближе к уху Иллиарис. — Нам лучше поторопиться и уйти из Нок'Тарима.

Волшебница отреагировала мгновенно. Единственная уцелевшая рука взметнулась вверх и вцепилась в ворот его доспеха с силой, которой Лоринтар никак не ожидал от существа, потерявшего столько крови. Пальцы сжались мёртвой хваткой, притягивая его лицо ближе к её лицу. Глаза Иллиарис вспыхнули прежним огнём — отчаянным и требовательным, прожигающим насквозь.

— Калдрин... он... жив?..

Вопрос прозвучал так, что любые попытки уйти от ответа сделались бы бессмысленными. Лоринтар смотрел в эти глаза несколько долгих мгновений и понимал: ложь она раскусит в тот же миг, как слова сорвутся с его губ. Слишком хорошо они знали друг друга. Много лет провели бок о бок в интригах матриархата. Иллиарис читала его лицо, как раскрытую книгу — по малейшему движению бровей, по дрожанию ресниц, по тому, как напрягались желваки на скулах.

— Я не знаю, — ответил он честно. — Он упал в Силь-Вораэн вместе с магом в красном.

Силь-Вораэн. Чёрная река, чьи воды не принимали света, чьё дно ощущалось пальцами, но не возвращало упавших. Река магического происхождения, рождённая в глубинах Нок'Тарима задолго до того, как первые тёмные эльфы высекли здесь свои жилища. Древние говорили, что Силь-Вораэн помнит всё, что в неё попало, и не отдаёт обратно ничего.

Хватка на вороте ослабла. Пальцы Иллиарис разжались медленно, неохотно, скользнули вниз и бессильно упали ей на грудь. Лицо волшебницы изменилось неуловимо и страшно — черты заострились ещё сильнее, а в глазах, только что горевших отчаянной надеждой, поселилась пустота. Грусть накрыла её тенью, пролегла морщинами у губ, заставила веки дрогнуть. Она поджала побелевшие губы, и одинокая слезинка скатилась из уголка глаза, прочертив влажную дорожку по виску и затерявшись в серебристых волосах. Иллиарис отвернулась — резко, почти грубо, пряча лицо от взгляда Лоринтара. Возможно, не желая показывать слабость. Послышался всхлип.

Лоринтар понимал её боль слишком хорошо. Его собственная грудь сдавилась невидимым обручем, а в горле встал ком, который он усилием воли загнал обратно. Калдрин был ему другом. Лучшим другом. Тем, ради кого он пошёл против воли сестры-матриарха, против законов Нок'Мораэ, против здравого смысла. Но лить слёзы сейчас — непозволительная роскошь. Смерть всё ещё бродила где-то рядом, и каждая минута промедления приближала их собственную кончину.

Он принялся подниматься, подхватывая Иллиарис под спину и помогая ей принять вертикальное положение. Волшебница не сопротивлялась — то ли силы окончательно покинули её, то ли она признала правоту Лоринтара. Тёмный эльф закинул её единственную руку себе на плечо, обхватил за талию и рывком поставил на ноги. Иллиарис покачнулась, но устояла, вцепившись в него мёртвой хваткой.

— Пойдём, — произнёс Лоринтар негромко, но твёрдо. — Нужно уходить.

Он нагнулся, подобрал с земли отрубленную конечность волшебницы и сунул её за пояс — не бросать же здесь. Он думал, что у неё хватит сил приделать её обратно. Затем, придерживая Иллиарис и чувствуя, как её тело дрожит от слабости, Лоринтар зашагал обратно.

* * *

Сознание возвращалось медленно, неохотно, толчками пробиваясь сквозь толщу чёрной, вязкой пустоты, в которой я пребывал неизвестно сколько времени. Сперва пришло ощущение тяжести — давящей, всеобъемлющей, разлитой по всему телу от макушки до пят. Затем появился холод — сырой, подземный, пробирающий до самых костей, заставляющий внутренности сжиматься в попытке сохранить остатки тепла. И только потом, когда тяжесть и холод окончательно утвердились в правах, я почувствовал, что у меня есть веки.

Разлепить их оказалось задачей почти непосильной. Глаза не слушались, слиплись, отказывались повиноваться, и мне потребовалось несколько мучительных попыток, прежде чем мир вокруг обрёл очертания. Первое, что я увидел — потолок. Высокий, теряющийся во мраке каменный свод, усеянный россыпью крошечных огней. Они мерцали в вышине, переливались холодными оттенками — белым, голубоватым, изумрудным — и на какой-то краткий, обманчивый миг мне почудилось, что я лежу под открытым небом, усеянным звёздами. Искусственные звёзды подземелья. Светящиеся мхи и лишайники, забравшиеся так высоко, что ни один факел не достал бы до них. Красиво, но жутко.

Желудок скрутило внезапным спазмом — резким и болезненным, выворачивающим наизнанку. Я ощутил, как нечто чужеродное, тяжёлое и холодное поднимается изнутри, заполняет пищевод требуя выхода. Тело среагировало быстрее рассудка. Я перевернулся на бок, упёрся ладонями в каменистую землю, пытаясь приподняться, и в тот же миг рот наполнился отвратительной, маслянистой жидкостью. Меня вырвало чёрной водой — той самой, что поглотила меня. Она выходила толчками, густая и холодная, отдающая железом и чем-то древним, затхлым, противоестественным. Рвотные спазмы сотрясали тело, выбивая остатки воздуха из лёгких, заставляя давиться и кашлять. Чёрные брызги летели на камни, впитывались в почву, оставляя после себя тёмные разводы, и каждый новый спазм приносил с собой новую порцию проклятой влаги, которой, казалось, не будет конца.

Пришла резкая боль. Я опирался на руки — вернее, пытался опираться, удерживая вес тела на дрожащих конечностях, пока желудок исторгал из себя содержимое. И в какой-то момент ладони пронзило острой, ослепляющей вспышкой страдания. Режущей, раздирающей, проходящей от кончиков пальцев до самых локтей раскалёнными спицами боли. Руки подломились мгновенно, лишив меня всякой опоры. Я рухнул обратно на землю, врезавшись грудью в камни, и замер, тяжело дыша и хватая ртом спёртый подземный воздух. Лёгкие горели. В висках стучало. Перед глазами плавали тёмные пятна, мешая сосредоточиться на чём-то конкретном.

Я перевернулся на спину медленно, осторожно и превозмогая слабость, разлитую по всему телу. Поднял руки перед собой, поднеся их к лицу, чтобы рассмотреть в тусклом свете подземных мхов. И пожалел об этом мгновенно.

Кожи почти не осталось. Она свисала лохмотьями, обнажая воспалённую, сочащуюся сукровицей плоть, а местами отсутствовала и плоть — в провалах ран белели кости. Фаланги пальцев просвечивали сквозь истончившуюся ткань, суставы обнажились, и каждый вдох, каждое биение сердца отдавались в этих оголённых нервах новой вспышкой мучительной агонии. Я поморщился — непроизвольно, рефлекторно, хотя лицо, наверное, исказилось куда сильнее, чем мне хотелось бы. Вид собственных рук, превратившихся в куски сырого мяса на костяном каркасе, вызывал тошноту посильнее, чем чёрная вода.

Вместе с этой картиной вернулась память. Всё разом. Красный Маг, схватка у чёрной реки, падение в бездонную глубину, которая оказалась вовсе не бездонной. Вода, сомкнувшаяся над головой тяжёлым саваном. И Lumirael в моей руке — клинок из света и коры великого древа, разящий проклятья. Я помнил, как вогнал его в грудь колдуна. Помнил вспышку — ослепительную, золотую, пробившую даже чёрную толщу чёрной воды. И больше ничего. Пустота и забвение.

Я заставил себя приподняться. Движения выходили рваными, неуклюжими — тело не слушалось, отказывалось подчиняться приказам рассудка. Уперевшись локтями в землю, я согнулся, подтянул ноги, принимая сидячее положение с вытянутыми вперёд конечностями. Каждое усилие отзывалось болью в десятках мест, о существовании которых я даже не подозревал. Спина ныла. Рёбра болели при каждом вдохе. Шея затекла так, что поворот головы превращался в испытание. Но я сидел. Живой. Дышащий. Способный видеть и слышать.

Я осмотрелся.

Берег, на который меня выбросило, мало походил на тот, где разыгралась битва. Река здесь была другой — не чёрной и маслянистой, а прозрачной, кристально чистой на вид. Вода текла медленно, величаво, поблёскивая в свете мхов серебристыми искрами, и уходила куда-то вдаль, скрываясь за поворотом каменного русла. Вокруг простиралось всё то же подземелье — грибной лес, светящиеся лианы, исполинские сталагмиты, уходящие ввысь колонны сросшихся минералов. Воздух пах влажной землёй, грибами и чем-то цветущим, дурманящим. Место было наполнено стрекотом, писком, шорохом и далёким плеском воды. Подземный мир жил своей жизнью, не подозревая о том, что где-то там, выше по течению, остались тела моих товарищей.

Я опустил взгляд на собственное тело и скривился. По коже ползали какие-то твари. Мелкие жучки, излучающие мягкое, люминесцентное свечение — зеленоватое, голубоватое, бледно-жёлтое. Они облепили мои ноги, живот, грудь, копошились в лохмотьях одежды, деловито перебирали крошечными лапками. Слизни — полупрозрачные, студенистые, источающие тот же призрачный свет — медленно ползли по предплечьям, оставляя за собой влажные мерцающие дорожки. Зрелище выходило омерзительное и завораживающее одновременно. Живой ковёр из света и слизи, избравший моё тело в качестве временного пристанища.

Я сплюнул остатки чёрной воды — густую, вязкую слюну с металлическим привкусом — и вновь обвёл взглядом окрестности. Мысли ворочались медленно, с трудом пробиваясь сквозь пелену слабости и боли. Куда это меня занесло? Вниз по течению? Река несла свои воды через весь Нок'Тарим, исчезая в одних туннелях и появляясь в других? Могло ли случиться так, что чёрная река где-то в глубинах превратилась в эту — прозрачную и чистую? Или меня выбросило в совершенно иной водоём, связанный с чёрной водой подземными протоками? Вопросы множились, ответов не находилось, а голова гудела так, что любая попытка мыслить связно причиняла почти физическую боль.

Я повернул голову вправо — медленно, превозмогая сопротивление затекших мышц, и замер.

В нескольких шагах от меня, у самой кромки воды, лежал Lumirael.

Клинок высших эльфов покоился на влажных камнях, и его лезвие, выкованное из чистого света и коры великого древа, испускало мягкое золотистое сияние. Оно пульсировало — медленно, размеренно, в такт биению невидимого сердца, и каждый импульс света заставлял тени вокруг чуть отступать, а воздух наполняться едва уловимым теплом. Реликвия, способная развеять любое проклятье. Меч, что пронзил сердце Красного Мага и, судя по всему, спас мою никчёмную жизнь.

Я рухнул на живот, даже не успев осознать собственное намерение. Тело действовало само, повинуясь инстинкту, куда более древнему и властному, чем рассудочные размышления. Боль пронзила грудь и рёбра, но я уже не обращал на неё внимания. Уперевшись локтями в каменистую землю, я пополз. Кисти висели бесполезными, изуродованными обрубками — стоило попытаться опереться на них, и острая вспышка страдания едва не лишила меня сознания. Поэтому я полз на локтях, на предплечьях, на всём, что ещё могло выдержать вес тела. Камни впивались в плоть, оставляя новые ссадины поверх старых ран. Светящиеся жучки разбегались в стороны, потревоженные движением. Слизни оставляли на коже блестящие разводы.

Добравшись до меча, я остановился и замер, переводя дыхание. Лёгкие горели огнём, в висках стучало, перед глазами плыли тёмные круги. А его-то сюда как занесло? Мысль всплыла откуда-то из глубин затуманенного сознания, ленивая и неспешная. Ах да... Я ведь убил им Красного Мага. Но мне казалось, я выронил клинок в момент падения. Пальцы разжались, вода вырвала оружие из рук, утянула во тьму. Или не вырвала? Может, я продолжал сжимать рукоять даже тогда, когда сознание покинуло меня? Может, Lumirael сам выбрал остаться со мной — древняя реликвия, обладающая собственной волей и непонятными мне целями?

Я медленно протянул руку, осторожно, превозмогая страх перед новой вспышкой боли. Изломанные пальцы, лишённые кожи и плоти, выглядели чужими, не принадлежащими мне, но я заставил их двигаться. Ладонь легла на рукоять Lumirael, и я приготовился к худшему.

Боль пришла, но она оказалась терпимой — острой, обжигающей, пронзившей оголённые нервы до самого плеча, однако вполне выносимой для человека, прошедшего через падение в чёрные воды подземной реки. Я стиснул зубы, ожидая, что ощущения усилятся, что придётся разжать хватку и отступить, но уже в следующее мгновение произошло нечто, заставившее меня замереть в полнейшем изумлении.

Lumirael отозвался. Тёплая волна пробежала от рукояти к моей ладони, растеклась по запястью, поднялась выше, и там, где она проходила, плоть начинала меняться. Я смотрел во все глаза, не в силах отвести взгляда, не в силах даже моргнуть. Сперва проступили сосуды — тонкие, полупрозрачные нити, пульсирующие в такт биению моего собственного сердца. Они оплетали оголённые кости, ветвились и утолщались, наливаясь жизнью. Затем пришли нервы — я почувствовал их возвращение раньше, чем увидел: покалывание, зуд, миллион крошечных иголочек, вонзающихся в возрождающуюся плоть. Следом потянулись мышечные волокна — красноватые, упругие, обвивающие костяной каркас и скрепляющие его в единое целое. И наконец сверху наросла кожа — гладкая, чистая, лишённая шрамов и отметин, покрытая едва заметным золотистым свечением, которое медленно угасало, впитываясь в новые ткани.

Я замер, не дыша, боясь спугнуть это чудо. Рука, только что представлявшая собою кровавое месиво, стала обычной. Пальцы сгибались. Костяшки двигались. Кожа натягивалась на суставах именно так, как ей и полагалось. Никаких ран. Никаких увечий. Целая, живая, тёплая конечность, принадлежащая мне по праву.

Потрясение оказалось столь сильным, что я на несколько мгновений выпал из реальности, погрузившись в созерцание собственной исцелённой ладони. А затем рассудок взял верх над изумлением, и я действовал. Вторая рука всё ещё оставалась изуродованной, и теперь, зная, на что способен Lumirael, я не собирался медлить. Осторожно переложил клинок, вложил рукоять в левую ладонь и повторил всё заново. Боль — терпимая, знакомая уже. Тепло — разливающееся по венам жидким золотом. Сосуды, нервы, плоть, кожа. Минута — и вторая конечность сделалась целой, здоровой, готовой сжимать оружие или держать щит.

Я облегчённо выдохнул, и этот выдох получился долгим, протяжным, почти стоном. В голове роились мысли, обгоняя одна другую. Lumirael имеет целительные свойства? Реликвия, выкованная из света и коры великого древа, способная развеивать проклятья — оказывается, она умеет ещё и восстанавливать плоть? Хитрый лис, почему же ты раньше мне об этом не сказал? Риан на вид обладал множеством тайн и секретов, но делился ими крайне неохотно, отмеряя информацию крохотными порциями. Возможно, он и сам не знал всех возможностей оружия, которое охранял. А возможно — знал, но предпочёл умолчать, руководствуясь какими-то своими, одному ему ведомыми соображениями.

Память кольнула острым сожалением. Риан умер. Хитрый лис был убит, и его тело отправили в чёрную реку. Я помнил этот момент слишком отчётливо. И сейчас, сидя на берегу неизвестной реки с исцелёнными руками, я вдруг осознал, что если бы знал о целительных свойствах Lumirael раньше — возможно, смог бы спасти его. Возможно, Риан сейчас был бы жив и отпускал свои язвительные комментарии где-нибудь поблизости.

Я тряхнул головой, отгоняя бесполезные мысли. Прошлое не изменить. Сожаления — удел слабых. Сейчас требовалось думать о настоящем и о том, как выбраться из этого проклятого места живым.

Я представил, как Lumirael исчезает — уходит в ножны, которых у меня, строго говоря, не было. Но клинок в физических ножнах и не нуждался. По моему мысленному приказу лезвие окуталось серой дымкой. Дымка уплотнилась, сгустилась вокруг клинка и принялась втягиваться в невидимую точку, увлекая за собою оружие. Секунда — и Lumirael исчез полностью, растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое покалывание в ладонях и смутное ощущение присутствия где-то на границе восприятия. Я знал, что он здесь, и что в любой момент могу призвать его обратно.

Я поднялся на ноги, хоть и не с первой попытки. Тело, измученное падением, пребыванием в ледяной воде и долгим забвением, отказывалось слушаться. Колени подгибались, спина ныла, голова кружилась от резкой смены положения. Я пошатнулся, взмахнул руками, удерживая равновесие, и всё-таки выпрямился, утвердившись на дрожащих ногах. Живой. Стою. Уже неплохо.

Теперь следовало оценить масштаб бедствия.

Я осмотрел себя с головы до пят, и картина вырисовывалась безрадостная. Доспехи отсутствовали. Полностью. Ни нагрудника, ни наплечников, ни наручей, ни поножей. Только рубаха — некогда добротная, из плотной ткани, а теперь превратившаяся в рваные лохмотья, едва прикрывающие торс. Штаны, местами прожжённые, местами располосованные, но всё ещё выполняющие свою основную функцию. Обувь — кожаные сапоги, чудом удержавшиеся на ногах, хотя правый хлюпал водой при каждом шаге. Как я умудрился лишиться брони в процессе падения в реку — загадка, на размышление о которой не имелось ни времени, ни желания. Факт оставался фактом: я стоял посреди опаснейшего подземелья, населённого хищными тварями и древними проклятьями, без единого элемента защиты, если не считать исцелённых рук и невидимого клинка.

Рёв раздался внезапно. Низкий, утробный, вибрирующий где-то на самой границе слышимости, он прокатился под сводами пещеры, отразился от каменных стен и достиг моих ушей многократно усиленным. Хищный зверь. Крупный. Очень крупный. Судя по глубине звука — размером с добрую повозку, а то и больше. Сердце подпрыгнуло в груди, ударилось о рёбра и забилось в ускоренном ритме, разгоняя по жилам адреналин. Я завертел головой, панически обшаривая взглядом окрестности — грибной лес, каменные колонны, светящиеся лианы, серебристую гладь реки. Никого. Пусто. Только тени, колеблющиеся в такт мерцанию мхов, и стрекот невидимых насекомых.

Рёв повторился — на этот раз дальше, приглушённее. Зверь уходил. Или делал вид, что уходит. В любом случае, оставаться на открытом берегу означало искушать судьбу с упорством, достойным лучшего применения.

Нужно уходить отсюда. И как можно скорее.

Я ещё раз оглядел себя, мысленно прикидывая шансы. Без доспехов. Без провизии. Без карты. Без малейшего представления о том, куда меня занесло течением. Оружие, способное развеивать проклятья и исцелять раны — хорошо, но против клыков и когтей хищного зверя, чей рёв заставляет кровь стынуть в жилах, Lumirael может оказаться бесполезен. Требовалось найти укрытие чтобы хоть как-то прийти в себя. Любое. Хоть какую-то щель в камнях, хоть дупло в исполинском грибе, хоть нору, оставленную прежними обитателями. Всё, что угодно, лишь бы не торчать посреди берега, освещённого светящимися мхами, представляя собою идеальную мишень для всего, что ползает, летает и рыщет в этом проклятом подземном царстве.

Рёв донёсся снова, но на этот раз я едва удостоил его вниманием. Звук сделался тише, приглушённее и доносился откуда-то издалека, из глубины грибного леса, где исполинские стволы скрывали подробности подземной жизни. Хищники кем-то лакомились — эта мысль промелькнула в голове и ушла, не оставив следа. В конце концов, я находился в Нок'Тариме, диком и безжалостном краю, где смерть являлась такой же обыденностью, как дыхание. И это судя по рассказам Иллиарис. Кто-то убивал, кто-то умирал, кто-то пожирал останки. Вечный круговорот, не нуждающийся в моём сочувствии или вмешательстве.

Гораздо сильнее меня занимала жажда. Она скручивала горло сухой, царапающей петлёй, заставляла язык прилипать к нёбу, а губы трескаться при малейшем движении. Я нахлебался воды в реке, это правда — чёрной, маслянистой, отдающей железом и древней магией. Но та влага казалась чужеродной, противоестественной, она не утоляла жажду, а лишь усиливала её, оставляя во рту мерзкий привкус разложения. Иное дело — поток, текущий сейчас передо мной. Прозрачный. Чистый на вид. Манящий серебристыми искрами, пляшущими в свете подземных мхов.

Я приблизился к кромке воды, опустился на корточки и ещё раз взглянул на свои руки. Ладони, только что представлявшие собою кровавое месиво с торчащими костями, выглядели совершенно обыкновенно. Кожа гладкая, чистая, без единого шрама. А на них были шрамы, заработанные в своём ремесле. Даже не привычно… Пальцы сгибались и разгибались, повинуясь малейшему мысленному приказу. Lumirael поработал на совесть — ни следа от ран, полученных в чёрной пучине. Убедившись, что исцеление не являлось иллюзией или предсмертным бредом, я зачерпнул воду сложенными лодочкой ладонями и поднёс ко рту.

Первый глоток пролился в пересохшее горло живительным бальзамом. Холодная, чистая, лишённая какого-либо привкуса влага разлилась по телу, прогоняя остатки липкого ужаса, поселившегося внутри после падения в чёрные воды. Я пил жадно, торопливо, захлёбываясь и проливая воду на грудь, на рваную рубаху, на каменистый берег. Капли стекали по подбородку, срывались вниз, разбивались о камни крошечными фонтанчиками. Я пил до тех пор, пока желудок не наполнился до отказа, пока жажда не отступила, признав поражение, пока дыхание не выровнялось, сделавшись глубоким и размеренным.

Напившись, я выпрямился и обтёр губы тыльной стороной ладони. Теперь следовало решить, куда двигаться дальше. Вариантов имелось немного. Можно углубиться в грибной лес, надеясь отыскать укрытие или следы разумной жизни. Можно остаться на берегу, дожидаясь неизвестно чего. А можно пойти вдоль реки. Против течения. Туда, откуда меня принесло. В надежде, что этот путь выведет обратно — к месту сражения.