Границы и грезы

— Можешь касаться лица, но не рук, — предупреждает в некой уязвимости, — Пообещай, Ривер. Ты не будешь трогать руки и не снимешь повязку. Иначе я не смогу тебе доверять.

Он разрешил касаться лица?

Боже, это моя погибель. Я пропихиваю ком в горле и ответственно клянусь:

— Обещаю. Ни за что.

Он сразу утягивает нас в то же положение: примыкает к ключицам и обвивает талию. Ощущения, благодаря темноте, обостряются. Я терзаю укусами внутреннюю сторону щеки, лишаясь рассудка от того, что имею возможность контактировать с большими участками кожи. А приступить боюсь. Почувствовать что-то шокирующее или душераздирающее. Рейдж накрыл нас одеялом: ему холодно, но он, опять же, лихорадку не демонстрирует. Мои голые ноги напротив его ног в домашних брюках, и я точно знаю, что во сне они переплетутся. Даю себе короткую паузу и нерасторопно тяну руку к мужскому затылку.

Это было глобальной ошибкой, потому что я рехнулась с концами. По ночам размышляла о том, что он лысый, но нет. На затылке коротко, а выше... выше есть локоны: густые и донельзя шелковистые. Я ни разу таких мягких волос не трогала. Они идеально прямые, не вьются. Это сравнится с чем-то внеземным. Мои пальцы действуют медленно, чтобы у Рейджа не сложилось впечатление, будто я его щупаю дотошно — но так оно и есть. Он дышит чуть чаще: то ли от болезни, то ли от касаний. Я тут уже от этого помешалась, а впереди еще область челюсти, носа, щек...

Помяните меня достойно, пожалуйста. Поднимите тост за то, что я умерла, познав тайну всего человечества.

— Какого они цвета? — тихо складываю скачущие буквы.

Рейдж мешкает, не переставая внюхиваться: он действительно втягивает мой запах, и я не понимаю, нравится ли ему.

— Аманда говорит, что они похожи на шоколад. Чуть темнее молочного, — благодаря отсутствию барьеров мужские выдохи ощущаются более близко, и это крутит внизу живота веревки.

Он не голубой. Брюнет. Прекрасная новость.

— Аманда?

— Та рыжая девушка, — тихая хрипотца ошарашивает, — Она не моя родственница, Ривер. Она парикмахер и... еще... педагог по рисованию. Я с ней не сплю. Только со шлюхами в одном заведении.

Я тотально сбита с толку.

И радость, и неприязнь — вместе. Зря на Аманду порчу мысленную нагоняла. Надо отозвать поскорее: не дай Бог долетит.

Рейдж берет уроки искусства? Для чего? Ему нравится это? Я бы могла учить его, если бы он захотел. Хотя он не говорил, что ходит туда для рисования. Может, только стричься.

— Спасибо, что поделились, — отвечаю что-то, включая мозг, — Я это ценю.

Он издает ничего не означающий звук: потихоньку засыпает, ведь и рассказ про Аманду был измотанным. Я постепенно, в безмерном волнении, перехожу пальцами к лицу. Идеально-выбритая кожа: тоже мягкая. Нет морщин. Нет неровностей. Выточенная челюсть. Пухлые губы — по ним я случайно прошлась, глаза завязаны, это вышло не нарочно. Меня охватывает колючая сеть: у него нет изъянов, он скрывается по другой причине. Что-то психологическое, какой-то мощный блок — это не позволяет мужчине жить спокойно.

Он шепчет сквозь сон, практически неразборчиво:

— Опять это делаю.

Я перебираю его волосы и глажу рядом с виском, тихо-тихо уточняя:

— Что делаете?

Рейдж отвечает еще глуше: не властвует над собой, подстраиваясь под ласку моих пальцев.

— Мечтаю и надеюсь.

Глава 15

Все разрушилось или укрепилось: я не поняла точно. Нам было кошмарно плохо и хорошо одновременно.

Рейдж засыпает на моей груди, и я полагаю, что он погрузится в покой, но все совсем не так. В бессознательном состоянии мужчина больше не может контролировать свою дрожь: его начинает лихорадить с великой силой через полчаса.

Так продолжается всю ночь, в которую с него полностью слетела броня.

Я вымотана работой на кухне: бесконечно вырубаюсь. Но тряска капитана и тихие стоны боли будят. Потому я перестаю различать реальность, чему способствуют и завязанные глаза. Возможно, все это ненастоящее, и я сплю: никогда не узнаю. Сплошная путаница, в которую безрезультатно стараюсь внести баланс.

— Рейдж, мой хороший, пожалуйста, выпей еще таблетки от жара. Пожалуйста, мой милый, — нашептываю, примыкая к его уху.

Он в бреду. Слабо соображает. Колотится, сжимает ткань худи на моей спине, и тихо произносит:

— Как... как ты сказала? Скажи еще раз, Ласточка. Ты можешь сказать...

Этот слом стены, в котором я перестала использовать уважительную форму на «Вы»... не объясню, как так случилось. Просто когда вы лежите впритык, когда между вами столько чувств, рамки стираются.

— Мой хороший, мой милый, — повторяю, сама не ведая, что творю, это приступ отчаяния от его разбитости, — Возьми таблетку. Я бы помогла, но я не вижу, Рейдж, прости, мой ранимый, прости.

Он кивает, размазывая очередную порцию влаги со лба по кофте: я вся в его поту, но это не противно. Скорее мучительно. Не могу отследить время, окончательно растеряна своей беспомощностью перед болезнью и полной дезориентацией.

Высушенное жаром тело еле отстраняется от моего. Мужчина тянется к столу, где оставил медикаменты, и сбивчиво бормочет:

— Тебе нужна вода? Ты хочешь пить? — и следом вопрос, наполненный страхом, — Ты... ты не хочешь уйти?... Ты мне так нужна...

Мои внутренности обретают способность кувыркаться и подпрыгивать: я максимально впитываю откровенность и наощупь касаюсь его предплечья. Заверяю без промедлений, чувствуя, как душа трескается:

— Я не уйду. Никуда не уйду. Я сказала, что останусь, и я останусь.

Он шумно сглатывает, роняя робкое, благодарное:

— Хорошо. Спасибо, Рив. А вода? Или еда? Я что-нибудь тебе разогрею: только скажи... ты со мной страдаешь, я хочу исправить...

Господи, он мне все сердце изранил.

— Только вода. И ложись ко мне обратно. Страдания нет. Ни в коем случае.

Я раздавлена. Хочу спать: невыносимо хочу. Вторые или третьи сутки без нормального отдыха. Все, как в дымке. Словно другое измерение. Конечности ватные. Меня тошнит и мутит.

Рейдж помогает привстать для глотка воды, а позже меняет наше положение, так как все затекло. Он ложится выше, подсказывает перевернуться на другой бок, и обнимает меня со спины: скрепляет предплечья вокруг тела. Примыкая горячей щекой к моей щеке. Касаться рук запрещено, поэтому берусь за локоть и вминаюсь в подрагивающий торс плотнее. Все внутри желает обещать, и я не отказываю себе в прихоти:

— Это пройдет. Скоро станет легче.

Он отвечает самую безумную вещь:

— Мне сейчас легко так, как ни разу не было.

Не разбираю что это значит, списывая высказывание на побочный эффект температуры. Больше всего на свете в этот миг я мечтаю, чтобы его недуг прошел, ведь он протекает чрезмерно долго. Но загвоздка в том, что несчастье не имеет чувств, оно не устает. Устают только люди.

В агонии Рейдж также выпускает на волю то, что вгоняет меня в подозрения. Как если бы это было не бредом и бредом одновременно. Он глухо тараторит себе под нос:

— Ненавижу бесконечность, Ривер. Ненавижу бесконечность.

Это заставляет гладить горячее лицо напористее. Будто я стараюсь избавить мужчину от какого-то ужаса, который топчет легкие слишком долго. Я робко рискую разузнать:

— Бесконечность?

Но капитан не поясняет, так как не слышит. Мы засыпаем вновь. И вновь просыпаемся. Я не уверена, прошел час или сутки. Из-за повязки всегда ночь. Но, когда она снимается, я все равно не в себе. Потому что мы с Рейджем меняемся ролями.

Теперь моя очередь гореть.

Он оправляется к тому времени, как загибаюсь я. Кости ноют, кожу потряхивает, словно в крови недостаток наркотиков, ломка. Если я считала, что была убита раньше, это оплошность в подсчетах. Вот сейчас я поистине в хаосе.

Слышу его голос: уже более здравый. Ощущаю, как гладит, как согревает, как безмерно беспокоится.

— Рив, сейчас, подожди, мы это наладим, гребаное дерьмо, за что тебе то такое дерьмо, — шипит и наспех стаскивает маску.

Я морщусь, тяжело дыша, отчего-то хныча, приспосабливаюсь к слабому свету. За шторами все белое: утро или день. Меня садят, лелеют, дают таблетки с руки, убеждают запить. Я беспрекословно подчиняюсь, потому что это не то, в чем хочется застрять. Он кладет меня обратно и встает, хватая телефон со стола, куда-то звоня. Лицо скрыто за балаклавой.