Границы и грезы

— Ну пойдем, подготовлю. Посмотрим, как долго протянешь.

Ура! Любимая шоу-программа: «Уничтожь Ривер Акосту». Я ненормально, потому что расплываюсь в улыбке: от того, что он все же не потащил меня силком к полковнику. Знаю, что через час буду блевать от перегрузки, но пока что счастлива. Темные брови Рейджа ползут вверх. Он шумно выдыхает и бормочет:

— Твою мать, — после чего дергает меня за локоть, дабы не отставала, и низменно предупреждает, — Хочешь тренироваться? Будешь. Целый день. Пока рыдать не начнешь от боли.

Ой, какие мы грозные...

Он моих слез не застанет: иначе правда соберу манатки и уйду с позором. Я сюда не нюни пускать приехала, так что что бы он ни выкинул — своего не добьется.

Меня мутит от вида стадиона: благодаря Рейджу и его жесткой хватке на моем предплечье, мы переместились с одного конца базы на другой за считанные минуты. Он отпихивает меня, когда подходим к тому же месту, где были вчера, и рычит:

— Упор лежа. Ты знаешь, что делать.

Я покачиваюсь и едва ли удерживаю свой вес из-за силы толчка. Сбоку, в метрах пятисот, слышатся активные шумы: поворачиваю голову и вижу военных, выходящих из столовой. Там же Джастин, Кастор и Рик. Рыжик машет, но жест превращается в нечто размытое, потому что меня хватают за шкирку и кидают на землю с подавляющим, рваным криком:

— Ты меня, сука, не поняла или что?!

Ахренеть не встать.

Я имею в виду: физически не вставать. Он мне ребра отбил об асфальт. Тело зудит от удара, но я сама напросилась, так? Занимаю планку, пребывая лицом прямо над носками берцев. Ладони горят: не очень приятно беспокоить мозоли. Икры ног забиты и трясутся. Он не позволил мне размяться. Хоть как-то подготовиться к предстоящему. Сама виновата: надо было сделать зарядку перед завтраком. Урок на будущее.

Я стискиваю зубы и сгибаю непослушные локти. Бинты, завязанные Кастором, промокают, раны гудят. А Рейдж ведет счет уничтожающим тоном:

— Один.

Спасибо за помощь, капитан. Вы такой добрый и милосердный — вовек благодарна буду. Сарказм — защитная реакция. Вот моя психика и спасается, пытаясь придать ситуации юмор.

— Два.

Заставить бы Рейджа отжиматься. Он там не фанат этого упражнения? Что, ручонки слабые? Поролон подкладывает, мышцы создает?

— Три.

Задницу подотри, мудень. Ненавижу тебя.

— Четыре.

Дерьмо в сортире, ублюдок.

— Пять.

Он нарывается на маты?

— Шесть.

Меня колошматит. Я и сорока раз не осилю. На улице холодно, но ощущаю себя в пекле ада — и мной занялся сам сатана. Боже, как же невыносимо.

— Семь.

Вспоминаю прошлую жизнь, сбегая от реалий. Продлеваю свою выдержку. Помню, как хныкала и умоляла родителей не отдавать меня в кадетку. Еще и с проживанием. Они не забирали меня на выходные, объясняя это тем, что я недостаточно потрудилась для награды. Мне было восемь лет. Всего восемь.

С тех пор постоянно перерисовываю мамину кухню. В доме не было эмоционального тепла, поэтому я искала физическое — от кастрюль и кипящего чайника, допустим.

Помню, как мне немного понравился мальчик. Помню, как мычала в подушку, когда он высмеял мои рисунки перед друзьями. Мы были подростками, и я тяжело перенесла сей инцидент. Прекратила рисовать мечты: себя на выставке в картинной галерее. Поставила запрет на пустые фантазии, даже на бумаге.

— Пятнадцать.

Помню, как впервые попробовала шоколад — в четырнадцать лет. У девочки в казарме было день рождения, и она оставила открытую коробку с конфетами на кровати. Я чувствовала себя воровкой, но не удержалась: стыбзила одну штучку. Это было раем. Почти накинулась на другие, однако вовремя себя сдержала или услышала приближающиеся шаги в коридоре. Именинница с подружками вернулась как раз в тот момент, когда я как ни в чем не бывало легла на кровать, вытерев уголки губ от сладости. Поймай они меня с поличным, еще бы хренову тучу времени подкалывали.

— Двадцать пять.

Было раз: паренек ударил. Я услышала не то, что можно было. Находилась в комнате с инвентарем, в спортзале: поручили там порядок навести. Складывала маты аккуратно, друг на друга, и раздались голоса. Они обсуждали всякую запрещенку, а я, от растерянности, гантель случайно задела: она грохнулась на пол звонко. Придурки зашли, в угрозы кинулись. Напоследок по щеке получила знатно, чтоб наверняка. Я ведь не стукачка: никогда за мной подстав не водилось. С чего решили, что заложу их?

— Тридцать два.

Рубеж. Внутри я кричу на свое тело за слабость. Руки не выдерживают. Падаю с шипением, лбом к ботинкам капитана. Он не дает передохнуть — ударение сами ставьте. Опять берет за воротник формы и тянет, как котенка, на отнимающиеся ноги. Я тяжело дышу и глотаю, нуждаясь в воде: хоть с луж пей. В глазах Рейджа очередная порция чего-то смешанного, непонятного, грустного. В голосе — привычный гнев.

— Домой, курсантка?! Все, кончился характер?!

Ой, да завались ты со своим «домой». Что пристал?

— Никак нет, сэр, — настырничаю, по-глупости язвя.

Он, похоже, смыкает челюсть. Зашейте-ка мне рот. Что я сморозила и в какой интонации?

Рейдж перехватывает меня: теперь за переднюю часть воинской рубашки берется. Приподнимает без проблем, заставляя терять землю из-под ног: касаюсь только носками. Я хлопаю ресницами в замешательстве, а он наклоняется, выпуская тихое и убийственное:

— Огрызаешься, Ривер?

Я с трудом глотаю кислород и кое-как переступаю берцами на миллиметре асфальта. Может, мне довести его до точки кипения? Убьет и дело с концом. Отмучаюсь. Куда лучше, чем к матери в город возвращаться.

— Нет, простите, — задушено шепчу.

Мужчина выискивает во мне намек на слезы: не находит. Его не устраивает безрезультатность собственных пыхтений, поэтому он проворачивает ту же схему: припечатывает меня к земле с хорошо-известным приказом.

— Заново. Три подхода по сто раз. Приступай немедленно.

Ладно, мышцы урвали секунды отдыха. Я встаю в проклятую планку и чувствую головокружение от боли в руках. Вот, как это работает: если размышляешь о том, что тебе тяжело, то станет еще хуже. Нельзя себя жалеть. Потому исполняю приказ: рот сжимаю, опускаясь и поднимаясь с дрожью. Рейдж агрессивно добивает:

— Попадем на миссии к врагу. Мои ребята пострадают, а ты целенькой останешься. Как их вытащишь, а?! Или бросишь товарищей?!

Мы с парнями мало знакомы, но я уже за этих троих поперек танка встану, к дулу прижмусь, чтобы в них не попало. Я не сумасшедшая. Я просто не та, кто свою задницу ринется спасать, когда другие задницы в опасности.

— Не брошу, — тихонько отвечаю с заиканием.

Теперь меня колотит в том числе и от дождя: бинты пропитались кровью и влагой, отчего кожа заледенела. К тому же косы эти несносные болтаются по бокам, макая концы в лужи. Терпеть. Надо терпеть. У меня сарказм иссяк, а это плохо. Ломаюсь постепенно.

— А что сделаешь? — жестоко указывает и, к счастью, отходит к скамье, — Хлипкая вся. Безнадежная.

Это неправда.

Я не такая. Я не безнадежная. Нет. Почему он так говорит? За что?

— Я в тебя не верю, Ривер, — нахлестывает равнодушным тоном, — Ты абсолютно никчемная, слабая девчонка. Ни на что не способна.

Я способна. Я не слабая. Я старательная. В меня можно поверить. Я не совсем ужасная. Скажите, что он лжет.

— Ты не боец. Ты — хлам. Тебе здесь не место, — буквы вонзают ножи в сердце, которое бешено колотится от не утихающих отжиманий.

Я — хлам? Я не хочу быть мусором. Я хочу быть нужной. Я хочу быть полезной. Я могу быть полезной.

— Уже плачешь, Ривер? — усмехается Рейдж.

Я замираю в искалеченной планке. Да, мои зубы прыгают друг на друга: то ли от холода, то ли от горя. Но я не реву, как бы все к этому ни шло. Как бы ни просилось выпустить накопившееся. Теперь я думаю, что плачу довольно часто, несмотря на покой в лице. Так ведь оно и бывает: мы все носим маски. Кто-то более успешно, кто-то менее. Я наловчилась маску не снимать.

— Нет, капитан, — шепчу, принимая на спину непогоду.

— Ты считаешь, я тебя не вижу? — говорит про душу.

Это разрывает на части. Я выхожу из упражнения с болезненным стоном, переваливаюсь на зад и горько бормочу тому, кто недвижимо сидит на скамейке:

— Вы не видите, — мотаю подбородком, — Вы ничего не видите, Рейдж. Вы меня не знаете. — в эту секунду мне плевать, как глупо и наивно я звучу, — Вы возомнили, что имеете право давить меня, а все, что я делаю в ответ — пытаюсь доказать Вам себя...

— Ты не докажешь, — ровно перебивает, глаза в глаза, — Я координирую тебя наперед: ты не сможешь исправиться передо мной. Каждая твоя тренировка будет ужаснее предыдущей.

Его изумрудный взгляд пронизывает меня насквозь. Я вниманию предостережение с терзанием, а мужчина полагает, будто справился с задачей: убил и сломил. Он вбирает кислород и встает, планируя уйти. Ставит точку.

— Уезжай отсюда. Сейчас стало яснее: я жить тебе здесь не дам.

Голос хранит в себе твердость, как и шаги от меня.

Но это не точка. Это всего лишь запятая.

Я бездумно подрываюсь с земли, спотыкаясь в воздухе, и бросаюсь за ним что есть мочи. Огибаю двухметровое тело и торможу перед широкой грудью, что вынуждает Рейджа опешить. Он, похоже, на мгновение теряет дар речи. А я тараторю с хрипом из-за пересохшего горла и мороза:

— Наша тренировка должна длиться целый день: Вы так сказали. Отдайте новый приказ по упражнениям, а потом уходите, если так уйти нужно.

Капитан молчаливо изучает мой разбитый, отчаянный вид. В нем снова возникает сожаление: я знаю, что это именно оно, потому что никто прежде так на меня не смотрел. Я выучила отсутствие чувств, наизусть знаю то, как это проявляется — у Рейджа нет подобного, и я себе не лгу. Ему совестно, он хоть какую маску наденет — врать не наловчился, либо со мной не получается.

Его ресницы опускаются во время негромких, будто нежеланных слов:

— Бегай. Без остановки. Если приду и увижу издалека, что отдыхаешь — сам пойду к полковнику. Все поняла?

— Поняла, — рвано киваю, — Спасибо.

Он дергает головой и обходит мою маленькую фигуру, совсем скоро скрываясь за зданием общежития. Я пытаюсь выкрутить все в позитивное русло, пошутить: «Ну да, халтурщик, устал надзор вести». Но у меня не выходит. Озираюсь на бордовый стадион, кусаю губы и уговариваю с надрывом:

— Не думай об этом, Ривер. Просто делай что должна. Пожалуйста, не думай. Будь достойной.

Я беру медленный темп, чтобы не сдохнуть через два круга. Иногда меняю на ходьбу, позволяя себе тридцать секунд перерыва, в который молюсь не нарваться на возвращение Рейджа. Полчаса, час, полтора, два, два с половиной — его нет. Тут вообще никого нет: солдаты сидят на базе, ожидая военных операций. Никто их не гоняет так, как Рейдж гоняет меня: они не курсанты, а взрослые наемники. Промозглое одиночество, скребущее кожу когтями.

Двадцать один год жизни. Из них четырнадцать лет я ненавижу эту самую жизнь. Но больше всего и всех я не выношу себя: за то, что не умею быть правильной. Разве сложно перестать питать иллюзии? Не видеть во снах другие дни, другую себя? Там, в неизведанном мраке, в удивительном забвении, я продаю картины, рисую в свободной студии, хожу по выставкам. Как бестолково. Кто я, чтобы быть признанной? Кто я, чтобы сметь показывать себя миру? И есть ли что показать? Рисунки невнятные. Кому они сдались?

Война — тут я могу себя проявить. Я могу защитить. Могу сделать что-то существенное. Это не фантазия. Это реальность. Это осязаемо. Ты имеешь возможность потрогать ледяной автомат, а к идиотским мечтам прикоснуться нельзя — на них только молиться, на них лишь грезить.

Есть ли способ отрезать от себя прекрасные сновидения? Они приносят вред, когда просыпаешься. Потому что понимаешь: ничего из увиденного тебе не светит.

Я продолжаю бег.

А Рейджа все нет. Уйду — он пойдет к полковнику. Этого ведь и ждет: припрется вечером, не застанет меня и вышвырнет. Я недооценила его навыки истязаний. Оказывается, хуже бесцельно наматывать стадионные круги, чем изнемогать от упора лежа. Вариантов он мне не подкинул: потому не сдаюсь. И не сдамся.

«Мамина кухня»

-Ривер.

Глава 4

Я и не знала, что лежать может быть так приятно. Кошмарно-забитые ноги свисают, парят в невесомости. А вот руки прижаты к груди. Под затылком что-то твердое, как и перед носом.

Неестественное положение для кровати.

Слух улавливает тяжелые шаги. Словно мое тело движется куда-то вместе с ними. Я так хочу пробыть во сне еще несколько часов, потому что кошмарно устала от непрекращающегося бега...

Черт возьми!

Мои веки распахиваются, а торс дергается в дезориентации, пытаясь уловить суть происходящего: всего слишком много. Звездное небо над головой, чужие руки, подавленный хриплый голос.

— Ривер. Лежи.

Я стараюсь проморгаться, мышцы ноют, кислорода нет, несмотря на обилие прохладного ночного воздуха. Рейдж собственной персоной держит меня на предплечьях, прижимая к своему бронежилету.

Что, матерь божья, творится?

Моя челюсть ни разу не отпадала так надолго.

От него исходит физический жар — я перемерзла, поэтому любой источник тепла жадно впитываю. Вместе с тем Рейдж извергает лед — душой. Если она у него есть, конечно.

Взгляд не опускает, смотрит исключительно перед собой. В крепкой хватке нельзя отыскать покой, но безопасность так и сквозит. Он не дает опомниться: заносит в какое-то здание, в тепло. Я кручу головой, которая болит, и вижу холл столовой — через секунду и саму столовую. Тут никого нет: свет горит лишь у раздачи. Белые лампы застилают малую часть помещения, тогда как в остальной мрак. Рейдж пихает стул ногой и ловко садит меня на него, будто я кукла с весом сто грамм, после чего уходит в приоткрытую дальнюю дверь.

У меня до сих пор нет слов.

Абсолютно все, от макушки до пят, зудит и дрожит. К тому же одежда мокрая насквозь: вплоть до белья, я чувствую. Одни ступни сухие: берцы, выданные здесь, рассчитаны на обилие осадков и защиту от них. Я растерянно пялюсь на серый кафель — к нему стекает вода со штанов и рубашки, образовывая подо мной лужу. Пялюсь на тактические потертые наручные часы: близится к одиннадцати вечера. Я помню, как изнашивала себя с утра, не останавливаясь ни на секунду. Помню грустные взгляды Кастора, Джастина и Рика. Они успели пообедать и поужинать, пока я продолжала исполнять приказ. Зато могу похвастаться: вроде как теперь точно бегать умею до талого.

Последнее, что сохранилось перед глазами: размытая вечерняя синева. Было около десяти вечера. Меня вырвало от перенапряжения, а потом... потом пустота. Я потеряла сознание? Значит, Рейдж увидел, что я халтурю, и отведет к полковнику? Эта страшная мысль вяжет узел тревоги вокруг шеи, как удавку, и я окончательно утопаю в смутной неразберихе, отчего не замечаю появление капитана. Он с лязгом ставит передо мной две тарелки чего-то съестного. Хватает второй стул и валится на него в чрезмерной агрессии, вытягивая ноги по полу и опуская голову. Пожалуй, мне лучше расспросить позже. Попробовать убедить его не выкидывать меня с помощью послушания: молчать, если не сказано отвечать. Я облажалась. Не вынесла испытание. Нужно было продержаться еще полчаса — он бы застал мой бег. Я бы доказала свою стойкость, доказала, что имею право быть здесь. Все было напрасно. Я заставляла себя не сдаваться, и это пошло насмарку.

« — Если ты не довела дело до конца, то в твоем труде не было смысла, — воспитывает мама, тыкая в книжонку, — Тут так написано, Ривер. Ты меня слышишь?

Я сижу на ковре с узорами, ковыряя кисточку угла. Раскраски выкинули. Мои любимые раскраски. Врубили радио погромче: там все о какой-то ссоре. Дяди поругались: один самый плохой, а второй самый добрый. Мирить их мы должны.

— Стране служить — наш долг. И ты долг исполнишь. Всю жизнь мы слепы были. Нахлебники Родины. Пришло время отблагодарить.

Она не вела такие разговоры еще месяц назад. Потом что-то стряслось, везде трещать об этом начали, и мама изменилась. Папа вслед за ней. 2033 год — в школе на полях всегда дату пишем, так что я знаю, я точно знаю, что сейчас именно такие цифры. А дома телевизор пропал: папа там его куда-то отнес, со словами:

— Во благо, в помощь, мы то и радио обойдемся! В моей молодости только оно и было: жили бедно. Но как хорошо то, что телека не имелось! Детство замечательное. Настоящее».

Они с ума сошли. Война с Верессеки всколыхнулась вновь, агрессивная политика со всех щелей лилась — и им в головы проникла всецело. Стычки прекратились, когда я еще не закончила третий класс в кадетке, но меня все равно не забрали — в будущем то точно понадоблюсь снова. Вот оно, мое будущее: наедине с Рейджем, в столовой, вымокшая, как собака, не совершившая за двадцать один год ничего путного. И не получится совершить. Он меня с позором выпнет отсюда, как доем. И это осознание, это отчаяние, берет верх. Я направляла себя в сторону молчания, но горе главенствует. К тому же без разницы уже: терять нечего.

— Капитан, — обращаюсь и подмечаю, что звучу отвратительно жалко.

Беру паузу. Рейдж не обращает внимание. Смотрит перед собой, вытянувшись на стуле. Свет над раздачей, к счастью, задевает его лицо. Иначе бы не уловила эмоции. Пока их нет, кроме глубокой задумчивости и злости. Надеюсь, появятся другие. Хоть какие-то мягкие. Мне это очень нужно.

Я набираюсь смелости, ерзаю на коричневой обивке — она поскрипывает, заполняя беззвучное пространство. Лишь наши дыхания, лишь мой пульс в висках и треск кож.зама. Мне так интересно: закусывает ли Рейдж губу, вровень мне? Имеет ли такую привычку? Пухлые ли у него губы или тонкие? Какой у него нос? Переносица идеально ровная, слишком симметрично. Что там, под этой чертовой маской? Он не может быть некрасив: глаза слишком выразительные, большие, глубокого оттенка. Не встречала никогда подобных. Брови яркие. Играй я в казино, поставила бы все фишки на то, что ему открыта дорога в модельное агентство. Жаль, что так и останусь витать в догадках. Либо на базе, либо в Аппеле.

От него зависит.

— Если я вернусь домой... — произношу сдавленно и убито, — Вам ничего не даст моя история, я понимаю, Вам неинтересно, и Вы сочтете, что давлю на жалость. Я не лжец, потому признаюсь, что правда прошу Вашего милосердия. Пожалуйста, выслушайте меня напоследок...

Он слегка поворачивает голову, обводя мою болезненную фигуру медленным, недоверчивым взглядом. Для него странно то, что я выкидываю. Сам то он душу не изливает, покрыт тайнами, не раскроет их даже под дулом пистолета. Более чем уверена, что чье-то сокровенное капитан тоже отвергает. И все же, вновь демонстрируя лишь профиль, мужчина кивает.

Я ему руки бесчеловечные расцелую за позволение поделиться, серьезно. Есть вероятность, что Рейдж просто хочет унизить меня в сотый раз, но наивность желает верить в иное. Что в этом гребаном мужчине содержится хоть процент доброты. Знаю, не во всех людях живет свет. Взять тех же самых Верессеканцев: ублюдки, которых вырезать пачками нужно. Но Рейдж не ужасен внутри, я в это не верю. Да, он отдавал шокирующие приказы. Да, угнетал. Да, разбивал. Однако глаза, цвета елового леса, этого не хотели: в них боль проскальзывала. Сейчас в них царит недовольство: от моей исповеди оно или возрастет, или спадет. Узнаю через минуту.

— Родители отправили меня в кадетку в семь лет. Они наслушались новостей разных. Настроили защищать страну.

Каждое слово вымученно. Я почти ни с кем не делилась личным много, а тут разом начала. Да еще и с человеком, который меня ненавидит. Я готова к насмешкам. Готова к ужасным тренировкам изо дня в день. Главное — сохранить место.

— Я стремилась к этому четырнадцать лет. Усердно зубрила теорию. Сейчас выпал шанс на практику. Рейдж... я ничего прочего не умею, — подрагивающий голос тихо сочится в глухом помещении, взывает к мужчине в чистейшей искренности, — Если Вы отправите меня домой... там меня ждет безнадежность. Неоправданные мамины мечты. Я задышала, когда узнала, что удостоилась быть на базе «Эйприл». Прошу Вас... не надо меня отстранять, — жмурюсь и сжимаю ложку, прижатую к дну тарелки с разогретым пюре, — Я вас не подведу на миссии. И отжиматься триста раз научусь...

Рейдж сводит брови и приковывает ко мне резкий взгляд, вдруг перебивая:

— Ривер. Чего ты хочешь?

Бесполезно. Он не отступил. Я смачиваю иссохшие губы и пробую с пущей тряской:

— Доказать, что...

— Нет, Ривер, — хрипло настаивает, не разрывая зрительный контакт, — Я не спросил чего хочет твоя ненормальная мамаша. Я спросил: чего хочешь ты?

Что? Его вопрос пробирается к сердцу, как если бы мне вкололи укол с ядом: стремительно распространяется по венам, отравляя плоть. Чего я хочу?

Меня... меня никто об этом не спрашивал. Почему эти слова такие тяжелые? Почему слезы так резко подкатывают к горлу? Я не знаю что это, но по ощущениям вот-вот случился истерика. Прикрываю ладонью рот, как будто замычу, и туплюсь в стол. Словно Рейдж ткнул в какую-то рану иглой, разворошил что-то ужасное. Удается проконтролировать плач: по щекам не бежит. Капитан мне мозг сломал. Неизведанное лопнуло и врезалось осколками в череп.

Чего я хочу?

Чего хочу я?

Какие глупые ответы лезут в ум. Много холстов для рисования и склад с мармеладом, со сладостями. Я бы не выпускала карандаш, параллельно жуя вкусности.

Нельзя рассказывать. Натуральный позор.

Но Рейдж не заставляет делиться. Сурово выдыхает, морщится и встает со стула. Отдает четкий приказ:

— Завтра ты отдыхаешь. Спи, лечись. Еду тебе в комнату принесут. Послезавтра встречаемся в восемь утра на спортивной площадке: по делу тренировать буду. Беру тебя на свою операцию, которая через неделю пройдет. За нее тоже заплатят, если выполнишь все хорошо. Сейчас доедай, иди за таблеткой в госпиталь, а затем в кровать без ответвлений. Молча кивни, если поняла.

Я гляжу на него, задрав нос, в приступе счастья, в безмерной благодарности, и часто киваю, напропалую. Он серьезно? Это правда? Кое-как не бросаюсь с уточнениями, стискиваю зубы, дабы заткнуться. Еще и на операцию возьмет? Ушам не верю. Через неделю. Первая миссия в жизни. Я не бесполезная. Я себя проявляю. Господи, храни капитана Рейджа!

Мужчина разворачивается и планирует оставить меня в одиночестве, удаляясь в напряжении — в нем нет и толики счастья от озвученного решения. Себя ненавидит за то, что все же не выпроводил курсантку с манатками на выход. Я не знаю что заставило его сжалиться, но это неважно. Я тут. Большего мне не требуется.

Смотрю на двухметровый шкаф с обожанием — не думала, что смогу к нему испытать такие рьяные чувства. Но Рейдж неожиданно тормозит в проеме арки и для чего-то добавляет, стоя ко мне массивной, выточенной спиной:

— Я тебя не бросал намеренно на стадионе. У меня дела появились, успел вне базы задание выполнить. О тебе забыл, — негромкий, зажатый голос, — Мне передали, что ты сутки бегала, — он затихает, прежде чем гневно добавить и окончательно уйти, — Идиотка.

Грубая похвала. Оказывается, такая существует.

***

Ребята не спали, когда я вернулась: искалеченная и хромающая. Они, мягко сказать, опешили от представшей картины. Джастин ворчал, подбирая не грубые выражения в сторону капитана:

— Это... просто... кошмар.

Кастор потащил в душ, где прижал меня к раковине и промывал раны на ладонях. Он возвышался, демонстрируя свои красивые плечи в облегающей черной футболке, и долго молчал, что ему несвойственно. Я подавила стон, когда антисептическое средство брызнуло на мое грязное мясо. Боялась заговорить о Рейдже вновь, ведь в прошлый раз меня пресекли. Но рыжик сам прошептал:

— Он бы так себя не вел, Ривер.