Границы и грезы

— Положила ребенка, — выдавливает капитан уже другой женщине, что граничит с начавшимися выкриками младенца, — Положи ребенка в кровать и упрись лицом в пол. Сейчас же!

В наушники доносится:

— Рейдж, первый чист. Трое мужчин. Готовы брать подвал.

Грубая сила, борьба за стенами — капитан кого-то ставит в нужное ему положение. Успевает приказывать к тому же:

— Рик и Джастин в подвал. Бибер на первом.

Звонкий вой терзания: не разобрать мужской или женский.

— Вас поняли.

Плач ребенка режет и гложет.

— Две недели. Тебе не жить через две недели. Ты приходила ко мне в видениях, я тебя видел, и ты была мертва, твои кишки торчали наружу, — не успокаивается лежащий.

— Капитан, разрешите включить свет на первом, — запрашивает Кастор.

— Разрешаю.

Я смотрю на грязные руки, превратившиеся в месиво, и чувствую приступ тошноты. Рейдж появляется в проеме с двумя женщинами в черных одеяниях и одним мужчиной, запястья которых также связаны.

— Ласточка, ко мне, — ровно произносит, и я молниеносно оказываюсь рядом, — Спускай их на первый этаж, — он нажимает на кнопку датчика, — Бибер, принимай еще троих.

Я вдруг понимаю, что слово «ласточка» — единственная нормальность, среди этого ада. К счастью, люди сами спускаются, находясь под надзором моего автомата — мне пришлось пару раз подогнать их, уперевшись стволом в спины. Рейдж идет позади, вместе с тем мужчиной, которого держала я. Крики младенца не имеют конца. В подвале шумы и возня, но они приглушены. Мы поднимаем приборы ночного видения, так как старая люстра дает такую возможность. На полу два человека в отключке. Один дышит отчаянно, переживая боль от пуль в ногах. Пространство кровью запачкано.

— Вниз всех, — чеканит Рейдж, и его перебивает голос Рика по рации.

— Один мертв, капитан. Оказывал активное сопротивление. Подвал зачищен.

— Понял. Спускаем. Принимайте.

Кастор поднимает сначала того, кто в сознании, выпаливая:

— Шагай. Давай, сейчас же, шевелись!

Каменная лестница погружает в душное помещение, где все пахнет чем-то инородным и плесенью. Но это неважно, потому что, когда мы кладем всех на бетон, я замечаю подростка и маленькую девочку — они над трупом мужчины хнычут. Я не могу от этого глаза оторвать, стоя у одного из многочисленных грязных ржавых стеллажей: я бы очень хотела перестать смотреть, но не могу. Будто время замедлилось. Будто все исчезло, кроме этого ужасного фрагмента. Пацану лет четырнадцать, а девчонке около семи. Они потрепанные, их слезы катятся по чумазым щекам.

Я бы хотела прекратить это видеть. Но я не могу отвернуться. Я бы хотела, но я не могу.

Голова раскалывается от обезумевших матов. Есть плиты, а на них посудины — там наркотики варили. В контейнерах уйма мешков с синими кристаллами. И это все правда могло бы отвлечь меня. Но не отвлекает.

Рейдж снимает вторую рацию с пояса, шумя помехами с пиликаньем, и сообщает в нее:

— У нас все готово.

Ему моментально отзываются:

— Три минуты.

Капитан смотрит на девочку: пристально. У него что-то в глазах меняется, несмотря на то, что все это время они бездушность сохраняли. Он слегка дергает шеей и жмурится — нервный тик, неуправляемый. Я приоткрываю рот, когда Рейдж стучит берцами мимо меня и отрывает девочку от бездыханного тела и рук ее, по-видимому, брата. Мужчина крепко прижимает малышку к себе, и в эту секунду я впадаю в полнейший кошмар, предполагая, что он ее убьет, но... Рейдж пихает пацана и уносит ребенка наверх, подальше от этой бури, кидая нам:

— Ждите, а потом в фургон помогайте запихивать.

Он гладит ее по голове и что-то нашептывает, пока парнишка изрывается: Джастин ему в грудь автомат упирает, не позволяя побежать. Мычания тех, кто на полу, не утихают. И я думаю, что более мощного разлома не случится, пока Рик не хрипит подростку:

— Лицом к стене повернись.

Мои брови взлетают вверх, я не понимаю, ничего не понимаю, совсем ничего. Джастин и Кастор напрягаются и отходят от несчастного, словно знают, что что-то свершится, и участвовать в этом невыносимо.

— Лицом к стене. Сейчас, — отсекает Рик повторно.

У мальчика по штанине бежит моча, а ноги дрожат. Он весь колотится и слушается. Меня бьет не током, а кувалдой: Рик поднимает оружие, собираясь стрелять. Тело само дергается, я переступаю через головы в трясучке и умоляю охрипшим тоном:

— Нет, не надо!

В эту секунду пуля пронзает невинную голову. У меня мир рушится. Все рушится. Я истерично вбираю спертый воздух и толкаю Рика, напропалую крича то, что потом не вспомню:

— Что ты наделал?! Зачем?! Что он сделал?! Он ребенок!

Кровь ребенка бежит к ботинкам. Она на стене. Она повсюду. И мне кажется, что мои руки тоже в его крови — потому что я не предотвратила это. Рик сдавленно рычит от того, как я потеряла контроль, и резко вбивает меня в стену: хлопок соседствует с ревом родни убитого, с гнетущими словами Кастора и Джастина: «Не вставать!».

Я безутешно роняю громоздкие выдохи, пока предплечье друга давит на грудь. Он ловит мой взгляд и гравийно выговаривает:

— Шесть лет: столько я служу, Ривер. Первый год работы здесь: я приезжаю на задание похожего типа. А там похожий пацан. На щеке у него свастика вырезана: родители ножом поработали. Яркий такой шрам в рубцах. Он тоже под себя ссался. Никто его не тронул.

— Что ты натворил, — скулю, отказываясь внимать, — Что ты за человек, Рик?...

— Слушай, твою мать, — сурово обрывает, — Тех, кто лежит на полу, Ривер, закроют на пожизненно. Они себе весомый срок накатали. А знаешь, на сколько закрывают таких, как он? — говорит про мальчика, риторически, — На три года. Их отправляют в детскую колонию на пару лет. Потом отпускают, верят в их изменения. И того пацана тоже отпустили.

Я горько морщусь, но он приказывает, что принуждает поддаться:

— На меня смотри! Я приехал на миссию, служа четвертый год. И увидел ту сволочь, которую все пощадили. Со свастикой на щеке. Он варил метамфетамин, а на цепи у него, Ривер, в комнате без окон, сидела девушка. Юная. Ей шестнадцать. Раздетая и истерзанная. Он ее насиловал в угаре, под веществами, и фетиш у него был: резать кожу ее ног худых, пока член вставлял. Она была мертвой. По виду пару дней. А на животе у нее сперма: засохшая и не засохшая. Потому что он ее трахал даже когда она уже не дышала...

— Почему ты мне это говоришь?! — отстукиваю, бьюсь в агонии.

— Потому что я больше не допущу подобного, — отрезает, глаза в глаза, — Я не буду надеяться на его исправление, если есть шанс, что он не исправится. Так что впредь не смей вставать у меня на пути.

Он отпускает меня, и я скатываюсь на бетон, в лихорадке. Впереди тела вряд. Справа лужа детской крови. И этот запах: смесь грязи, пота, химии, железа.

Я никогда не забуду. Я не смогу.

Глава 11

Задние места фургона. Я сижу тут, обняв себя покрепче, смотря в пол. Не знаю, что выражает взгляд. Пустоту или горе. Я ничего не знаю.

Парни на передних рядах. О чем-то общаются. Кастор и Джастин хотели завлечь меня с собой, но я молча мотнула головой и ушла подальше. Рик посмотрел на меня в смешанных чувствах, когда увидел, как я прибилась к тонированному окну. Выдохнул тяжело, по волосам провел и не стал трогать. Время на одиночество предоставил. Очень благородно с его стороны, да.

Рейдж недалеко. Через один соседний ряд. Я чувствую его глаза, но сейчас мне нет до этого дела. В носу до сих пор витает смесь тошнотворных запахов. Картина мертвого мальчика застыла перед лицом, будто я ее потрогать могу. Слова Рика не покидают уши.

Я не плакала. И не плачу. Ни одной слезы не проронила за день. Мне хочется выть и вопить, но я повторяю себе быть профессиональной. Это не детский сад, меня не пожалеют — осудят и навсегда припишут статус слабой девчонки. Я не вынесу подобного.

Мне больно. Мне холодно. Мне плохо. Меня рвет.

Я хочу домой, но дома у меня нет. Я не знаю куда конкретно просится душа. Туда, где безопасно, наверное. Туда, где есть тепло. Но такого места, опять же, не существует. Не в моей реальности.

Кое-как сдерживаю эту жалкую влагу, что грозится прорваться, как вода из сломанной дамбы. Прижимаю к шее подбородок, жмурюсь и умоляю себя не впасть в истерику. Я очень стараюсь. Очень-очень.

Зубы скрипят, а ногти впиваются в локти — так я себя контролирую. Вся зажимаюсь, каменею и отдаю приказ за приказом: «Угомонись», «Не смей ныть». Теперь я понимаю, почему Рейдж отговаривал меня ехать. Понимаю, почему он гнал что есть мочи. Изначально видел во мне того бойца, который не боец вовсе — осознавал, что сломаюсь. Меня крючит от того, что он прав. От того, что я не могу смириться с подобным. Или, по крайней мере, не сходу, не так быстро.

Пытаюсь себя не жалеть, ведь если позволяю хотя бы одну мысль о том, что устала, то сразу хуже становится. Чувствую, словно превратилась в маленького котенка, который застрял на ветке горящего дерева. Нуждаюсь в спасении, в крепких руках, в опоре. Однако я в этом мире одна. С ветки придется самостоятельно спускаться. Если не спущусь — сгорю. Пожалуй, я впервые задумываюсь о кончине так серьезно. Умереть и завершить страдания. Прекратить быть той, кем не являюсь. Раз я допускаю такой исход, значит в очередной раз проявляю свою никчемность — это тоже добивает.

Я не делаю из Рика злодея. Его позиция ясна. Просто эта точка зрения мне чужда, и я бы предпочла никогда с ней не знакомиться. Стараюсь убеждать себя в чем-то нейтральном, но пока на анализ не способна. Вообще ни на что не способна. Глупая и безнадежная. К тому же капитан может домой отослать: я же потеряла себя в моменте. Проявила некомпетентность. Они с Риком на улице переговорили, я заметила. Так что инцидент доложен, и меня настигнут последствия.

Фургон останавливается, спустя три часа езды. А впереди еще пять до базы. Спать не получается. Очнуться от коматозного состояния — тоже. Отчаянно борюсь за то, чтобы сохранять хотя бы отчасти спокойный вид. Паршиво было бы упасть на пол перед мужчинами и хныкать во все горло. Повели бы на адекватность проверять, к психиатру. Мне требуется полная изоляция, чтобы разрешить слезам выйти наружу. Но этому не бывать: по возвращению на базу я буду в комнате не одна. На улице Синча встречу не дай Бог, так что не вариант. Отвернусь к стене, на кровати, и продолжу губы кусать до крови, дабы звуки терзания не ронять. Рик ведь на соседней полке будет. А внизу Кастор и Джастин. Долго в ванной находиться — подозрительно. Ребята постучат. Никаких запасных путей. Только вариться в боли, которую выражать запрещено.

Я не знаю как с этим справиться.

Выхожу из фургона на онемевших ногах. Нас привезли на ту крытую парковку, где Джип и Додж стоят. Я благодарна парням: они понимают, что если дотронутся или обратятся, то я сто процентов обмякну. Лучше не лезть, иначе кто потом с моим галдежом разбираться будет?

Стою между двумя авто, не зная, куда садиться. Рейдж к себе не приглашал. Парни пока что тоже. Живу от команды до команды. Двадцать один год так живу, как собака. Не ощущаю себя человеком даже.

Боковым зрением замечаю, как Рейдж с Риком о чем-то договаривается. Что-то ему объясняет, и тот слушает сосредоточенно, кивает, после чего они руки друг другу жмут. Я кусаю внутреннюю сторону щеки, когда парни хлопают дверьми Джипа, заводят авто и уезжают. Снова с Рейджем. Наедине. Это еще тяжелее: при нем лицо точно нужно сохранять непоколебимое, капитан как никак.

Я делаю скромные шаги в сторону, когда Рейдж безмолвно открывает дверь Доджа и копошится на задних местах. На парковке еще парочка машин, а так ни души. Лишь мы с ним. Будет ли он отчитывать меня? Будет ли нагнетать? Мне страшно, потому что я тогда окончательно свернусь в три погибели и устрою целое шоу соплей.

— Стой здесь, не двигайся, — ровно произносит мужчина и залезает внутрь, скрываясь из виду.

Я слушаюсь и через полминуты он появляется в гражданской одежде. Боковые окна тонированы, поэтому и приказал никуда не отходить.

— Твои вещи поверх сумки лежат: я вытащил. Это снимай, — неизменный тон без эмоций.

Я коротко дергаю подбородком и попадаю в Додж, избавляясь от военной черной формы и возвращаясь в обычную. Выползаю на бетон и стопорюсь перед мужским телом, ожидая новых распоряжений. И Рейдж вдруг берет меня за руку мягким жестом, ведя к водительскому месту. Мне не до романтики, я в своем болоте погрязла, да и он подтекстов не вкладывает. Понятия не имею, чего он добивается, когда вновь останавливается у двери и располагает меня близко, придерживая за талию. Тишина гложет. Я на него смотреть боюсь, поэтому в наши ноги пялюсь...

И все мигом ломается. Он разрушил мой мир по щелчку пальцев.

— Я тобой горжусь.

Негромкие слова пробираются к сердцу и пускают там жгучий яд. Я что угодно предполагала, но не это. Никто мне такого не говорил, а я об этом мечтала. Меня обдает льдом или кипятком, и я зажимаю рот колотящейся ладонью, сбивчиво дыша, параллельно пытаясь выпрямиться, занять достойную позу, но это нереально, я умираю.

Мной гордятся, мной гордятся, он мной гордится, это больно, это очень больно.

Как долго я ждала, чтобы это произнесла мама. Как долго я грезила тем, чтобы мои заслуги признали. И это случилось. Но никто не предупреждал, что я буду в огне.

Стискиваю зубы, упираясь в твердую грудь рукой, погружаясь в хаос, к пальцам на рту начинает бежать соленая жидкость, и Рейдж удерживает меня крепче, хрипло повторяя:

— Я тобой горжусь, Рив. Ты умница. Я горжусь.

Это слишком много, чтобы вынести. Мои колени трясутся, и я мычу что-то отрицающее, до ужаса разбитое, и мое самообладание терпит крушение. Я громко всхлипываю и разражаюсь дикими слезами, впадая не иначе чем в паническую атаку, упираясь в чужую грудь более напористо, но Рейдж открывает водительскую дверь, не отпуская мое колотящееся тело, садится за руль, быстро дергает сидение назад, чтобы создать больше места, и ловко тянет меня к себе на колени, прижимая, закрывая за мной дверь, закупоривая наше пространство.

Что он делает? Пожалуйста, пусть не прекращает. Пожалуйста, пожалуйста, я умоляю.

У меня ноет сердце, конечности коченеют и леденеют, пока капитан крепко обнимает меня, он взаправду обнимает, притягивает мое лицо к своему плечу, гладит по затылку и утешает:

— Все правильно. Все хорошо. Можно плакать, конечно, можно, это не стыдно, я тебя держу, я буду держать.

Я сдаюсь. Отвратительно, но сдаюсь. Полностью принимаю ласку, абсолютно безрассудно, в острой необходимости и цепляюсь за худи, как ненормальная, пока рыдания нарастают. Чувствую заботу и вжимаюсь в его торс, как израненное существо, пытаясь получить больше и больше — и он отдает все, что имеет. Неровно выдыхает и кладет подбородок на мою макушку, нескончаемо поглаживая и чутко уверяя:

— Ты была хорошей и смелой. Все слушала, все делала, все вынесла, — меня накрывает новой волной рыданий, и ему, будто больно от звуков, ведь он нахлестывает, — Я знаю, Рив, знаю. Сложно было, страшно, но ты держалась, ты смогла, я очень горжусь, Рив, невероятно горд тобой.

Я намочила его кофту, однако плакать не прекращаю: физически не в силах. Складываю локти на горячей груди и напропалую заикаюсь:

— Вы обещаете?

Такая инфантильность настигала меня лишь в детстве, и я на волоске от того, чтобы закидать себя камнями. Слова о гордости должны ощущаться, как груз с плеч, но все не так: меня будто привязали к поезду, несущемуся с огромной скоростью. Подбородок ходуном, зуб на зуб не попадает. Я так чертовски никчемна в своих проблемах. Но есть он, мужчина, который чудом делает это лучше. Рейдж перестраивает лицо к моему сырому лицу: прижимается щекой к виску, чтобы говорить на ухо, будто это поможет убедить.

— Обещаю, моя светлая, — непросто шепчет, — Я тебе обещаю.

Я хнычу и киваю, втягивая эти слова, как если бы они были последним глотком воды перед годовым путешествием в пустыне. Все то, что копилось годами, льется разом, и я в курсе, что пожалею об этом позже, но не сейчас. Не в его грубых руках, которые для меня стали нежными.

Он ощущается, как тот самый дом, о котором я размышляла пару часов назад. Почему он так ощущается?

— Мне никто не говорил, — истошно всхлипываю, как ребенок, сбиваюсь в буквах, — Никто не говорил, что гордятся, что гордится, так никто мне не говорил.

Он обдумывает услышанное, почти не дыша: проходит достаточно времени для того, чтобы я решила, что Рейдж не ответит. Однако его широкая грудная клетка громоздко опускается перед приглушенным, уверенными словами:

— Я буду говорить.

Это все, что он мог предложить, и, одновременно с тем, это то, чего он вообще не должен был предлагать.

Не врет? Будет хвалить? Периодически будет так говорить?

Я отстраняюсь, сминая плотную кофту, и бегаю по зеленым глазам своими растроганными и зареванными глазами в дикой потерянности. Рейдж смотрит прямо, не избегая, как будто он принял что-то для себя, чего совсем не хотел принимать, но сражаться с собой уже бессмысленно. Я приоткрываю дрожащие губы, желая переспросить, и мужчина подтверждает, избавляя меня от сомнений:

— Я буду, Ривер.

Мой нос часто шмыгает, а пульс колотится в невообразимом ритме. Я думаю, что это неадекватно: чувствовать, как твои легкие взрываются от безудержного давления. Но я чувствую все именно таким образом.

Рик убил дитя. Я плачу впервые за пару лет. Распадаюсь перед капитаном.

И мне страшно, потому что здесь, в этом гнетущем и окрыляющем миге, я с грохотом признаю, что имею не хилую симпатию к человеку, на котором сижу и трясусь. Это огромная проблема. Я в настоящем дерьме, раз мое сердце не поддается прежней дрессировке.

Рейдж поднимает руку с моей талии, чтобы заправить выбившийся из прически локон. Он обводит висок, помещая волосы за ухо, и я замечаю, как ему тяжело. Нет, я имею в виду: ему конкретно трудно. Капитан проживает что-то внутри себя, и это «что-то» — катастрофа. Его брови напряжены, как и мышцы груди под моими ладонями. Ему определенно не нравится то, что он поддался чему-то, но делать с этой проблемой он ничего не собирается. Или собирается, просто не сейчас, не в эту ночь.

Мои слезы бешено стекают к подбородку: я их не выдавливаю, они сами хлещут. Сухожилия, как ослабленная струна гитары, за которую дернули. И вся моя дрожь раздается на нем, на том, кто в первую встречу пометил мой подборок синим цветом. Я сижу на коленях Рейджа? Черт возьми, именно здесь я и сижу.

Он оглядывает меня без пошлого подтекста: с каким-то неугомонным анализом и бардаком. В итоге поражает: опускает рычаг сидения, благодаря чему оно откидывается назад, практически в полностью лежачее положения. Я путаюсь и шугаюсь, а Рейдж не дает время на размышления: обнимает меня одной рукой и кладет на себя, притягивая к ключицам. Заставляет разместиться на нем, и я жмурюсь, ведь поддаюсь без всякого сопротивления. Тыкаюсь в его плечо носом, и он подтягивает меня, группируя в какой-то комок, обвивая одним предплечьем. Вторую руку мостит на затылке, как бы не позволяя голову поднять: все, что мне удалось заметить до этого — то, как он прикрыл глаза и испустил долгий, тихий выдох через нос.

Я все еще не имею идеи о том, что происходит.

Смерть ребенка, слова о гордости, объятия капитана. Мой мозг вот-вот раскрошится или откажет — не исключено, что все вместе. Я цепко хватаюсь за кусочек серого худи и тоже опускаю веки, но картина крови мигом заполоняет темноту, отчего распахиваю ресницы.

Я так измотана. Немного лучше, ведь всхлипы потихоньку стихают, хотя пустые хныканья не проходят. Он специально сказал о гордости — я лишь теперь понимаю. Толкнул меня, чтобы выпустила скопившиеся эмоции. Я не определяюсь: быть благодарной или ненавидеть. Потому что я показала себя в плохом свете, но наконец выплакалась.

Я ненароком внюхиваюсь и улавливаю мяту: легкий шлейф. Гель для душа, полагаю. Скоро буду назвать его «мятный» или котом. Последнее прозвище капитан не оправдывает, конечно, и все же коты бывают агрессивными, так что в целом недалеко от истины.

Я прикладываю усилия, чтобы думать о дуростях и забыть об ужасе. Но так это не работает. Честно, я не имею представления, как это могло бы работать в принципе. Как спать отныне? Как ходить под небом, помня этот день?

— Ты устала, — размеренно хрипит Рейдж, что раздается над макушкой, — Не думай о сегодня. Вернись в любой хороший день и ухватись за каждую его секунду. Переключи внимание.

Я прикусываю губу, шепча с помощью непослушного языка:

— Вы часто так делаете?

Мужчина затихает, и я подмечаю, что нахожусь в выигрышном положении: раз он подобрел, то из машины не выкинет. Максимум прикажет пересесть. Я не самонадеянна. Опираюсь на то, что он, похоже, максимально не желает разъединяться: так ощущается, судя по хватке и положению, которое Рейдж создал.

— Бывает, — коротко шепчет, ставя тоном точку на теме.

Иногда он дает ответы, но ответами их назвать нельзя: они неуловимы и толком ни о чем не говорят, лишь создают больше вопросов. Вот тут я правда самонадеянна: грежу тем, что есть шанс разгадать его голову. Нет шанса — и он это регулярно подчеркивает. Я пытаюсь не хныкать, однако это прорывается, отчего в очередной раз впиваюсь ногтями в кожу: выбираю запястье, ведь оно открыто. Но вздрагиваю, ведь Рейдж, неизвестно как, опознал что я хочу причинять себе боль: он напористо отрывает одну мою руку от другой и переплетает наши пальцы, строго бормоча:

— Не надо.

Я застываю, ведь он не отпускает мою ладонь: держит ее и окольцовывает меня тем же предплечьем. Я лежу на боку и таращусь на наши соединенные руки, не находя в этом ни капли взаимоотношений между капитаном и членом отряда. И дружбой тоже не пахнет. Понимает ли это Рейдж?

— Почему? — глупо уточняю сырым голосом.

— Потому, Рив, — недовольно выдыхает, — Просто не надо.

Ничего нового: мне легче упросить корову погавкать, чем получить от него что-то развернутое.

Его большой палец в перчатке гладит мою внутреннюю сторону ладони: невесомо. Плотный материал скользит по коже. Вся эта нежность никак не бьется со сквозящей резкостью в голосе. Я ежусь, чуть ворочаясь на нем, и перекладываю нос поближе к шее, что, кажется, нас обоих приводит в неловкость на пару секунд, но мужчина не отстраняется. Балаклава заправлена в худи. За ней татуировки, если я правильно поняла в тот раз. Что за рисунки? Есть ли в них смысл? Когда он их сделал?

Рейдж советовал отвлечься на хороший день, вспомнить его до деталей. У меня нет хороших. Поэтому я забиваю голову мыслями о мужчине. Огромный отдел черепа кричит думать о Рике и том поступке. Я вкладываю всю себя на то, чтобы отложить это хотя бы на пару часов — там здравость появится минимальная.

— Я хочу спросить кое-что, — шепчу, кое-как избавляясь от плаксивости в интонации, — Но Вы меня пошлете куда подальше.

Рейдж буквально: «Угадай что выкину!». Расцепляет наши руки и берется за одну из косичек. Снимает резинку и распускает локоны: нерасторопно. Будто паузу берет, а меня, как дурочку, отвлекает на это незамысловатое действие. Корни волос горят, как бы сюрреалистично это не звучало, когда длинные пальцы доходят до головы, мягко растрепывая у основания. Я завидую. Рейдж не будет потом ночами это восстанавливать в воображении, а вот я не успокоюсь.

— Спроси. Попробуй, — произносит ровно, однако я чувствую толику опаски, что пускает мурашки.

Что заставляет его так бояться? Одно дело — не хотеть делиться о себе. Другое дело — быть напуганным, что о тебе узнают. Он прикидывается, что ему без разницы, но это ложь. Я аккуратно складываю слоги, шагая в темноту.

— Вы носите маску, чтобы скрывать себя от других людей?

Он бы не ответил на вопрос: «Почему Вы носите маску?». Такая формулировка, возможно, более пространна. Рейдж может сказать: «Да» или «Нет». Я даю почву, не хочу вводить его в мини-панику — а именно это он испытывает, когда добиваюсь чего-то подобного, и мне не по себе от того, что мужчине плохо от моих попыток сложить пазл. Капитан берется за вторую косичку. Ему некомфортно, а я, хоть убей, не предположу причину. Тем не менее Рейдж поясняет, звуча равнодушно: