Границы и грезы

— Хорошо, Ривер, — тихо произносит, не открывая глаз, какого-то черта нежно поглаживая меня рядом с виском, — Я дал тебе шанс сказать самой, но ты им не воспользовалась. Поэтому сейчас я иду смотреть камеры видеонаблюдения, — меня парализует, — А потом, когда разберусь с ублюдком, вернусь к тебе и покажу что бывает, когда не слушаешься своего капитана.

Его веки поднимаются, и мне открывается темный, неадекватный взгляд. Нет, он не имеет способность менять цвет глаз, это зрачки расширились от неконтролируемой ярости. Я чуть ли не падаю, когда он отпускает меня, мрачно кидая напоследок:

— Ждешь у моего дома. Это приказ.

Что он, черт возьми, со мной сделает? Отшлепает гребаным ремнем за плохое поведение? Какой к хренам собачьим дом?

Рейдж гремит ботинками по земле, в направлении к центральной дороге, я а плюхаюсь на зад, пытаясь осмыслить произошедшее. Что это было? Нет, надо по порядку. Забота о завтраке, уточнение про мазь, гнев из-за синяков, обращение «Рив». Это не стыкуется с тем Рейджем, который мне до сей поры был известен. Я... я не знаю что думать.

Блефует ли он насчет камер? Есть ли они на самом деле? Глупый вопрос. На высокотехнологичной военной базе наверняка натыканы в каждом углу — я лишь не замечала. Что теперь будет? Неужели мои побои имеют для него значение? Чего так взъелся? Это же тупость. Он не станет убивать Синча — высокопоставленное лицо, закрепившееся на базе, — потому что я, видите-ли пострадала от его лап. Рейдж недавно предпринимал все, чтобы меня тут не было, а теперь пойдет в разлад с «коллективом»? Он сам себя то понимает вообще?

Из столовой потихоньку выходят другие военные. Вижу Роя, который увлеченно, с улыбкой, печатает по клавиатуре телефона, и соседей — они не смотрят по сторонам и просто направляются в общежитие. Я протираю лоб, глубоко дыша, чтобы отделаться от тошнотворного нервного кома. Что, если Рейдж решит избить меня? Проучить насилием? Сам душить кинется? Или впаяет сутки бега? Я сильная, но не знаю как это вынесу. Лучше бы не злить его, исполнить хотя бы один приказ за утро.

Поднимаюсь на ватных ногах, обнимаю себя и плетусь по направлению к столовой, после чего сворачиваю к опер.центру. Мое пребывание на базе длится пять дней, а что ни час, то приключение какое-то. Возникает несвязное желание: позвонить маме. Я в курсе, что она меня не пожалеет, и жалость я ненавижу. Но порой жалости хочется. Совсем немного. Чего-то ласкового. Вот, взять Рейджа — мило, что его колышет моя ситуация, хоть и неизвестно по какой причине. Однако выражает он свое беспокойство через ор и давление, а от этого еще хуже. Я настраиваю себя быть стойкой из утра в утро, но бывают такие моменты, когда мантра работает хуже. Потому что сейчас я размякла. Естественно, не плачу, в мимике спокойна. Вот только душу угомонить не в силах — она рыдает от непрекращающейся жестокости.

Пересчитываю дощечки порога у дома капитана, отвлекаясь хоть на что-то. Их четыре штуки: такие потертые, темные...

— Неужто сама ко мне пришла? — окликает уже знакомый урод.

Я обнимаю себя плотнее и смотрю в землю с немым: «Да когда это кончится то?...». Стоило предположить, что Синч пойдет домой после завтрака, а постройки то рядом друг с другом. Не поворачиваюсь к нему и бормочу предельно ясно:

— Я стою у дома другого капитана.

Почему мужчинам нужно быть такими неумными на язык? Он ведь понимает, что я Рейджа жду. Мог бы завести разговор как-то более здраво.

— Продолжаешь язвить, значит, — хмыкает и, хвала небесам, не двигается, — Как мне с тобой поступить?

Ну... убей уже? Мне все равно недолго осталось. Кое-кто конкретный пообещал скорую расправу.

Синч ждёт ответа, но я кошмарно устала для разглагольствований. К тому же запасаюсь силами для того, чтобы перед Рейджем себя достойно держать — мне вечно приходится заниматься подобной работой. Нет, я не жалуюсь, это... да, ладно, жалуюсь. Противно. Мерзко.

— Не знаю, — вяло мотаю головой.

Предпочитаю самые нейтральные ответы, из которых конфликт развить нельзя. Хотя Синч и тут и там видит какое-то хамство или дерзость: молчи я, он тоже сочтет это неуважением. Ему повод не давай — он его отыщет.

Но мою расклеившуюся натуру взбадривает звук отлетающей двери. Я вздрагиваю в поисках источника шума и встречаюсь с разъяренным Рейджем, который вышел из здания, где сидят айтишники.

Похоже, камеры все-таки проверил. Каюк настал.

Он озирается и за секунду находит искомую цель. Нет, не меня.

Синча.

Я пускаю корни на месте, прирастаю к почве, ведь Рейдж направляется сюда, а долбаный лысый мужик лишь брови с усмешкой вздымает. Да, конечно, не боятся же ему... но я вот очень боюсь. Никогда не видела капитана в таком состоянии. В нем нет и унции рассудка, сплошная тьма.

— Пожаловалась, — цокает Синч, стоя все также ровно, — Большая ошибка, Ривер Акоста.

Рейдж почти с ветром проносится чеканящими шагами мимо меня, и я прикрываю рот ладонью, ведь он без предупреждения хватает Синча за горло и вколачивает в его дом с гулким стуком. Лысый сам такого не ожидал: похоже был уверен, что с ним поговорят на высоких тонах да и только. Неужели они не сталкивались лбами до этого? Поджилки охватывает дрожь, а мой капитан не разменивается словами: со всей дури отводит руку и впечатывает кулак в самодовольную рожу так, что Синч на миг теряет понимание мира, и Рейдж пользуется паузой, не прекращая душить.

— Еще раз, Сука, — низменный бас, рычащий, — Посмей ее тронуть еще раз — я тебя закопаю, Гнида конченная.

Синч опоминается и с великой силой отталкивает мужчину, сплевывая кровь — вместе с тем изо рта вылетает и, черт возьми, зуб. Харчок смешивается с грязевыми лужами, возникшими из-за ночного дождя. Меня сейчас туда же вырвет. Забыла предупредить: желудок слабый.

— Знаешь, почему я тебя не ударю в ответ? — неизменно с усмешкой выговаривает Синч, «элегантно» вытирая кровь на губах, — Когда тебя к полковнику притащат, картина маслом будет. Капитанам бить друг друга нельзя — за это выкидывают, напоминаю, раз ты забыл. Из нас двоих, как видишь, один ты цел.

Рейджа никак не задела угроза, в отличие от меня. Все внутри сжимается. Его отстранять? Я виновата? Однако это ничуть не тушит пожар внутри мужчины. Он стоит спиной ко мне, извергая целый вулкан гнева. Ставлю сотню на то, что у него дюймы кожи трясутся от буйства.

— Я предупредил: еще раз — и ты труп. Второго предупреждения не выдам. Это единственное.

После слов, которые любого способны растоптать в порошок, Рейдж поворачивается и идет к своему дому, попутно беря меня за локоть, ведя следом. Я предполагала, что это будет грубейшим касанием. Капитан умеет поражать. Держит уверенно, но синяков не приносит: я бы сказала, что это вполне себе без пяти секунд нечто трепетное. Синч посмеивается, заходя в свое жилище, отчего Рейдж набирает свежую порцию беснования и почти ломает ключ в замочной скважине.

Так. Стоп. Минуточку.

Я попаду в его дом?!

И это взаправду происходит. Рейдж подталкивает меня внутрь, хрипя:

— Берцы снимай.

Я торопливо слушаюсь, расшнуровывая ботинки, что делает и мужчина. Он первый скидывает обувь и проходит, по видимому, в ванную, ведь внутри небольшой комнаты только одна дверь.

— Ничего не трогай. Стой где стоишь, — строго предупреждает и скрывается из моего виду.

А дышать то разрешено?

Адреналин безутешно циркулирует по венам, зрение с трудом ловит фокус. Хорошо. Ладно. Черт возьми, ладно, хорошо. Я вбираю теплый воздух, улавливая мяту, и молюсь стать кошкой, которая бы успокоилась от таких ароматов. В углу стоит кровать полуторка: бежевая, с коротким прямоугольным изголовьем не выше подушек, комфортная, не дешманская, явно с хорошим матрасом. Она идеально заправлена серым пледом: не придерешься, словно горничная старалась. Слева от меня деревянный стол без ножек, прикрученный к стене: на нем все разбросано, что не клеится с постелью перфекциониста. Какие-то тетради, письменные принадлежности и... цветные карандаши? Рейдж рисует? Там же точилки и ластики. Все представляет собой кашу, будто по ночам капитан судорожно что-то пишет или делает какие-то наброски. Справа от меня железный черный шкаф, такой же, как в моей комнате, и зашторенное короткими коричневыми занавесками окно. Плазменный телевизор на стене — тут везде темно-дубовая, теплая краска, благодаря чему создается уют, хоть и пространство визуально сужается. Но все равно: пусто. Перечисленное — почти все, что есть из мебели. Еще стоит маленькая тумбочка у кровати: на ней опрокинута рамка с фото. Кто на нем запечатлен? Девушка капитана? Его семья? Почему он уронил? Специально или случайно?

— Когда я сказал не трогать, я имел в виду не трогать и глазами в том числе, — выдыхает Рейдж, выходя из ванной.

Он не успел заметить, что я дотошно осматриваюсь. Просто знает, что я точно веду себя так. Мужчина бросает суетливый взгляд на стол: беглый, проверочный. От меня бы могла ускользнуть эта нервозность, но я ее четко уловила. Капитан чем-то успокаивается, как если бы я имела возможность поймать его с поличным, однако улик не обнаружила. Может, вырубить его и выиграть себе время? Узнаю тайны, успокоюсь. Только вот у меня есть предчувствие, что, пошарься я хорошенько в его личных вещах, вопросов бы появилось больше.

— Пойдем, — коротко командует, намекая на ванную.

Меня там утопят? Боже, лишь бы не в унитазе. Пусть наберет раковину. Так умирать приятнее, менее позорно.

Я боязливо сглатываю и ступаю за ним по бежевому ковровому покрытию, отсчитывая последние мгновения жизни. Дверь, что находится в стене, вдоль кровати, открывает мне вытянутое помещение. Тут и стиралка, и сушилка электрическая, и душ, и туалет, и пару комодов... я ахаю и пищу, выпадая из стратосферы, потому что Рейдж вдруг сжимает мою талию и ловко поднимает, сажая меня на один из белых комодов.

— Боже, ты всегда так вопишь, когда тебя мужчины на руки берут? — недовольно морщится от полученного ультразвука.

Я гляжу на него в исступлении, полностью закоченевшая от крепкой руки на бедре, которую он спустил туда и не убирает, хотя я уже сижу. Меня, черт, никто так не трогал! Он больной?

Рейджу наплевать на мой шок в шоке. Он расстегивает свободными пальцами полевую аптечку и ковыряется в ней, вытаскивая разные предметы.

А лапать то меня перестанешь?

Похоже, он сам не ведал, что не закончил контакт, ведь, наконец обращая внимание на свою ладонь, тут же убирает ее, лишая меня тепла. Я ежусь и выпаливаю в переизбытке:

— Вы... Что Вы будете делать? Делать... со мной?...

Воткнет в рот кляп из ваты и возьмет ножницы, чтобы медленно отрезать палец за пальцем? Вольет в горло перекись водорода, зажмет нос и принудит глотать и травиться? Затянет жгутом горло до смерти? Вариаций много, их туча. Нагнетает то, что Рейдж не отвечает. Продолжает копаться в аптечке, открывает шкаф и рыскает там. Ужас в том, что он стоит между моих раздвинутых ног — это добавляет тесность. Я смачиваю горло и пробую вновь, заикаясь:

— Рейдж...

— Знаешь, чего я не понимаю, Ривер? — цедит, сжимая какой-то тюбик и хлопая дверцей шкафа.

— Нет, — хлипко шепчу.

Он завершает приготовления к расчленению и ставит руки по обе стороны от моих бедер, соединяя наши глаза — я уже не принимаю попыток потупиться в пол, так как знаю, что это разозлит капитана сильнее. Мужчина близко, я скоро его дыхание на себе чувствовать начну. Растягивает мучение, молчит, изучая мой страх. Точно схватит за волосы и разобьет голову об белую плитку.

— Ублюдок душит тебя до гематом, — напряженно хрипит, поясняя, — На следующий день подходит к тебе, а ты стоишь абсолютно спокойно, как ни в чем не бывало. Но стоит мне, Ривер, мягко посадить тебя сюда и достать аптечку, чтобы раны быстрее зажили, ты вся трясешься, — я растерянно ношусь по его глазам своими глазами, и это раздражает Рейджа больше, — Я не понимаю, почему ты не боишься того, кто тебя чуть не убил, но боишься меня, хотя я ничего подобного с тобой не делал.

На меня сходит облегчение и головная боль: все вместе. Он затолкал меня сюда, чтобы позаботиться о мозолях?... Что? Серьезно? И он задается вопросом моего страха к нему? Он... не рад, что я в стрессе? Но все очевидно, мой отчет не заставляет себя долго ждать.

— Потому что с ним я могу бороться, а с Вами нет, — смачиваю сухие губы, пребывая бардаке, — Если он нападает на меня, я имею право себя защищать. Если Вы решите со мной расправиться, мне можно лишь принять Ваши действия.

Рейдж сводит брови. Не разрывает зрительный контакт, но немного сбавляет напор. У меня был один человек, с кем спорить запрещено — мать. Как она сказала, так и будет, вне обсуждений. Здесь появился второй. Они знают как лучше. Да, я негодую и часто не согласна, но не вслух. Пойду против воли Рейджа — вылечу с базы. Вылечу с базы — вернусь в Аппель. Вернусь в Аппель — встречусь с матерью, которая меня уничтожит. Элементарная цепочка.

— Значит, если бы я душил тебя в спортзале, ты бы не царапала мне руку до крови, как ему? — сосредоточенно выясняет, состыковывая что-то в мозгу.

Я расцарапала до крови? Вау... неплохой результат.

— Да, — тихо соглашаюсь.

Что его удивляет? Я ведь просто солдат, выданный на служение. И я свято верю, что отдаю себя во благо. Как бы ни приходилось, я держусь той мысли, что все же иду в верном направлении. Если прекращу так считать хотя бы на пятьдесят процентов, то мой мир расколется. Ты достигаешь чего-то множество лет не для того, чтобы потом обнаружить, как это бессмысленно. Рою Уилсону я дала обратный совет, но у него есть чаша весов, где любовь все-таки побеждает войну. У меня такой чаши нет, все, что я знаю — как быть услужливой. Жизнь не дала других исходов.

— Тогда, раз ты настолько преданная, почему не выполнила приказ? — смотрит прямо в душу, спрятаться охото, — Я спросил о том, кто причинил тебе вред. Ты не ответила, Ривер.

Мы напрочь отличаемся друг от друга. Имеем полярное мышление. Для него все мои поступки — несусветная чушь.

— Потому что от этого зависит Ваше положение, — истолковываю, не дыша, ведь он не отдаляется, совсем рядом, — Я бы подставила Вас, создала бы какие-то разборки. Я здесь не для того, чтобы Вы что-то потеряли. Я для того, чтобы Вы приобрели. Быть полезной, а не проблемной.

Я знаю, что всегда пытаюсь видеть хорошее в людях, но это скорее проклятье, чем подарок с небес. Потому что сейчас, когда Рейдж жмурится и опускает голову, почти касаясь ей моего подбородка, я откладываю все свои страхи и предубеждения, расслабляясь тем, что он не планировал меня убивать, благодарная этим фактом. Одна рука, сбоку от меня, впивается в маленький выступ дубового комода. Вторая рука, также сбоку, сжимает алюминиевый тюбик, который, наверное, лопнет от силы. Я не понимаю его реакции, не понимаю, почему он меня лечить собрался. Кастора бы сажал на комод, если бы тот поранился? Это забота. Рейдж не обязан меня латать. Вполне хватило бы: «В медпункт сходи, а то автомат нечем держать будет». Но он меня в дом заволок, лично возится. Я сбита с толку. И счастлива, что не настала судная минута. Никто меня не утопит. По крайне мере этим днем.

Рейдж делает глубокий вдох и возвращает взгляд, распрямляясь. Создает расстояние. Я вроде как желала этого, и легче стало, но... сложно. Меня вполне устраивает его присутствие, если он не имеет цели измельчить мои кости.

— Ты не моя вещь, Ривер, — негромко произносит, пока открывает мазь, — Ничья вещь. Ты человек.

От этих фраз возникает та же боль, что и в столовой, при резком вопросе: «Чего хочешь ты?». Что он говорит? Почему у меня все ноет? Почему это так невыносимо тяжело слышать? Я опять, как в тот вечер, хочу плакать. Рейдж доводит меня до тремора обычными словами: я не знаю как ему удается. Снова что-то ломает, снова давит на, как выяснилось, имеющиеся нарывы. Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, часто моргаю, привожу себя в стабильность. Легче бегать сутки, чем получать эти наставления. Задерживаю дыхание, борясь с накатившей волной горечи, и отчаянно переключаюсь на более весомую тему:

— Вас отстранят от службы?

Рейдж явно зафиксировал изменения в моих эмоциях и предпочел не терзать дальше. У меня в сердце колет от осознания, что ему несвойственно говорить о себе, но, словно ради меня, чтобы я перестала страдать, он говорит.

— Нет.

Конечно, мизерный ответ, и все же капитан ответил, а это чудо. Не приказал закрыть рот или не вернулся к чему-то жалящему.

— А Синча?

— Нет.

Обидно...

— А меня?

— Нет.

Радостно!

— А...

— Ривер, все, заткнулась, — командует, вздыхая, — Вытяни ладони.

Я молниеносно вешаю замок на непослушный рот и подчиняюсь, предоставляя воспаленную кожу. Рейдж распыляет на нее какой-то обеззараживающий спрей — он шипит, образовывая пену. Капитан ругается себе под нос:

— Мне что, всей комнате вашей провести инструктаж по выживанию? Банальную помощь не в состоянии организовать. Бинты намотали, помощники, чтобы все потело и воспалилось хуже. Ты же в них и вне тренировок ходила? — риторически спрашивает своим богатым голосом и кивает, — На тренировках — понятно зачем. В комнате для чего?

Я грустно пялюсь на неутихающие белые пузырьки и стопорюсь от предположения:

— Кастора работа? Точно не Рика.

Мои плечи приподнимаются в уязвимости. Мужчина досадливо покачивает головой, нажимая на спрей опять и опять, пока не убеждается, что все чисто. Средство стекло на пол, между комодом и его ногами. Странно забивать на такие вещи, если ты кровать заправляешь по часу. Поэтому Рейдж приходит за завтраком позже — возится с бельем, как бы сюрреалистично не звучало. У него нет армейских замашек, поэтому такой придирчивый уход за постелью становится очередной загадкой.

Он выдавливает мазь, не прикасаясь перчатками к рукам, и я сама распределяю ее, догадавшись без приказов. Совершенно инфантильно выставляю ладони по завершению, к тому же добавляя искренний взгляд: «Смотри, я все сделала, я молодец?». Но за секунду встряхиваю себя внутри и осекаю, стыдливо отвожу подбородок и выстраиваю непоколебимое лицо. Он позаботился. Мне хватило тридцати секунд внимания, чтобы включился какой-то тупой ребенок, нуждающийся в похвале. С Кастором так не было: я в тот вечер уставшая до жути была, вымотанная. Да и с ним... с ним иначе, что-то отличается. Рыжик прекрасный, милый, замечательный — все ласковые синонимы — они о нем. Но он не вынуждает меня к чему-то, не ждёт результатов, потому и оценка его не требуется. Это чертовски неоднозначно и тупо...

— Ты умница, Ривер, — приглушенно произносит Рейдж.

Я сжимаюсь и метаю к нему расширенные глаза, которые он сразу ловит, утягивая в свой глубокий лес. Пульс учащается от услышанного. Мне же не приснилось, да? Пожалуйста, лишь бы я не проснулась прямо сейчас.

Однако мужчина, пусть и с заминкой, перебарывая себя в чем-то, повторяет:

— Ты умница, Рив.

Глава 6

Мне нравится слушать разговоры парней. Их «междусобойчики». Они держали себя поначалу, но потом я сказала, что им не нужно подбирать выражения, отчего быт Кастора и Джастина вернулся в прежний мотив. Заткнуть нереально, хотя пробовать — преступление. Я поняла, почему Рик терпит болтовню, несмотря на то, как нуждается в тишине. Здесь, на базе, живого мало. Жизни Кастора и Джастина держатся исключительно на беседах. Нельзя осуждать этих двоих. Они всего лишь люди, которые приспособились к ограниченным условиям таким образом.

— Ривер, тебе не помешает мяч в спину? — окликнул Кастор снизу.

— Мяч в спину? — я выглянула с верхней полки, свесив голову.

— Да, он будет кидать его в твою кровать, лежа на своей, — махнул рукой Джастин, закатывая глаза, — Если ты разрешишь, конечно.

Я пожала плечом и не противилась. Так и провела вечер: под стук теннисного мяча и не затихающие речи. Иногда они говорили что-то, дающее пищу для размышления. Иногда несли несусветную глупость. Но мне не надоело.

— У мамы ногти вечно гнили, — пробормотал Джастин, подложив локоть под затылок, — Я рассказывал?

— Сто раз, — вздохнул рыжик, — Но я еще раз послушаю, если тебе хочется.

— Она с дерьмом работала. В прямом смысле. Отходы убирала, канализацию чистила. Компания выдавала ужасные перчатки — они быстро рвались. И все эти токсичные вещества, испарения от мочи и кала, все на руках. А там за трубу зацепишься, поранишь кутикулу, и вот тебе нарывы. Я ей их обрабатывал по вечерам, а она нервная женщина — ковыряла, гнойники выдавливала, хуже делала. Не знал как отучить ее.

— Это не твоя задача. Родителей отучать, — Кастор повторил то, что, вероятно, твердил регулярно, — Родители должны воспитанием детей заниматься, а не наоборот. Ведь когда наоборот, то в чем смысл?

— Не во всем смысл найдешь. Если в деталях копаться, рехнешься.

Рик читал, воткнув наушники. Перелистывал страницу за страницей. Я мельком разглядела название книги. «Теория религии». У Рика нет христианского крестика. Полагаю, через эту литературу он как раз-таки отвергает слова Джастина. Ему нужен смысл. Ему нужно понять что к чему. Почему люди устроены именно теми людьми, какими мы их видим. Изучить разные точки зрения, отыскать истину. Судя по разочарованному, пустому взгляду, внятных ответов нет.

Джастин обратился к нему, постучав по потолку — то есть по верхней кровати. Кастор завел тему о Боге, и им потребовалось дополнительное мнение. Рик вынул наушники как раз в тот момент, когда к нему прилетел вопрос:

— А ты что думаешь?

— Насчет? — вздохнул читающий, отложив книгу.

— Насчет людей и веры, — пояснил лисенок.

Рик поджал губы от абстрактности слов, но все же выдвинул:

— Я думаю, что некоторые настолько идиоты, что лучше пожертвуют последние копейки в церковь, чтобы Бог излечил от нищенства. А могли бы купить булку хлеба.

Ребята заткнулись, размышляя о выводе, а затем перешли к чему попроще, отказываясь от мозгового штурма.

— Слушай. Женская грудь. Ты к ней как относишься? — начал Кастор.

Джастин ухмыльнулся, сложив губы трубочкой, игриво щурясь.

— Смачно.

— И что это значит, извращуга? — усмехнулся лисенок.

— Мять прикольно. Эстетично выглядит.

— А отвисшая?

— Ну так положи девушку на спину, да придержи их сбоку — вот она и не отвисшая, — застонал ценитель, — Развелись неженки, подавай им упругую. Не мужики, а фуфло. Если тебя от растяжек воротит, то ты члены любишь, а не женщин.

— Согласен, — инициативно завелся Кастор, будто у него накипело, — В отряде Синча то и дело унижают женщин. Главное сначала дерут, а потом сплетничают, уродинами называют. Мерзость.

— Мерзость, — грустно отозвался Джастин и задумался, прежде чем вынести мирным тоном, — Сто пудов друг друга в задницы шпилят по ночам. Не, я нейтрален. Но скрывать для чего? Бруталов строят.

— Давай им в гель для душа подольем соус Чили, — ухмыльнулся Кастор, — Они наверняка им смазывают агрегаты для легкого скольжения. Все отсохнет.

— По камерам нас спалят и выгонят. А мне еще маме покупать дом у моря. Я так никогда не заработаю.

Незакрывающиеся рты помогают мне сбежать от реальности. Я вслушиваюсь и отрубаю мозговой штурм по поводу Рейджа. Утром, после избиения Синча, после похвалы в ванной, мы пошли в помещение, соседствующей со спортзалом — небольшая комната без тренажеров, вообще без всего. Он тренировал меня в технике рукопашного боя. В основном отрабатывали мои увороты. Как выдернуть запястье из лап врага. Как уклониться от ударов. Капитан не проявлял заботы вновь. Мало говорил: лишь по делу и кратко. Не прикасался. Занятие с инструктором, без особенностей. Я не могла ожидать, что трепет Рейджа отныне закрепится, превратится во что-то само собой разумеющееся.

Нет, я то от него так же мурашками покрывалась. Это капитан закрылся. Хотя открывался ли он до этого?

Было кое-что странное на следующий день, после схожих усердных, потных тренировок без единой искры. Я вышла на улицу, поздно вечером, так как не могла уснуть. Сидела на ступенях общежития, размышляя о глубинном и бестолковом — стабильные ночные метания, преследующие каждого. Самокопание редко приводит тебя к чему-то стоящему, за исключением тех моментов, когда без него взаправду не обойтись.