Проклятье древних

Территорию окружала стена. Не высокая — всадник на хорошем скакуне перемахнул бы её без труда, а уж человек, привыкший к лазанию по крепостям и утёсам, и подавно. Сложенная из того же тёмного камня, она опоясывала башню неровным кольцом, местами осыпавшись, местами заросшая густой растительностью. Ворота — небольшие, кованые, покрытые ржавчиной и паутиной трещин — стояли закрытыми. Я замер в двух десятках шагов от них, всматриваясь в окружающее пространство и пытаясь понять, что меня беспокоит.

А потом заметил, что жучки, червячки, летающие твари — вся та мелочь, что кишела в грибном лесу, наполняя его стрекотом, шорохом и движением, — обходила это место стороной. Я проследил взглядом за многоножкой, ползущей по стволу ближайшего гриба. Она достигла невидимой границы, замерла, пошевелила усиками и резко сменила направление, уходя в сторону. Летучие мыши, кружащие под сводом, ни разу не пересекли воздушное пространство над стеной. Даже светящиеся насекомые, роящиеся в воздухе, образовали чёткую дугу, огибающую территорию башни по широкой окружности.

Я постоял, осматривая строение, почёсывая затылок сквозь спутанные волосы. В голове крутились обрывки мыслей, не желающие складываться в цельную картину.

— Что же в тебе такого, что всякая фауна тебя сторонится? — вопрос вырвался сам собой, пробормотанный на выдохе, тихо, вполголоса. Башня молчала, храня свою тайну за древними стенами и закрытыми воротами.

Я опустил взгляд на эти самые ворота, собираясь сделать шаг вперёд, и вдруг замер. Нога, уже приподнятая для движения, повисла в воздухе. Нет. Что-то тут не так. Не зря же всякие зверьки её стороной обходят. Инстинкт, выработанный годами выживания в самых гиблых местах, вцепился в сознание ледяными когтями и не отпускал. Я опустил ногу обратно и призвал магическое зрение.

Мир изменился. Краски потускнели, уступив место призрачным контурам и переливам энергий. Грибной лес позади светился ровным, природным изумрудным сиянием — жизнь, простая и древняя, пульсировала в каждом растении, в каждом насекомом, в каждой твари, скрытой в зарослях. Я перевёл взгляд на башню и замер, не веря собственным глазам.

Вся территория оказалась накрыта куполом. Огромным, идеально ровным, переливающимся в магическом спектре бледно-голубыми и серебристыми всполохами. Он поднимался от земли, охватывал стену по периметру и смыкался где-то высоко над шпилем, образуя замкнутую полусферу. Невидимый обычному глазу, но абсолютно реальный в магическом плане барьер отделял владения башни от остального Нок'Тарима. Я всмотрелся в его структуру — сложную, многослойную, сплетённую из десятков заклинаний, перетекающих одно в другое. Работа мастера. Высшего мастера, владеющего искусством плетения на уровне, недоступном большинству ныне живущих чародеев.

Я подошёл ближе, остановился у самых ворот и протянул руку. Пальцы коснулись холодного, шершавого металла, покрытого вековой ржавчиной. Обычная поверхность. Ладонь не упёрлась в невидимую преграду, не ощутила покалывания или отторжения. Купол пропустил меня. Вернее, он не был физическим барьером. Скорее — отпугивателем. Мощным, искусно сплетённым заклинанием, воздействующим на разум или инстинкты живых существ, заставляющим их обходить это место десятой дорогой. И очень умелым, раз даже крупные хищники, вроде тех чешуйчатых ягуаров или пернатых сов, не смели пересекать невидимую границу.

Я толкнул ворота. Створки дрогнули и с лёгкостью подались внутрь, открывая проход во двор. Петли даже не скрипнули — то ли смазаны, то ли зачарованы против ржавчины и времени. Я замер на пороге, не торопясь входить, и мысль вспыхнула в голове яркой вспышкой: так просто? Никакого замка, никакой ловушки, никакого сторожевого заклинания, которое ударило бы молнией или парализовало незваного гостя? Это настораживало сильнее, чем если бы ворота оказались заперты на десяток магических печатей.

Я высунул голову за створки, внимательно осматривая открывшееся пространство. Внутренний двор башни представлял собою запущенный, заросший сад. Высокая трава, достигающая пояса, колыхалась от неощутимого движения воздуха. Кусты с теми самыми оранжевыми плодами росли прямо у стен, усыпанные спелыми гроздьями. Светящиеся лианы оплетали каменную кладку, образуя причудливые узоры. Дорожка, вымощенная тёмной плиткой, вела от ворот к главному входу в башню — массивной двустворчатой двери с коваными накладками. Тишина стояла звенящая, неестественная, нарушаемая лишь шелестом травы и моим собственным дыханием. За территорией никто не ухаживал. Годы, десятилетия, а может, и столетия это место пребывало в запустении, если не считать таинственного обитателя, чей свет я видел в окне.

Я вновь активировал магическое зрение и медленно, очень медленно обвёл взглядом двор, стены, башню, каждый камень, каждую травинку. Купол мерцал по периметру ровным голубоватым светом, но внутри него не обнаруживалось ничего угрожающего. Ни ловушек, ни сторожевых чар, ни притаившихся в засаде существ. Только башня, источающая слабое, едва уловимое свечение — признак того, что внутри теплится жизнь, магия или и то, и другое вместе.

Я сделал шаг вперёд. Подошва сапога мягко ступила на каменную плитку дорожки. Ворота за спиной остались распахнутыми, и я не стал их закрывать — на случай, если придётся спешно покидать это место.

Я шагал по каменной дорожке, и каждый шаг отдавался в груди глухим набатом. Взгляд метался по сторонам, выискивая малейшие признаки опасности — подозрительные плиты, натянутые нити, руны, вырезанные в камне. Магическое зрение я не развеивал, и мир вокруг оставался призрачным, сотканным из переливов энергии и тусклых аур. Но двор хранил молчание. Ни ловушек, ни сторожевых чар, ни притаившихся тварей. Только высокая трава, колышущаяся от неощутимого движения воздуха, только кусты с оранжевыми плодами, лианы, оплетающие стены мерцающей паутиной.

Я дошёл до дверей без единого происшествия. Остановился, переводя дыхание и собираясь с мыслями. Массивные створки из тёмного дерева, укреплённые коваными накладками, возвышались передо мной. Ни ручки, ни кольца — только гладкая поверхность, потемневшая от времени. Я поднял руку, помедлил мгновение, искренне надеясь не потревожить хозяина своим вторжением, и постучал. Костяшки пальцев трижды ударили по дереву. Звук получился глухим, но с той стороны, из глубины башни, вернулся небольшим эхом — пустым, гулким, прокатившимся по невидимым коридорам и затихшим где-то в вышине.

Я ждал. Тишина. Только ветер гуляет где-то под сводом пещеры, трава шелестит за спиной, собственное сердце отсчитывает удары. Я постучал снова — на этот раз громче и настойчивее. Может, спят? Ответа не последовало. Я осмотрелся, выискивая хоть что-нибудь примечательное во дворе — звонок, молоток, сигнальное устройство. Ничего. Обычный двор заброшенной башни посреди подземного царства. Вздохнув, я толкнул дверь.

Она подалась легко, без скрипа и сопротивления. Петли, смазанные или зачарованные, сработали бесшумно, пропуская меня внутрь. Я переступил порог и замер, привыкая к полумраку.

— Есть тут кто?

Голос прозвучал негромко, но пустота башни подхватила его, размножила, понесла вверх по лестницам и коридорам, отражая от каменных стен и возвращая обратно искажённым, чужим. Эхо прокатилось под сводами и затерялось в глубине, не найдя отклика. Я нахмурился, провёл ладонью по стене рядом с дверью — камень холодный, шершавый, самый обыкновенный. Затем шагнул вперёд, оставляя дверь чуть приоткрытой.

Внутри башня оказалась куда просторнее, чем представлялось снаружи. Первый этаж представлял собою круглый зал с высоким потолком, теряющимся в темноте. Стены, сложенные из тёмного камня, перемежались стрельчатыми нишами, в которых стояли пустые подсвечники и какие-то пыльные сосуды. Пол выложен мозаикой — тёмно-зелёной, почти чёрной, с вкраплениями серебристых прожилок, образующих причудливый узор. В центре зала возвышалась массивная колонна, оплетённая винтовой лестницей, уходящей вверх, в темноту. Вдоль стен располагались стеллажи, шкафы, какие-то столы и кресла — всё старое, покрытое слоем пыли, но расставленное с определённым порядком, не хаотично.

Я двинулся вглубь, ступая осторожно, стараясь не шуметь. Взгляд выхватывал детали обстановки: книги в кожаных переплётах, выстроенные на полках ровными рядами; свитки, уложенные в специальные ниши; алхимические приборы — колбы, реторты, перегонные кубы — покрытые паутиной, но целые. На одном из столов лежала раскрытая карта, и я склонился над ней, вглядываясь в выцветшие линии. Нок'Тарим. Я узнал очертания и рисунки грибов — извилистую ленту реки, грибные леса, отмеченные условными знаками, какие-то строения, соединённые пунктирными линиями. Часть надписей на тёмно-эльфийском, часть — на неизвестном мне языке, состоящем из угловатых, колючих рун. Я провёл пальцем по пергаменту, стирая пыль. Не знаю есть ли тут хозяин, но если есть, то почему всё такое пыльное? Не уверен, можно ли брать чужое, но карта может пригодится. Я взял её и двинулся дальше.

Лестница манила. Я подошёл к центральной колонне, положил ладонь на холодный камень перил и задрал голову. Ступени уходили вверх, теряясь во мраке, и где-то там, на верхних этажах, теплился тот самый свет, что я видел снаружи. Тот, кто его зажёг, должен быть там. Или спал, или занимался своими делами, или просто не желал отвечать незваному гостю. В любом случае, стоять внизу и гадать — пустая трата времени.

Я начал подниматься.

Ступени — узкие, стёртые тысячами шагов — вели вдоль стены центральной колонны, огибая её по спирали. Через равные промежутки попадались небольшие площадки с дверями, ведущими, очевидно, в помещения на соответствующих этажах. Я заглядывал в каждую, приоткрывая створки и осматривая комнаты. Библиотека — стеллажи от пола до потолка, забитые книгами и свитками, массивный стол с чернильницей и погасшей лампой, кресло с высокой спинкой. Лаборатория — столы, уставленные алхимическим оборудованием, банки с заспиртованными существами, колбы с разноцветными жидкостями, давно высохшими или, наоборот, подозрительно светящимися. Оружейная — стойки с мечами, копьями, арбалетами, все покрыты пылью, но в отличном состоянии. Жилые комнаты — кровати с балдахинами, шкафы для одежды, умывальники, даже камин в одной из них, давно не топленный.

Пыль лежала неравномерно. Где-то — толстым, нетронутым слоем, выдающим годы и десятилетия забвения. Где-то — тонким налётом, прорезанным свежими следами. Кто-то ходил здесь. Недавно. Перемещался между этажами, заходил в одни комнаты и обходил стороной другие. Я присел на корточки, разглядывая отпечатки на каменном полу. Маленькие. Изящные. Босые ступни с узкой пяткой и длинными пальцами. Женщина. Тёмная эльфийка?

Я выпрямился и продолжил подъём. С каждым этажом воздух становился теплее, насыщеннее запахами — сушёными травами, старым пергаментом, чем-то цветочным, едва уловимым. Свет в вышине делался ярче, приобретал золотистый оттенок, непохожий на холодное мерцание подземных мхов. Я поднимался всё выше, минуя этаж за этажом, и башня раскрывалась передо мной постепенно, неохотно, как старая книга, не желающая показывать свои тайны первому встречному. Где-то на середине пути я заметил на стене гобелен — выцветший, но всё ещё хранящий следы былого великолепия. На нём изображалась сцена охоты: тёмные эльфы верхом на каких-то ящерах преследовали исполинского зверя с рогами, увенчанными сияющими кристаллами. Я задержался на мгновение, разглядывая детали, и двинулся дальше.

Чем выше я поднимался, тем больше признаков жизни попадалось на пути. Свежий огрызок оранжевого плода на подоконнике. Чашка с остатками какой-то жидкости, ещё влажная на дне. Следы босых ног, пересекающие слой пыли и ведущие вверх, откуда лился золотистый свет. Я замедлил шаг, прислушиваясь. Тишина. Ни голосов, ни шагов, ни шороха одежд. Только моё собственное дыхание да стук сердца, отдающийся в висках.

Последний пролёт. Лестница заканчивалась у массивной двери — не деревянной, как прочие, а каменной, покрытой искусной резьбой. Переплетённые лозы, цветы с острыми лепестками, какие-то символы, складывающиеся в узор, от которого рябило в глазах. Свет пробивался сквозь щели по краям — тёплый, золотистый и живой. Я остановился перед дверью, собираясь с духом.

Я поднял руку и постучал. Три удара — громких, отчётливых, разносящихся по верхнему этажу гулом, который медленно затих, поглощённый каменными стенами. Тишина. Я переступил с ноги на ногу, чувствуя, как напряжение скручивает внутренности в тугой узел, и заговорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уважительно:

— Извините за вторжение! Мне нужна помощь, и я надеялся, что вы сможете мне рассказать, что это за место!

Слова прокатились по коридору, отразились от стен и затерялись в глубине башни. Ответа не последовало. Ни шагов, ни шороха одежд, ни скрипа половиц. Только тишина — плотная, вязкая, и настораживающая. Я нахмурился, подождал ещё несколько ударов сердца и толкнул дверь. Каменная створка подалась на удивление легко, повернувшись на невидимых петлях без единого звука, и передо мной открылось помещение, разительно отличавшееся от всего, что я видел в башне до этого.

Комната оказалась круглой, повторяющей форму верхнего этажа башни. Высокий сводчатый потолок терялся в мягком полумраке, подсвеченном золотистым сиянием, источник которого я не мог определить — свет струился отовсюду и ниоткуда одновременно, наполняя пространство тёплым, уютным мерцанием. Стены, сложенные из тёмного камня, были частично скрыты гобеленами и книжными шкафами, но не пыльными и заброшенными, как на нижних этажах, а ухоженными и живыми. Корешки книг поблёскивали золотым тиснением, свитки лежали в аккуратных стопках, между ними виднелись какие-то изящные статуэтки и непонятные приборы.

Пол устилал толстый ковёр с замысловатым узором — переплетённые лозы, цветы и руны, складывающиеся в единый, гипнотический рисунок. Ворс был мягким, пружинящим под ногами, и мои сапоги утопали в нём почти по щиколотку. Вдоль стен располагалась мебель: пара глубоких кресел с высокими спинками, обитых тёмным бархатом; низкий столик между ними, на котором покоилась раскрытая книга и чашка с остывшим травяным настоем; изящный секретер с множеством ящичков, часть из которых была чуть выдвинута, открывая взгляду какие-то письменные принадлежности и свёрнутые пергаменты. У одной из стен примостился массивный шкаф со стеклянными дверцами, за которыми поблёскивали ряды склянок, флаконов и загадочных артефактов.

В углу, у стрельчатого окна, выходящего в темноту подземелья, стоял высокий напольный канделябр на пять свечей. Свечи горели — не обычным, колеблющимся на сквозняке пламенем, а ровным, почти неподвижным, испуская тот самый золотистый свет, который я заметил ещё снаружи. Рядом с окном примостилось удобное кресло с пюпитром, на котором лежал раскрытый фолиант в кожаном переплёте, испещрённый рукописными строчками. Создавалось ощущение, что хозяин покинул комнату всего несколько минут назад — настолько всё здесь дышало присутствием, жизнью, недавней деятельностью.

Но главное находилось в центре. Зеркало. Огромное, в полный рост и даже выше, оно возвышалось на массивной подставке из тёмного дерева, украшенной искусной резьбой. Рама — широкая, покрытая замысловатыми узорами, напоминающими переплетённые ветви и цветущие лианы, — казалась вырезанной из цельного куска какого-то редкого материала, не то окаменевшего дерева, не то кости неведомого существа. Но само зеркало затмевало всё. Кристально чистое, отполированное до такой степени, что поверхность казалась не стеклом, а застывшей водой, оно отражало комнату с безупречной, почти пугающей точностью. Ни пылинки, ни развода, ни малейшего искажения — только идеальная гладь, в которой я видел себя, замершего на пороге, и всю обстановку за спиной.

Я сделал шаг вперёд, и отражение повторило движение с абсолютной синхронностью. Никакой магии, никаких искажений — обычное зеркало. Но что-то в нём цепляло взгляд, заставляло всматриваться, искать подвох. Может, дело было в раме, излучавшей слабое, едва уловимое свечение в магическом спектре. Может, в том, как идеально ровно лежал свет на его поверхности, не давая бликов и теней. А может, в ощущении, что зеркало смотрит на меня в ответ — внимательно, изучающе, оценивающе.

Я обвёл комнату взглядом ещё раз, проверяя углы и ниши. Пусто. Хозяина нет. Только я, горящие свечи, раскрытая книга и это странное, завораживающее зеркало в центре. Где же тот, кто живёт здесь? Тот, чьи следы я видел на пыльных ступенях? Тот, кто зажёг свечи и оставил недопитым травяной настой? Комната хранила молчание, но воздух здесь был иным — насыщенным, густым, пропитанным запахами трав, старого пергамента и чего-то ещё, неуловимого, цветочного, почти забытого. Так пахнет магия, когда её очень много и она сплетается в нечто большее, чем просто заклинания.

Я стоял посреди круглой комнаты, перед огромным зеркалом, и чувствовал себя незваным гостем, вторгшимся в чужое святилище.

Я стоял посреди круглой комнаты, и взгляд мой, обшарив стены, гобелены, шкафы и кресла, снова и снова возвращался к зеркалу. Оно притягивало чем-то иным, глубинным, не поддающимся объяснению. Я смотрел в отполированную гладь, видел собственное отражение — уставшее, осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, спутанные волосы, чужие доспехи на плечах, — и не мог отвести взгляд. Что-то в этом зеркале было неправильное, манящее и завораживающее.

Я протянул руку. Пальцы двигались медленно, нерешительно, преодолевая внутреннее сопротивление — тот самый инстинкт, что годами удерживал меня от прикосновения к неизвестным магическим предметам. Но зеркало звало, и я не мог, не хотел сопротивляться этому зову.

— Какое... странное зеркало, — пробормотал я, и собственный голос показался чужим, приглушённым, поглощённым пространством комнаты.

Кончики пальцев коснулись стекла.

Видения ворвались в сознание без предупреждения, перехода, и без малейшей подготовки. Мир вокруг исчез, растворился в вихре образов, сменяющих друг друга с молниеносной, неумолимой скоростью. Я видел смерть — повсюду, во всех её проявлениях. Горящие города, рушащиеся башни, выжженную дочерна землю, по которой стелился пепел, смешанный с кровью. Видел высших эльфов — тех самых, о ком слагали легенды, чья цивилизация считалась вершиной магического искусства и мудрости. Они кричали. Тысячи, десятки тысяч голосов сливались в единый вопль ужаса и боли, пронзающий душу насквозь. Их лица, искажённые страданием, мелькали передо мной — мужчины, женщины и дети. Я видел, как они падают, как их тела разрывает неведомая сила, как свет гаснет в их глазах. Видел разруху такого масштаба, что разум отказывался осмысливать увиденное. Видел конец целого мира.

Я отшатнулся. Тело среагировало само, выдёргивая меня из кошмара, обрывая связь с зеркалом. Ноги запутались в ворсе ковра, и я полетел назад, врезавшись задницей в пол с такой силой, что зубы клацнули. Дыхание вырывалось из груди тяжёлыми, рваными толчками, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё ещё плыли отголоски видений — окровавленные лица, руины, пепел. Я сидел на полу, опираясь на дрожащие руки, и смотрел на зеркало выпученными, полными ужаса глазами. В нём отражался я — жалкий, испуганный, раздавленный тем, что только что пережил. И больше ничего. Никаких видений, никаких высших эльфов, никакой разрухи. Только моё собственное, бледное до синевы лицо.

— Чёрт возьми… — выругался я, и голос сорвался на хрип.

Я моргал, пытаясь прогнать остатки наваждения, но страх никуда не уходил. Он поселился в груди ледяным комом, растёкся по жилам, заставил пальцы дрожать. Я прожил всё это. За одно короткое мгновение, за один удар сердца, я прочувствовал ужас гибнущего народа, впитал их боль, их отчаяние и предсмертные крики. Это не было просто картинкой. Это было реально. Слишком реально. И теперь этот опыт сидел во мне, пускал корни, отравлял мысли, заставлял сердце сжиматься от одного воспоминания о пережитом.