Границы и грезы

— Я не от чужих скрываюсь, а от себя.

Ни черта не понимаю. Наслаиваю, пока разрешили:

— А перчатки?

Рейдж сглатывает и скомкано проговаривает:

— Наоборот. Не от себя, а от чужих.

У меня начнется мигрень.

Бегло разбираю, раскладывая по полочкам: маску он носит, чтобы себя от себя же спрятать, а перчатки, чтобы никто не увидел руки. Как все это понимать? Если ему плевать, что кто-то увидит лицо, то к чему балаклава? От себя спрятаться... что это означает? Он себе неприятен? Там шрамы, и они ему не нравятся? Но как ты способен прятаться от самого себя внешне? Твое лицо остается твоим лицом независимо от того, что на нем надето.

Он все перебирает мои длинные локоны и держит за талию, поближе. Словно наслаждается нашим моментом всей душой, прекрасно отдавая себе отчет в том, что это, вероятно, последний раз такого сближения. Кто мы друг другу, чтобы с периодичностью ласкаться? Он проявил милосердие, помог облегчить страдание, утешил, согрел. Но для него это ничего не значит ровным счетом, и я действительно боюсь погрязнуть в этом факте.

— Знаешь, почему меня раздражает, когда ты хочешь выведать что-то обо мне? — прерывает головоломку слегка шатким голосом.

Надо же: сам толкует. Завтра снег пойдет.

— Потому что Вам не хочется, чтобы я Вас узнала? — неуверенно предполагаю.

Мы оба говорим так, будто в мире кончилась громкость, будто наши гортани умеют выдавать исключительно слабую частоту. Рейдж завершает махинации с волосами и вяло вертит черные резинки в пальцах одной руки, признаваясь:

— Потому что я чувствую желание рассказать, — повергает в шок, — Редко, но это возникает. Такого раньше не происходило.

Мои органы скручиваются. Я не уверена, знает ли он, о чем конкретно поведал. Переводя на людской язык: «Сердце просит поделиться с тобой, а не с кем-то». Это... нет, у меня не найдется подходящего описания.

Я приподнимаюсь и сжимаюсь от того, что он пристально смотрит на меня. Наши глаза встречаются. В прекрасном, зеленом оттенке блестит нечто разрушительное и больное. Я робко прошу:

— Тогда расскажите.

— Нет, — покачивает головой, не разрывая зрительный контакт.

— Почему?

Рейдж заносит руку, потирая закрытый лоб, и хрипит с нотой обреченности:

— Потому что таким как ты, Ривер, нельзя сближаться с такими как я. Больше не спрашивай ни о чем. Ты итак знаешь очень много, а это переходит границы.

Я потупила взгляд, что-то внутри щелкнуло до неприятного зуда. Досада и обида. Совсем спятила, раз обижаюсь — не то поведение, которое бы соответствовало моему статусу перед ним. Я обязана воспринимать Рейджа, как должностное высокопоставленное лицо. Однако не получается. Вернее: получается все меньше и меньше.

Он погладил меня по щеке и притянул к себе, ненадолго припав виском к виску. Провел по спине и добавил мягче:

— Надо ехать. Я сказал Рику отчитаться перед майором за меня. Чтобы меня не трогали сутки.

— Для чего? — вырвалось ненароком.

Это оказался тот вопрос, ответ на который не ступает за грань личного. Красивая хрипотца раздалась около уха:

— С тобой буду. Кошмары приснятся. Сложно их проживать без поддержки. Я не хочу для тебя такого, — он замялся, соизволил спросить, — Если ты не против моего присутствия.

Разве можно отказаться?

Пять часов дороги, за которые я ни разу не вздремнула. Сидела на пассажирском, увязая в хаосе, томившемся неприлично долго. Темный город сменился темным лесом. Думала не о Рейдже, а о миссии: проваленной или успешной.

— Ты не была к этому готова, поэтому я не стану докладывать о некомпетентности, — капитан заговорил первее, уловив, что я в ресурсе на серьезный разговор, — Но в следующий раз, Ривер, а он, очевидно, наступит, ведь ты не планируешь уходить, я составлю рапорт, у меня нет выбора. Это может сорвать операцию.

Он прав: собирать манатки и возвращаться в Аппель — не моя тропа. Инцидент сломил меня, стал точкой невозврата, и все равно: не сбегу. К счастью, Рейдж уже не гонит. Потихоньку принимает мой настрой, несмотря на то, что раздражен им.

— Как Вы это допускаете? Рик нарушил Ваш приказ: Вы говорили без убийств.

— Я объясню тебе сейчас и больше повторять не стану, — он посмотрел на меня и получил кивок, прежде чем приступить, — В каждом отряде есть человек, который более решителен, чем другие. Более радикален. Он нужен для того, чтобы, в случае экстренной ситуации, сообразить быстрее других. Побежать на врага, подставить грудь под пули, подорваться на мине, чтобы не дать умереть напарникам. У меня это Рик. Он достойный человек, Ривер. Один из немногих хороших, коих я знал. Умный и ответственный. У него есть своя установка, которую он тебе озвучил. Я прекрасно осведомлен и препятствовать не буду. Он и тебе, и мне, и Кастору, и Джастину жизнь спасет, свою отдав, если потребуется. У всего есть своя плата. Поэтому я могу закрыть глаза на те вещи, которые для него остро стоят.

Мне стало намного яснее. Я молчала минуты три. Тот кошмар не иссякал, но я по крайне мере поняла как все устроено. Волновало и другое: мнение капитана. Какая-то необходимость получить что-то, что бы не являлось настолько жестоким.

— Но Вы одобряете этот подход? Убить ребенка врага, не позволив ему...

— Я нейтрален, — перебил, будто знал, что этот вопрос обязательно поступит, — Мне от этого ни горячо, ни холодно. Не знаю чего ты от меня ожидала, но жалеть выродка террористов или нацистов — не то, что я буду делать.

Что, если мне попытаться придерживаться той же точки зрения? Нет, обманываться стану. Я не смогу воспринять это, как что-то нормальное и правильное. Разве что если направлять себя в русло, что это спасет чужие жизни... но я не знаю, я пока ничего не знаю, и меня долго не отпустит.

Каковы пределы у жестокости? Когда она перетекает в кровожадность? Где та пунктирная линия, с одной стороны которой свет, а с другой тьма? Где стоит Рик? Где стою я, если не останавливаю этот ад?

— Ему жаль, — добавил Рейдж, спустя пару минут, отчего поежилась в смешанных чувствах, — За то, что накричал на тебя, подавил морально. Если собираешься оставаться на базе, у меня, то налаживай с ним связь. Мне недопониманий в коллективе не нужно. Сплоченные должны быть: таково правило. Не можешь смириться с тем, что это будет происходить — уходи сразу же. Я тебе не позволю миссии срывать. Толкнула бы его чуть раньше, и он бы в стеллаж пальнул, а оттуда пуля в Кастора или Джастина отскочила бы. Поняла?

У меня загудело сердце лишь от одного представления плачевного исхода для товарищей.

— Поняла. Я налажу, — мигом отозвалась, пусть и шепотом.

Когда мы приехали на базу, уже рассвело. Утренний тусклый свет освещал территорию. Столовая издавала активные шумы, а на улице не было ни души: все завтракали. Рейдж повел меня в свой дом, где отправил в душ и выдал... свою одежду. Черное худи без надписей. Он поторопил:

— Иди. Я за завтраком схожу.

— Но я не голодна...

— Ты будешь есть, Ривер. А потом спать.

Я думаю, что он заставил меня помыться не ради освежения. Он сделал это, чтобы я не копалась в его вещах, оставшись в одиночестве. Рамка все также лежала опущенной, а, когда я вышла из душа, она и вовсе исчезла: Рейдж спрятал перед уходом. Я пахла мятой, использовав гель с этим ароматом. Сидела на кровати, смущаясь обнаженных ног: белье свое надела. Надеюсь, что кофта не задерется во сне, и я не буду светить голым задом.

Деревянная тумбочка мозолила взор. Я пожевала губу, пульс участился. Понимала, что поступаю отвратительно, но... нет, мне нет оправдания. Мой интерес победил. Я быстро открыла ящик на колесиках, ощущая себя злодейкой или шпионкой, виня и коря любопытную натуру. И то, что я увидела... это было не то, чего я ожидала. Совсем не то.

Уйма листов, что раньше лежали на столе. В беспорядке. Они перемешаны, трогать точно бы не стала: не дай Бог Рейдж запомнил, как они лежат, и я себя выдам. На верхней белой бумаге было одно и то же, сотни истеричных раз: перечеркнутое... что-то. Уйма штрихов судорожных, поверх какого-то знака. Я ничего не поняла. Может, он расписывал ручку... так и есть, наверное. Нечего выдумывать небылицы.

Мне бы хотелось рассмотреть пристальнее, лучше, дольше, но я услышала скрип и быстро закрыла шкаф, таращась в ноги. Рейдж вошел с контейнером еды и безмолвно отдал мне его, достав ложку. Это каша. Пшенная. Я без приказов приступила к еде, чувствуя подавляющую сонливость. Мужчина заваривал чай и мельком оценивал то, как на мне смотрится его одежда. Уж не знаю, понравилось ли ему, ведь, через минуты две, он прекратил изучение.

Я сделала пару глотков мятного напитка, и меня совсем развалило. Переспросила:

— Можно лечь?

Он слабо кивнул.

— Нужно.

Я стеснительно забралась под одеяло и положила щеку на мягкую, пышную подушку, насквозь пропитанную его запахом. Захотелось здесь остаться на века, никуда не уходить.

— А Вы? — робко прошептала я, когда он сел за стол, положив на него документы.

Они рабочие: папки и текст печатный.

— Я не буду спать, пока ты рядом, — тихо произнес капитан, смотря исключительно в бумаги.

— Почему?

— Мы договорились: ты не спрашиваешь.

Я чувствовала себя неловко, так как лишаю его отдыха. Он был за рулем долгие часы, до этого руководил операцией, а теперь работает. Однако утомленный разум быстро вырубился — как только я одеяло до носа натянула.

Кровь. Мертвый мальчик. Выстрел.

Все пронеслось в обратном порядке.

Я подорвалась с криком, в испарине, полностью дезориентированная и напуганная. Не могла отдышаться. Не могла ничего. Тряслась в агонии, пялясь в ладони — во сне они были алые. Рейдж взялся из ниоткуда или он был поблизости — я не знаю, говорю же, была потеряна. Он лег на постель и молча притянул меня к себе, прижал к телу, гладил и крепко держал. Он особо не ронял слова, но был вплотную. Помогал тем, что создавал безопасность. Я ткнулась носом в его грудь, зацепилась руками за худи и горько жмурилась, хныкая без слез. Он накрыл меня одеялом повыше, укутал им, сам не залезая, и притерся к волосам. Единственное, что пробормотал, когда дрожь усилилась, вместо того, чтобы утихнуть:

— Я знаю, Рив. Я знаю. Поспи еще, Ласточка. Надо.

Он не обещал, что это когда-то закончится.

Когда я проснулась в следующий раз, в комнате мелькал белый свет. Это был телевизор на стене, включенный без звука. Я поворочалась и осознала, что Рейдж не ушел: его рука была перекинута за мой затылок, мы находились близко. Я подняла голову и увидела, что он не спит: смотрит на экран. Как только заметил, что я в реальности, опустил взгляд, негромко проговорив:

— Выспалась?

Я покраснела от положения, в котором, похоже, нахожусь давно. Он ничуть не смущался: был спокоен, но вдумчив. На улице ночь: между штор сочилась темнота. Я провела по растрепанным волосам, стыдливо складывая слоги:

— Вам не плохо? Вы без сна уже больше суток.

Рейдж плавно мотнул подбородком, вновь наблюдая за сменяющимся картинками.

— Я привык.

Он накормил меня ужином со столовой: гречка, гуляш из говядины, овощи. Передал, что ребята спрашивали обо мне: Рик особенно, что ему несвойственно. Выяснял как я себя чувствую и навредил ли он мне физически, ощущал вину. Я поняла, что он правда любит нас, своих людей, хоть и ненавидит посторонних. И с этим можно существовать. Можно свыкнуться с его позицией. Джастин и Кастор, например, отворачиваются. Я знаю как ужасно это звучит, но я лишь пытаюсь устаканиться в этих обстоятельствах. Если ты не можешь изменить что-то, но тебе нужно там быть, ты должен изменить себя.

Рейдж меня не выгонял. Складывалось ощущение, что он бы и не выгнал: мы лежали всю ночь, впритык друг к другу. Он опять перекинул руку за мою шею, и мы смотрели телевизор. Когда он услышал, что это мой первый раз, весь напрягся и приказал:

— Держи пульт. Выбирай что хочешь.

Я приняла устройство, проводя подушечками пальцев по кнопкам: совершенно неопытно.

— Я не знаю, чего хочу.

Это правда. Я ведь не понимаю даже, как это работает. Особо фильмов нет на слуху. Рейдж устало положил подбородок на мою макушку и погладил меня по локтю, хрипло наставляя, до покалывания внизу живота:

— Тогда включай все подряд, сколько угодно. Остановишься на том, что понравится.

В окно стучал дождь, однако это было уютно: мужчина меня согревал собой, дарил надежность, создавал укромный мир. Я неумело листала онлайн-кинотеатр и читала названия и описания. Наконец застопорилась на том, что наиболее привлекло. «Сумерки» — так было написано. Эдвард Каллен, Белла Своун. Я неуверенно задрала голову, покосившись на Рейджа, и он, кажется, поджал губы. Тяжело вздохнул, щелкнул языком и подтвердил:

— Включай. Конечно.

Капитан выглядел так, будто: «Это реально происходит?...». А меня заворожило. Я не отрывалась от экрана, с трепетом наблюдая за историей любви вампира и человека. Рейдж прикрывал глаза и лоб протирал при фразах по типу: «Ты мой личный сорт героина». Но, когда закончилась первая часть, и я увидела в окошке снизу, что есть вторая...

— Вы хотите спать?... — прошептала в смятении.

Рейдж посмотрел на меня пристальнее, прошелся глазами по моему лицу: в нем проскользнуло что-то... любящее. Видимо, я напрочь рехнулась, раз так поняла. И все же он почему-то не отказал.

— Включай следующую.

Я теплилась об его мощное тело, пряча голые ноги под одеялом. Не было в этом чего-то пошлого: в том, что мы лежали впритык. Но я чувствовала покой вперемешку с интимностью. Он не переставал проводить закрытой ладонью по талии или плечу, иногда примыкал закрытым носом к моим волосам — был расслабленный, умиротворенный. Отпустил ситуацию, разрешив себе побыть вне звания. За всю ночь мы даже не поменяли положение тел, как если бы это означало разрушить идиллию.

Но у всего наступает конец. Иногда это оказывается больнее, чем предполагалось. Пришло новое утро, «Сумерки. Сага. Новолуние» пустили титры. Я не посмела наглеть снова. Рейдж был вымотанным, хоть и, отчасти, удовлетворенном. Переоделась в свое, аккуратно сложив худи на стиралку — снимала максимально нехотя. На выходе, когда надевала подаренные кроссовки, мужчина твердо произнес:

— Это ничего не означало. Ты ведь понимаешь?

Я больно закусила губу, не в силах соединить наши глаза. Он продолжил разбивать.

— Мы просто говорили, просто смотрели кино, просто проводили время. В этом не было ничего другого, Ривер. Я твой капитан, а ты солдат под моим руководством.

Я сглотнула и неустойчиво согласилась:

— Я более чем понимаю, капитан.

Он спас меня этим днем. Подставил свое плечо, вывел из кошмара. Без него бы не справилась. Но, вместе с тем, он меня погубил. Потому что я окончательно приняла, что бесповоротно влюбилась. И дело не в закрытии гештальтов. Мое сердце подчинилось ему не из-за заботы, которую прежде мне не уделяли. Я почувствовала его душой и приняла, что даже если он никогда не подарит мне свое тепло вновь, я чувства в себе не искореню. И это опасно.

Глава 12

Рейдж.

Двадцать лет назад.

Мой день рождения. Я смотрю на подарок. Попросил и получил: впервые что-то получил хорошее. Но я не понимаю. Это совсем странно. Я бы хотел мягкую игрушку. Знаю, в них играют девочки. Но я бы тоже хотел. Мягкую. Я бы хотел мягкости.

— Пап... что с этим делать? Как в это играть?

На нем появляется лукавый оскал. Я поднимаю голову, пытаясь быть смышленым. Предмет шершавый, плетеный. Может, мне нужно ловить им что-то? Может, это как... сачок для бабочек? Ловушка для них? Но где сетка? И я не хочу причинять им вред: бабочкам. Они красивые.

Отец трясет ногой, кривясь от моей глупости. Мне стыдно. Я постоянно такой: мало в чем разбираюсь. Родители говорят, что для семи лет я должен быть умнее.

— А на что похоже? Включи, сука, свои мозги, — выплевывает, ударяя пивом о ручку кресла.

Крышка прилетает в мою щеку. Не больно. Обидно. И обидно от того, что мне обидно. Я ведь мужчина будущий. Мужчины не должны обижаться. Мама говорит, что когда я грущу, ей тоже грустно. Потому что она родила «нюню» — я не знаю, что значит это слово. Но оно плохое.

— Веревка, — скромно бормочу, все еще стоя между его ног, — Она завязана.

— Это петля, ублюдок, сечешь? — устало выдыхает, — Чтобы ты повесился. Вечно тебе объяснять надо. Ты тупой.

Я тяжело сглатываю. Сжимаю длинную вещицу. Повеситься. Он этого желает. Я бы порадовал его, если бы послушался? Стоит ли мне поступить так? Будет больно? И как вешаться? Нет, я знаю примерно, но... мне нужна более подробная инструкция. Я не хочу снова сделать что-то неверно, не хочу разочаровать.

— Ее на шею правильно? — шепчу и голос подрагивает, как у ребенка... хотя я ведь правда ребенок.

Папа кивает, делая глоток за глотком. Я задаю тот вопрос, который задавать больно.

— И я умру?

Он хмыкает:

— Надеюсь.

Другим детям на их день рождения... им тоже дарят такое? Мои одноклассники получают веревку на день рождения? Откуда у них мягкие игрушки? Я мечтал о плюшевом лисенке: увидел у одной девочки. Наверное, она заслужила лисенка, поэтому он у нее есть. Я не заслужил.

— Поторапливайся, — подгоняет, указывая низом бутылки в сторону, — Просил же подарок. Получил. Давай, вперед.

Я пытаюсь не плакать. Мужчины не плачут. Но мне страшно.

— Прямо... сейчас? Можно... пожалуйста, можно завтра? — тихо упрашиваю, с волнением проводя пальцами по светлым жгутам.

— Сейчас. Залезай на стол. Крепи к люстре. Не зли меня, выполняй.

Колени трясутся. И слезы катятся. Я быстро отворачиваюсь к мебели посередине комнаты: на ней кастрюли и чашки железные, немытые. Ладно. После смерти темно: я размышляю иногда. Однако... вдруг я увижу лисенка? Он ко мне придет во мраке. Хотя бы там придет? Я к нему прижмусь. Я видел, как люди прижимаются. Как люди... они называют это объятиями.

Слезы бегут быстрее. Я так хочу, чтобы меня обняли. Я хочу обнять.

— Гребаный урод, ты что, всхлипнул? Сюда иди. Живо сюда.

— Пап, я боюсь, пап...

— Я сам завяжу, я тебя научу, раз ты не способен, падаль такая никчемная!

Он меня за шкирку тянет. За футболку. Я боюсь. Очень боюсь. Веревку выдергивает, и я держу ее, тяну обратно, я не хочу умирать сейчас, я не готов, я хочу, чтобы меня обняли, я хочу обнять.

— Пожалуйста, прекрати! — уже рыдаю, не получается перестать, меня колотит и молотит.

Он сильнее. Он выдергивает вещь и накидывает на шею петлю. Он это делает. Он делает. Он делает.

***

Рейдж

Двадцать один год назад.

— Извинись, — командует мама, выкуривая длинную сигарету.

На ней так много крови. Она работает в магазине: разделывает мясо коров или свиней. Я так не умею. Она учит сейчас. Поросенок лежит на деревянной толстой доске. Мне нужно отрубить ему голову. Он еще теплый.

— За что? — бормочу, сжимая широкий нож.

Она бьет меня по затылку, отчего губы плотно смыкаю. Я так хочу, чтобы меня обняли. Я так хочу обнять.

— За то, что тебе страшно. Извиняйся, Эспен, — шипит, поправляя синий халат.

Мне правда страшно. Я люблю животных. Поросенок мертвый, да, но... не знаю, я просто боюсь резать ему шею.

— Извини за то, что мне страшно, — шепчу и пытаюсь не всхлипнуть.

Она вздыхает, как если бы ненавидела. Я хочу, чтобы меня любили.

— Знаешь, что означает твое имя, м? — тушит бычок об стену, дым от которого режет глаза, — Смелый и отважный. Такие люди даже во взгляде не должны показывать, как им плохо. Ты не такой, если не можешь банально свинье голову отсечь.

Я не такой. Я во всем не такой. Простите, что мне страшно.

***

Ривер

Я предполагала, что мы с Риком выберем молчаливое примирение: когда вы не обсуждаете проблему и делаете вид, что ее вовсе не было. Но он повел себя иначе.

— Пойдем поговорим, — попросил, спрыгнув с кровати, когда вошла в комнату.

Мне было неловко, но я кивнула и последовала за ним. Мы остановились у подоконника, в конце коридора. Я стояла, оперевшись задом на белый выступ, и первой попыталась улучшить ситуацию, показать, что я хочу все исправить.

— Не буду так больше...

— Прости, — четко произнес он, отчего расширила глаза, задрав голову, — Я должен был объяснить тебе суть, и я не жалею о словах. Но жалею о том, как грубо прижал к стене, причинил боль. В моменте забыл, что ты девочка, что помягче быть нужно.

Я помотала носом.

— Я не хочу, чтобы ты относился ко мне, как к девчонке. Относись, как к солдату, Рик.

Он прикрыл веки, тяжело вздохнув. Следом нерасторопно к себе потянул: с разрешением, не давил. Я была сбита с толку, однако пошла на контакт. Это дружеские объятия. Без подтекстов.

— Я тебя не обесцениваю и не принижаю. Ты нам равна, — проговорил в утешении, невесомо водя по спине, — Но и грубость к тебе, как мужчина, я проявлять не имею права. Я не буду, даже если у меня на пути встанешь. Но не вставай, Ривер. Ты не изменишь положение. Я не изменю себя. Будет лишь напряжение между нами, а я этого не хочу с тобой.

Странно обниматься с тем, кого ты чуть больше суток назад страшилась до смерти, нелюдью считала. Я не согласна с ним, он кровожаден для меня в данном аспекте, но и постоянное натяжение было бы паршиво. Пока не знаю, как с этим свыкнуться. Я и не свыкнусь ни за что, такая история с убийствами детей — она не про меня и не обо мне. Но я приехала не в райское место. Я приехала на войну. Туда, где все априори кровавое.

— Я тоже не хочу, — шатко подтвердила, — Мне сложно, Рик, я тебя не пойму. Но ненависти нет.

На том и порешили. Он слабо подшутил:

— Ну, этого мне достаточно. Тем более Рейдж бы не простил меня, если бы я вызывал у тебя буйные чувства.

Я совершенно не поняла, что это означает, но мимо ушей не пропустила. Тренировок не запланировано. Капитан, наверняка, спит. Поэтому я заняла себя соединением пазла, ведь появились новые детали.

Что мы имеем: Рейдж носит перчатки, чтобы прятаться от других, а маску, чтобы прятаться от себя, он периодически ходит куда-то ночью, весь нервный, рисует и зачеркивает, у него есть перевернутая рамка, он дотошно заправляет постель, но аккуратистом назвать его никак нельзя, я до сих пор не знаю его настоящего имени и возраста. Что-то еще... точно! Он избегает отжиманий, но меня отжиматься заставлял. За завтраком идет позже, чем остальные. И его кто-то не отпустит с базы. Обожает мяту.

Пу-пу-пу... с чего бы начать...

Допустим, у него было неприятное детство, и все тянется оттуда. Но ведь не заставляли же его нацеплять балаклаву... если только его родители — военные. Тогда это бы многое объяснило. Возможно, они направляли его в данную сферу, учили маскировке? В бою он получил какие-то ранения, на лице шрамы, поэтому ему на себя неприятно смотреть? Он прячет руки от других, потому что... там есть значимые татуировки, и он не хочет, чтобы о них расспрашивали? Отжимания отрицает, так как сам часто отжимался и устал от этого упражнения?

Нет, пока слабо получается. Мне нужно больше информации.

Я виню и не виню себя за то, что полезла в тумбочку. Поступила низко, вторглась в личное пространство, но он ведь сказал, что ему порой хочется рассказать истину... я оправдываюсь, как могу. С другой стороны: Рейдж залез в мой альбом. Так что мы квиты.

Его руки до сих пор ощущаются на теле. Кажется, будто без них мне вечно будет одиноко. Но предупреждающие слова тоже не выветриваются из памяти: «Это ничего не значит». Для него — да. Но не для меня.

Я не дурочка, на свою влюбленность не переключусь. Приехала работать, поэтому задания превыше всего. Не знаю, будут ли какие-то другие, кроме основного, ради которого меня и взяли. Я бы поехала на следующее, если бы Рейдж предложил. Да, морально тяжело, однако приспосабливаться нужно.