Шепот

Лишь теперь она заметила, что темнокожих людей в пестрых одеждах стало больше. Каждый показывал свое искусство. Дарина остановилась возле двух высоких шестов, между которыми была натянута веревка. Под ней юноша жонглировал ножами.

– Восхитительная, прекрасная Динара покажет, как может укрощать высоту! Три медяка — и чудеса девичьих ног ваши.

Дарина поглядела на юношу с ножами. Как ловко он ими игрался. Не всегда даже углядишь за быстротой рук, но все же пошла дальше.

Возле лавки с лентами стояла девица с венком из полевых цветов. Юбки ее переливались красками. Глаза были подведены сурьмой, губы алели. Не ихняя, подумала Дарина, только кожа светлее — а так ветрячка, как есть.

Толпа сомкнулась вокруг красавицы. Зазвенели бубны, застучали ноги, раздался одобрительный гвалт. Дарина видела лишь, как девица взмывает ввысь, приземляясь на руки.

Детвора носилась в разные стороны. Мужики глазели, бабы судачили. Весь люд был взбудоражен.

– Люди добрые, бесплатно, проходите, занимайте места, — кричал зазывала.

Дарина и не хотела идти. Чуйка ей подсказала, что рядом с ветряками вряд ли может быть что-то бесплатное, но толпа сама понесла к представлению.

Мурша! Дарина замерла, в груди екнуло от знакомого лица. Он стоял в центре круга, то махал руками, то делал колесо — на одной руке, на двух.

– Кто уложит этого пройдоху в кулачном бою, получает десять медяков, — кричал другой парнишка с вьющимися волосами и тремя серьгами в одном ухе. Он тряс кошелем, показывая зевакам наличие монет. — Но проигравший платит три!

Мужики загудели. Многие здесь были раза в два больше и выше Мурши. Прихлопнет — и не заметит. Дарина встала как вкопанная, не отрывая взгляд.

Толпа сомкнулась плотнее, будто кто-то стянул ее невидимой веревкой. Запах пота и дешевого пива ударил в нос. Кто-то засвистел, кто-то засмеялся.

– Ну что, кто первый? — Мурша раскинул руки, будто приглашая в пляс. — Или тут одни бабы поглазеть пришли?

Вышел первый мужик. Он был широкий, как бочка. Стянул рубаху через голову. Ноги у него были кривые, а кулаки чуть ли не с Даринину голову. Он почесал бороду и сплюнул в пыль.

– Давай, — только и сказал тот, опуская медяки в кошель по требованию зазывалы.

Уголки губ у Мурши дрогнули, но едва заметно. Улыбнулся и завел свой пляс.

Кто-то хлопнул в ладони.

– Давай!

Мужик рванул вперед, как бык. Тяжело, шумно, не думая. Кулак полетел, уверенный и твердый.

Дарина вздрогнула, уже примиряясь, какой будет боль от удара и сколько дней будет сходить синяк.

Но Мурши там уже не было. Он скользнул вбок, легко, будто его кто потянул. Кулак прошел мимо, рассек воздух. Мужик вложил все силы в стремительный удар, а потому покачнулся. Мурша уже оказался сзади, отвесил пинок под зад.

– Ах ты паскуденыш, — заревел тот и не думая замахал ручищами, старательно целясь в ветряка.

Толпа засмеялась. Даже Дарина поймала себя на улыбке.

Мурша чаще уклонялся, чем бил. И лишь когда мужик выдохся, ветряк ударил быстро, но не сильно. Раз — в бок. Два — под ребра. Три — в грудак.

Мужик охнул, будто из него вышибло воздух. Споткнулся — и сел прямо в пыль.

Толпа заревела.

Мурша поклонился.

– Спасибо за танец! — и прыгнул через себя, ловко приземлившись на ноги.

Из толпы вышел второй боец. Молодой, жилистый, с узкими глазами. В рубахе, заправленной в штаны. Видно, ремесло его требует много сил и ловкости.

Он молча скинул рубаху.

– Почему они все раздеваются? — обратился Мурша к толпе. — Вы пришли бока мять али любоваться со мной?

Люди засмеялись, кто хватался за живот, кто за голову.

Дарина же вытянулась, как струна. Этот противник лишь улыбнулся, не поддался на провокацию. Тем он и был опасен.

Они пошли друг к другу медленно, по кругу. Пыль скрипела под ногами. Никто не делал первый шаг.

– Вы будете биться или нет? — выкрикнула баба, лузгавшая семечки.

Только вот Мурша больше не улыбался. Он обратил свой взор на противника, будто только сейчас увидел его.

Первым ударил тот. Резко. В челюсть, но Мурша увернулся, не увидел подножки. В последний момент перепрыгнул, да только пока приземлялся, оппонент сделал следующий выпад.

Попал.

Голова Мурши дернулась от четкого удара. Толпа ахнула.

Дарина шумно вдохнула воздух, пальцы нащупали желудь на шнурке.

Мурша провел языком по губе — на ней выступила кровь.

– Неплохо, — улыбнулся юнец.

И рванул сам.

Теперь всё стало быстро: кулак — плечо — шаг — поворот — удар ногой.

Противник успел закрыться, но Мурша словно обтекал его. Был рядом, сзади, сбоку — везде сразу.

Раз — по колену, ударил ветряк, но меж тем получил в живот. Увернулся от скорого удара. Два — под ключицу локтем.

Мальчишка зашипел от боли. Он попытался схватить Муршу — но тот нырнул вниз, выскользнул, как рыба. И врезал снизу. Прямо в скобленый подбородок.

Голова откинулась. Парень покачнулся… и рухнул на бок. Пыль взметнулась.

Толпа молчала.

– Это было красиво, — дыхание Мурши сбилось. Он протянул руку противнику и помог подняться.

Только тогда Дарина заметила, что вся съежилась, будто она дерется вместе с Муршей. Дыхание стало постепенно выравниваться, как из толпы кто-то крикнул.

– А это не та ли девка, что на Зорку набросилась?

Своя цена

Ветряк велел ждать его на том самом поле, где когда-то пили вино. На улице уже смеркалось, но Дарина этого не замечала. Она глубоко нырнула в омут своих дум и никак не могла выбраться. Ей нет места в Правоярском княжестве. Ее будут искать, пока не стихнет их страх. Только Дара не может сиднем ждать этого дня. Слишком уж засиделась в Ясноборе. Все равно не ясно, где искать этот проклятущий Ельник, значит, и куда податься — тоже не важно. Лишь бы подальше отсюда.

Ельник… Ей вспомнился запах жженых трав, струйка дыма над свечой: «Не по тому ты пути идешь. Твоя цель будет все время рядом, но ты ее поздно заметишь. Тот, кто не жив, но еще не мертв, ждет этого дня слишком долго». Дарина сорвала колосок. Мысли бегали, а руки требовали работы. Она обломала золотой стебелек и взялась за новый. Есть ли вера этим словам? И все же она дорого за них отдала. Только с трудом верится, что в словах есть здравый смысл, а не изъян почтенного ума. И все же если есть… Стало быть, не той дорогой пошла Дарина. Может, побег с ветряками — не тот путь? В таком случае, есть ли другой? Но как ни глянь, а богиня Пряха поганой метлой гонит из Правоярского княжества. Вынудила покинуть не только малый дом, но и большой.

Вдали ухнул филин. Ярило нырнуло в золотое озеро, уступив власть ночной сестрице. А Дарина меж тем перебирала слова ветрячки, как крупу. Цель рядом — уж не Ельник ли? Но как ни вертела она события прошлого, на ум ничего не приходило. Видать, для красного словца сказано. А уж про неживого, но не мертвого и подавно — не бывает таких. И все же старуха дала ориентир, лишь бы не лживый. Молодка Елень укажет путь… Что же это, к каждому в городе али деревне подходить да спрашивать про эту чудо из ворожбы? Так и жизни не хватит, пока она ее отыщет.

Он подошел тихо. Дарина не услышала шагов — то ли из-за шелеста пшеницы, то ли из-за шума дум. Она была бледной и тощей. Сарафан, залатанный и протертый, болтался на девичьей фигуре. Наверное, девица была бы красивой, если бы не голодные дни и тяжесть утраты. Красный платок, по обыкновению, туго затянут. Лишь одна черная прядь едва колышется на ветру.

– Совет готов тебя выслушать.

Ветряк уловил взгляд, затуманенный грядущим будущим. Дарина приняла его руку и пошла следом.

Мурша, обычно улыбчивый, сегодня был задумчив, так же как она. Ветряк вел ее вдоль тракта, пока не свернул на лесную тропу.

– Мурша, — Дарина одернула его за рукав, — не боишься Лешего разгневать?

Впервые за вечер такое задумчивое лицо озарила легкая усмешка.

– Эти леса добрые, — он вошел в лес, с вызовом глядя на Дарину, все еще стоявшую на тропе. — Хозяин Чащоб знает, что мы не возьмем у него больше, чем можно.

– С чего взял, что добрый? — позади нее пело свою песнь золотое озеро, а впереди глушила тишина леса.

– Каждый ветряк чует, где ночлег будет ладным, — юноша больше не ждал, когда девка решится. Уверенно скользнул в полумрак и пошел вглубь.

Дарина несмело шагнула следом. И все же лес не был темным. Крона деревьев пропускала свет ночного Владыки. И впрямь, ни ветра, ни возни в листве. Лишь еле заметное дыхание леса: скрип стволов, шелест травы, редкие песни сов.

Он шел впереди уверенной поступью. Девка следом, только ноги то и дело путались в корнях.

– Мурша, я хотела тебя попросить… — теперь он знал о ней намного больше, чем хотелось бы. Дара чувствовала себя почти что голой рядом с ним. Против ее воли он взглянул в самую боль. Быть может, Мурше она и доверила бы свои тяжбы, коли так распорядилась Пряха, но другим… — Не говори табору про меня все, что тебе известно. Все-таки это мое… понимаешь?

Плечи юноши сделались напряженнее, спина вытянулась струной. Ветряк обернулся, окатив ее недовольным взглядом.

– Скажи, что я просто ищу союзников в дальней дороге, ладно? — девка почти догнала его, чтобы идти вровень.

– Я не буду скрывать правду, — его слова веяли холодом. — Ты втягиваешь нас в свои тяжбы. Неправильно умалчивать обо всем. — Мурша не сказал, а отрезал. Уверенно поставил точку.

Дарина сжала кулаки, плечи сделались каменными — того и гляди треснут. Как можно? Чужую душу — и наизнанку, да без дозволения? Больно правильный стал, а намедни таким не был. Горло саднило от невысказанности, того гляди лопнет, если промолчит.

– Зато правильно обманывать людей в карчмах, дурить их на деньги в шатрах, — слова ударили в спину. Мурша резко остановился, ощетинился.

– Не смей, — горячее дыхание ударило в лицо. — Ваш народ честен с чужими кошельками, но лжив и жесток к своему же брату. — Девка впервые увидела отвращение во взгляде: к ней или к людям в целом?

Она не нашлась с ответом, но Мурша ударил правдой:

– Не от них ли ты бежишь сейчас? От честных и правильных?

Девка опустила взгляд. Лицо загорелось, ладошки сделались влажными. Ветряки свою правду видят, а у Дарины она другая. Но с юношей спорить не стала.

Дальше шли молча, но благо недолго. Лес редел с каждым шагом. Свет огня показался сквозь темные стволы деревьев. А за ними — небольшая поляна.

– Пришли, — Мурша расслабил плечи.

На поляне горел большой костер. Он был настолько велик, что освещал почти всю поляну. Вокруг него плотным кольцом сидело по меньшей мере девять человек. Они гудели, смеялись, кто-то даже играл на бубне. Позади них стояло две кибитки: один ветряк запрягал вороного коня. Трое грузили повозки, уже запряженные конями. Дети бегали в разные стороны: то запрыгивали на коней, то ползали под повозками.

– Совет ждет тебя у костра, — Мурша смотрел на табор неотрывно, на лице едва играла улыбка. Несомненно, гульба родичей, смех и музыка делали его счастливым. — Перед ними сама за себя ответ держи. — Он даже не посмотрел на нее, двинулся к свету огня.

Когда Дарина вслед за Муршей подошла к костру, смех стих. Ветряки и ветрячки хмурили брови, смотрели волком. Некоторые из них встали, забирая бубны, закрывая бурдюки. Кто-то, наоборот, расселся нарочито вальяжно, не сводя любопытных глаз.

– Баро, — Мурша кивнул мужику в неприметной рубахе. Тот сидел, скрестив ноги. На морщинистом лбу лежали едва седеющие локоны. Среди всех он выглядел самым бедным — ни серег, ни браслетов, ни перстней.

– Тагари, — молодой ветряк отвесил поклон другому. То был старик, почти слепой и хворый. Его ноги были босые, грязные, с раздутыми шишками на суставах.

Дарина не понимала, как два человека могут быть советом. Но когда они взглянули на людей у костра — те сразу покинули насиженные места. Даже Мурша отошел в сторону. По спине пробежал холодок. Девка затянула платок туже, нащупала желудь на шнурке. Было неуютно находиться на ночной поляне среди таких далеких от ее жизни людей.

– Садись, гав-джа, — первым с ней заговорил Баро. У него был грубый голос, не терпящий возражений. — Правды в ногах нет.

Дарина повиновалась.

– Мурша рассказал о твоем нелегком пути, — в лицо, будто угли бросили. Девка оглянулась на ветряка. Юноша стоял неподалеку, но все же далеко от костра. Он глядел на Дарину, облокотившись на кибитку. Его лицо, будто восковая маска, не выражало эмоций.

– Слухи всегда расцветают в чужих устах, — скрипучий старческий тон так контрастировал с резкой манерой Баро. — Что из них правда? — спросил Тагари.

Будто ножом резали по живому, возвращали ее в тот день. От запаха костра мутило, бил озноб. Изо всех сил она держала в себе боль, рвущуюся наружу. Голос едва не дрогнул, но она все же сказала правду. Коротко, четко. И лишь о том, как душегубы спалили бабку живьем, о том, как сбежала из деревни, страшась дальнейшей судьбы. И как боится теперь погибели. Призналась и в том, что нет в ней даже крохи бабкиной силы.

– Неужто не позаботилась ведьма о внучке? — позади раздался знакомый голос. Между Баро и Тагари села старуха с трубкой. Она выглядела точно так же, как в их последнюю встречу. — Почему силу не передала? — большие серые глаза пронзали насквозь. Ее вопрос ударил под дых.

– Не успела, — Дарина скукожилась, будто удар был настоящим.

– Или не захотела? — старуха почти не моргала, жадно потягивая трубку.

Девка сжала руки в кулаки, но предусмотрительно спрятала их в складках сарафана. Зубы заскрипели, губы сжались в тугую линию. Откуда старухе знать, чего хотела Яда? Уж не ее ума это дело. Дарина с Ядой жила, ею и взрощена. Потому она знает лучше, чего хотела ее бабка.

– Отвечай, — ворожея не просила, приказывала. — Зачем с мертвыми хочешь говорить?

Баро, жилистый и коренастый, выпучил темные глаза.

– Как можно нарушать покой тех, кто ищет новый путь в посмертии?

Ветрячка взмахнула рукой. Лязгнули браслеты.

– Не сотрясай пыль, Баро. Никому это не под силу.

Баро взбеленился, даже Тагари неуютно поерзал на месте. Все мы разные люди, а страх одинаковый, подумала Дарина. Все страшатся Той стороны. Может, сейчас никто и не говорит с мертвыми, но раньше-то держали с ними связь. Значит, и знание это осталось — в письменах или еще где.

– Ну? — ветрячка наклонилась в ее сторону, аж трубку в сторону убрала.

Дара тянула с ответом. Мурша выдал о ней все без утайки, но есть то, что знала только она. И эти помыслы останутся с ней. Ни к чему чужакам знать о ее будущей силе.

– Перед бабкой хочу повиниться, — лгала девка. — За то, что не уберегла от смерти. — Изо всех сил скрывала, как ее трясет от Марики: старуха будто знала, куда бить, чтобы сделать больно. — А ответа ее жду, чтобы прощение получить. Горестно без него.

Старуха затянулась. Седые брови сомкнулись на лбу, проложив глубокую морщину. Вот и ты услышала не то, что хотела, ликовала Дарина.

– Так а мы тебе зачем? — Баро почти не говорил, скорее гавкал. Видно, что беседа его утомляла. Он недобро косился на Дарину.

– Вместе всякое проще, чем по отдельности. В дороге можем друг другу помогать, — ранее девку тяготили другие мысли, оттого она не успела придумать своей пользы для табора. Было наивно полагать, что те помогут из добрых чувств.

Баро засмеялся. Эхо гортанного смеха достигло каждого ветряка на поляне.

– Верно говоришь. Нам вместе сподручнее, — он ткнул коротким пальцем в ее сторону. — Но ты тут каким боком? Где с тебя польза?

Даре сделалось неудобно сидеть даже на мягкой траве. Ей нечего предложить. Что с нее возьмешь?

Трещали угли в костре, дышал лес, а ему вторил ветер.

– Тебе нечего предложить, — Баро сделался серьезным. Он потер щетинистую щеку и поднялся, чтобы уйти прочь. То значило, что разговор закончен.

– Есть, — Марика смотрела на Даринкин оберег. — Отдай нам этот желудь и можешь рассчитывать на наш кров.

– На что нам эта безделушка? — мужик глядел то на Дару, то на старуху.

– Это не безделица, — глаза ворожейки горели возбуждением. — С этой вещицей мы сможем останавливаться на любых полянах. Нам даже Зимовидов лес не страшен. Только подумайте, — старуха положила руку на плечо Тагари, задержала взгляд на Баро. — Не страшны лесные твари. Сам Хозяин Чащоб не властен над нами.

– Дорога через лес сократила бы много времени в Сиверском княжестве, — качал головой старик.

Даринке на голову будто мешок напялили. Дышать тяжко, сердце бьет по ребрам. На самое ценное зарятся.

– Оберег не продается, — девка накрыла желудь рукой. Если захотят силой отобрать, она будет бить, кусать, пинать.

– Такова наша цена, — Баро навис над ней скалой, сплюнул ей под ноги. — Либо так, либо иди прочь.

Грузный мужик давил взглядом сверху вниз. Девка встала, чтобы не чувствовать себя меньше обычного. В груди жгло от досады. Не может она уйти, но и желудь не отдать. Иначе она сиганет в петлю — и пропади все пропадом. Такое отчаяние сдавило от собственной бесполезности. Как жила все годки? Каши варила и… грамотку учила.

– Я могу научить вас грамоте, — аж камень с души упал. Вряд ли среди них есть грамотеи.

– На что она нам? — Баро отмахнулся от предложения, как от назойливой мухи. — Жили без нее и столько же проживем.

И снова Дара в тупике. Все члены совета прожигали взглядом, давили, ждали ее решения. Девка, будто мышь, зажатая в углу. Дарина заметалась взглядом по табору: чем же она может быть полезна для них? Встретилась взглядом с Муршей. Чем он полезен для табора? Зарабатывает представлениями, тут же нашелся ответ. Рядом с ветряком стояла баба. Дарина узнала ее — именно она тогда играла на флейте возле кукольного представления.

– Уходи, гав-джа, если тебе нечего предложить, — с места поднялась и Марика.

– Нет, стойте! Я могу… я… — Дарина чувствовала, что может быть полезна, вот только чем? Она не умеет играть на инструментах, ходить по канату, баять сказы, обманывать других так, как Мурша с тем письмом. Но она умеет писать, а если и толково думать, можно свои байки на бумаге записывать.

– Я могу научить вас писать, а вы, — у нее почти оборвалось дыхание — настолько быстро колотилось сердце, — обратите слова в книги. О прекрасной Дэе, что жила высоко в горах и куда не мог добраться ни один княжич.

Ветряки молчали.

– И каждая книга будет дороже предыдущей.

– Не у всех есть деньги, чтобы учить грамоту, — не резко, но с сомнением сказал Баро.

– Верно, — согласилась Марика. Она поняла раньше. — Только богатеи знают грамоту. У них и есть нужда в книгах.

– Значит, и платят они не за хлеб, а за ладную байку. За слово, что не всякому доступно, — Дара чеканила слова, глядя на каждого члена совета.

– Купцы, княжьи писцы, боярские дети… Им не куклы нужны, — закончил мысль Баро. На лице просияла улыбка.