Шепот

Долго в карчме не проживешь без заработка. Дарина понимала, что ситуация ее печальна. В день она может позволить себе два стакана кваса, кусок хлеба и похлебку. Когда она жила с Ядой, их кормил огород да редкие покупатели бабкиных травяных настоев, но то было редкостью — раза три за год.

Дара хотела напроситься мыть и прибирать в карчме за еду, но все давным-давно занято. «Добрый солод» не нуждается в руках и лишних ртах. С деньгами решится, подумала она, а пока решила найти плакальщиков. А ну как не все перевелись? Может, и нет смысла искать этот Ельник проклятый?

– Да, водится у нас плакальщица одна, — Беляна мела пол в карчме, когда ее застала Дарина. Девка то и дело косилась на столы с самыми тихими разговорами и как бы ненароком мела возле них. — Только она сейчас оплакивает ребенка какого-то. Помер от лихоманки денька два назад. А зачем тебе? — девка только сейчас подняла глаза на Дару.

От вопросов Дарину мутило. Сопротивлялось все нутро отвечать, так страшно нырять в пепелище прошлого. Потому она по обыкновению завела враку.

– Муж умер у меня, в Ельнике. Плакальщик нужен.

– Так вот по что ты в платке ходишь. Не привыкла еще без него? — подавальщица резко потеряла интерес к столикам и мести стала бодрее.

Дарина не поняла, про платок спросила Беляна или про мужа, поэтому просто кивнула.

– А далече Ельник-то твой? Даже не слышала про него, — глаза девки озорно заблестели. Видно, любит она смаковать истории путников. — Учти, Зорка, плакальщица наша, одна на деревню. Далеко не поедет.

– Что же, к вам никто оттуда не приходил? — Дара вложила столько удивления, сколько смогла выдавить из себя.

– Да всякие у нас тут были, но из Елкино не помню.

– Ельник, — поправила Дарина, а девка лишь отмахнулась. Видно, утратила интерес к чернавой.

– Не мешайся мне тут! — косенькие глазки забегали по карчме в поисках новой сплетенки.

Зорка

Дарина нагнала Зорку у самого входа в избу. Девка жила ближе к лесу. Надо полагать, в состоятельной семье, потому как изба их была с виду большой. Резные наконечники, свежеокрашенный забор и полон двор кур.

Она так запыхалась, что перед глазами заплясали точки, а в бок будто игла вонзилась. Плакальщицей оказалась девка на вид шестнадцати весен, не менее. Худой и бледной, с двумя жиденькими светлыми косами.

– Зорка, стой! — Даринка согнулась пополам, жадно вдыхая воздух. — Мне… плакальщица… нужна.

Девка развернулась, и тогда Дара разглядела голубые глаза с заплывшими красными веками. Губы у нее были пухлые и сухие.

– Сочувствую о твоей потере, сестрица, — она коснулась тоненькой ручкой Даринкиного плеча.

Дара как от огня отпрыгнула. Дышать аж перестала. Даже про боль в боку забыла. Сколько дней прошло со смерти Яды? А ведь она все еще во сне не явилась проститься. Яду убили, избу сожгли, из деревни наверняка розгами погнали, если бы сама не ушла. А Зорка сочувствует. Дарина почувствовала, как задрожали губы, по спине прошелся холодок. Она снова стала замерзать в теплый месяц Цветень. Так бы накинуть платок на плечи, да голову бескосую показать страшно.

– Спасибо за твою доброту, — холод сквозил в ее словах. — Но мне не нужно твое сочувствие.

Зорка выпучила глаза, от чего стала походить на рыбу — водянистые глаза и пухлые губы не красили девкино лицо.

– Тогда зачем я тебе?

– Мне нужно знать, можешь ли ты слышать мертвых? — Дарина отчаянно нуждалась в этом знании.

– Что? — Зорка заозиралась по сторонам.

– Я спрашиваю, ты знаешь, как говорить с мертвецами? — Дара чувствовала, как закипала внутри злость. На кого? На Зорку, за то, что Дарине пришлось ее ждать, или за то, что девка, не знавшая горя, смела жалеть ее?

– О чем ты говоришь, сестрица? — плакальщица все больше пятилась от Дарины. — Как можно с Навью дела иметь?

– Но ты плакальщица! — Дара напирала все больше, пока не прижала Зорку к ее же избе спиной. Чернавая оказалась выше на голову, шире в плечах, но значительно стройнее в груди и бедрах. — Что ты делаешь на похоронах, отвечай! Ты говоришь с ними? Слышишь?

– С… с… скор…блю и только, — блеклые рыбьи глазенки наполнились слезами. Девка икнула и затряслась.

– Ты же плакальщица, щур тебя дери! Что же, ты просто ходишь выть?

– А ну отойди от моей дочери, паскудница! — кто-то оттолкнул Дарину с такой силой, что та упала. Наспех завязанный платок свалился с головы. — Еще раз подойдешь к ней, я самолично тебя удавлю!

Высокий мужик с крепкими ручищами обнимал дочь, пока та плакала у него на груди. Видать, вышел из избы на крики.

– Извините, — Дара стушевалась, накрыла голову и бросилась куда глаза глядят. Лишь бы не гнались. Ноги стали ватными, пальцы на руках заледенели, а сердце билось у самого горла. Того и гляди, сейчас выплюнет. Люди вокруг оборачивались на бегущую михрютку, то и дело норовившую упасть. Кто-то кричал вслед гадости, где-то лаяла собака.

Дарина остановилась только тогда, когда ноги перестали нести вперед. Она до одури хотела пить, а на глаза то и дело наворачивались слезы. Девка грязной ладонью стирала злые слезы. Как же прав был тот писец в летописях: оскудоумели нынче плакальщики. А вдруг и не было таких, кто говорил с мертвыми? Вдруг Дарина обманулась, что-то не так поняла? Нет, не могла. Сама Яда говорила про их силу, уж она бы не ошиблась. А все ж мысль пробрала до дрожи.

Дарина только сейчас заметила, что прибежала почти к самому краю Яснобора. Лес плотно подпирал самую последнюю избу. Густ и казался непроходимым. В памяти всплыл другой, из Глуздовых баек, ладошки сделались липкими от страха.

Когда Дарина вернулась в «Добрый солод», за порядком следила другая служка. На ней был такой же фартук, как у Беляны, но ее Дара видела первый раз. Есть не хотелось вовсе, да и незачем радовать себя пищей. Бестолочь упустила последнюю возможность что-то узнать о плакальщиках, пусть и непутевых. Заварила кашу, теперь расхлебывай. Придется заново подбираться к Зорке, с добром и смирением. Надо будет, так на коленях ползать перед скудоумной, но без ответов не уйдет.

В карчме снова все столы были заняты. В этот раз она села за первый попавшийся и заказала квас, смочить горло. Слева от нее сидел дед, грузный, с большими ручищами, одно что старый, а наваляет любому. Напротив него — поджарый юноша с волной в темно-коричневых волосах. Пряди закрывали лицо, не разглядеть. Мужики склонились над берестянкой. Старик что-то громко рассказывал юнцу.

Может, стоило взять пиво? Мужики в деревне часто топили горе на дне стаканов, авось поможет, размышляла Дарина, пока ждала свой квас.

– Пиши далее, значится, — старик почесал подбородок. — Задерживаюсь, потому как Незабудка, кобыла моя, захирела. Вот. Ты держись, любонька моя, скоро буду! На торгах купил тебе ленту, какого цвета, не скажу. Сама увидишь!

Старик надиктовывал письмо, а юнец писал, видать, местный писарь. У Дарины аж искра перед глазами сверкнула. Зря, что ли, грамотку она изучала? Как в голову не пришло, бестолковой? Только сердечко заколотилось, как в душе образовался камень. Будет кто чужинке свои мысли читать, да письмена доверять? Другое дело — проверенный. С тоской она глянула в грамотку. Глядит, а не сходится картинка. Юнец-то лишь подобие букв писал, вовсе не слова складывал. Что написано — не разобрать.

– Ах ты тать! — девка выдернула берестянку. Мальчишка только успел моргнуть. — Да он же дурит вас, батюшка! Тут же не слова, а черкушки какие-то!

Она так крепко держала берестянку и всем старалась показать, будто много кто грамотку знает.

– Отдай, ветрогонка! — юнец почти выхватил у нее берестянку. Тут-то она и заметила его непохожесть на всех ясноборских: кожа темная, будто под солнцем седмицу спал, брови кустистые, острый нос-клюв и алая рубашка с вырезом чуть ли не по самый пуп.

– А ну, ветряк, — старик отодвинул писца от Даринки, схватил того за рубашку. — Отвечай, правда грамоте обучен?

– Да что же вы, мил человек, — тать вовсе не стушевался, а только раззадорился. — У вас ведь есть письмицо от зазнобушки вашей, вам одному известно, что там написано. Дайте мне прочесть, — он не говорил, мурчал будто кот. Только сейчас Дарина заметила в правом ухе серьгу-кольцо. — Докажу, что меня оклеветали.

– Ну смотри мне, — старик только ослабил хват, как мальчишка сиганул из таверны, да с такой прытью, что иная кошка позавидует.

– Ах ты охальник клятый! Найду тебя, окаём, так отлуплю!

– Батюшка, — она аж тряслась от возбуждения, — а позвольте мне письмо прочесть. Я и ответ начиркаю.

Недобро покосился седовласый мужик, а все же берестянку дал. Видно, важно для него было скорый ответ написать. Слово в слово Дарина прочитала. Дед довольно кивнул.

– Сколько этот падлюга просил за работу? — Дарина села поудобнее, готовая писать.

– Десять медяков, скотина клятая, — сплюнул старик. — Чуть не отдал.

– Я напишу вам за семь, мил человек. А если вы мне еще кого-то приведете, тогда один медяк вам возвращу, — и принялась писать, жутко довольная собой.

Перед сном она умяла кашу с мясом и оплатила еще одну ночь на сундуке. Такой счастливой она не чувствовала себя очень давно. А и была ли она счастлива в этой новой жизни? Спасибо, бабуля, целовала она бабкин оберег перед сном. Как бы ты мной гордилась сейчас. И против воли на глаза навернулись слезы. Дарина накрылась красным платком с вышивкой и заснула, всхлипывая да шмыгая носом.

А на утро вся корчма гудела о случившемся.

– Я слышала, ты ветряка поймала на жульничестве? — Беляна посвежела, похорошела. Видно, отдых пошел ей на пользу.

– Его так зовут? — Дарина заказала краюху хлеба на завтрак. Она была полна решимости просить прощения у Зорки. Решила, что купит петушка в торговом ряду и извинится. Главное — на глаза батьке не попадаться.

– У вас в Ельнике о ветряках не слыхивали? — разносчица принялась протирать невидимое пятно на столе, где сидела Даринка, лишь бы языком почесать. — Они себя кличут Вольными Детьми, только вот ничейные они. Дома у них нет. Ездят себе туды-сюды. Где-то пользу несут, а где-то вред, — девка мотнула головой в сторону Даринки.

Этот день, как и все прочие, был ясен и погож. Дарина, потуже завязав платок, двинулась на рынок. Гудел он как пчелиный рой. Вокруг сновали люди с озабоченными лицами: кто считал прибыль, а кто убыток. Дара двигалась осторожно, чтобы никого не задеть, а ее все едино — то локтем заденут, то еще чем. И что хорошего в таких торгах? Думала она про себя. Сколько щебетали девки о ярмарках в Ясноборе, о том, как тут весело бывает да красиво. Разве весело от того, что в бочину локтями тычут, а в лицо — тюком с обновками? А насчет красоты — не брехали. Люди здесь ходили разномастно одетые. И торговали всяким, аж глаза разбегались. Тут ткань пестрая мелькнет, здесь гребень серебряный, а там бусы яшмовые — загляденье. Дарина даже не знала, что такая красота бывает. Если бы знала, то обязательно прикупила бы платок для Яды. Она все в шалях ходила, а тут цветастый, с узорами.

Разом и настрой пропал, и желание петушка покупать. Дарина шумно шмыгнула носом — в толпе-то не услышат — и побрела искать сласти.

Ближе к обеду Дарина покинула торги и по обыкновению пошла околицей до дома Зорки — так надежнее. В руках она держала красного петушка на палочке. Она видела такого всего раз, когда Бажен привез жене на сносях подарочек. Светла в тот день гуляла вдоль реки с любым под ручки и ела сласть. Даринка же подглядывала из кустов и завидовала.

Теперь она сама купила петушка на честно заработанные деньги, да только на последние, и обиднее всего — не себе. Ничего, вернусь из Пестрянок и куплю себе такого же.

Ей осталось пройти один поворот, но из кустов шагнула фигура — стройный юноша с серьгой в ухе. Дарина замерла, ноги вросли в землю.

– Куда путь держишь, голубка? — как хищный кот, он надвигался на Дарину. Серьга качалась в ухе в такт большим шагам. — Гляжу, празднуешь? — серые глаза метнулись к петушку.

Внутри все ухнуло. Заберет кошель? Изобьет? Осильничает? Мысли были одна другой гаже.

– Что же ты молчишь, голуба моя? — он был одного роста с Дарой, а все же мощнее и тяжелее. Юноша игриво улыбался. — Помнится, ты из голосистых.

Дарина сглотнула ком в горле и побежала к дому Зорки как можно скорее.

Ветряки

Дара старалась не оглядываться. Дыхание сбилось, в груди кололо — то ли от бега, то ли от страха. Она остановилась за соседним домом, притаившись в тени. Смеется богиня Пряха над ее судьбой — новая деревня, а прячется так же, как в Пестрянках.

Девка перевела дух — вроде чисто. Теперь решила дождаться, когда Зорка останется одна. Дара больше не будет ее пугать, извинится, порадует сластью, купленной на последние деньги. Дарина уже приготовилась сидеть за срубом до самого вечера, но Доля улыбнулась горемыке. Зорка вышла в огород покормить курей. Пока плакальщица насвистывала веселую песенку, Дарина медленно двигалась к ней, тревожно оглядываясь по сторонам. Сердце екнуло, когда краем глаза заметила алую рубашку вдалеке. Тать заметил ее, скрестил руки на груди, но ближе не подошел. Верно, испугался, что люди могут заметить. Сглотнув комок, Дарина двинулась к ограде Зоркиного хозяйства.

– Зорка, здравствуй, — чернавая тихо позвала девицу из-за угла дома, но плакальщица услышала, оглянулась. — Мне так жаль, что я напугала тебя в нашу прошлую встречу. Я не хотела!

Зорка наконец увидела ее и давай вопить, звать батьку. И сразу сиганула в дом, будто полевая мышь в нору.

– Зорка, постой! Я только хотела извиниться, — Дара аж через оградку наклонилась, едва в грядку с укропом не сиганула. — Я принесла гостинцы!

Позади нее раздался стук — это дверь отворилась.

– Ну, ведьма! — тяжелые руки оторвали от земли и, словно Дара мешок картошки какой, бросили на пыльную дорогу. Девка даже пикнуть не успела, внутри все скрутило от страха. Батька Зорки ударил Дарину по лицу с таким оттягом, что глаз едва не выпрыгнул из глазницы. Такая боль завыла волком в голове, в висках пульсировало, а мир вокруг плыл.

Люди вокруг столпились, послышались шепотки и чей-то топот. Мужик, чуть ли не как бык, пускал пар из ноздрей, нависая над девкой. Он шагнул вперед не сразу. Секунду смотрел, как она закрывает лицо руками — точно так же, как когда-то он сам.

– Отошел, — поджарый мальчишка в алой рубахе преградил путь. Столкнулись разъяренный бык и дикий кот. Мужик замахнулся, со всей силы рассекая воздух, но юнец увернулся. — Ты уверен, что хочешь проблем с табором? — ненависть в его глазах не просто угадывалась, а читалась.

– Вали отсюда, ветряк! Даже носу к моему дому совать не вздумайте, — батька Зорки сплюнул под ноги и пошел в дом, раздавив при том красного петушка под ногами.

Голова гудела, пыльная дорога качалась под ногами. Хорошо хоть Ярило клонилось ко сну, разукрасив небо алыми лентами у самого горизонта.

– Злющие здесь люди, — если бы юнец не вел ее за руку, то Дарина дошла бы до укрытия лишь к ночи.

– Везде они злые, — боль в скуле разливалась жидким пламенем. Дара прижимала прохладную ладонь к ушибу, надеясь унять боль. Бабка в таких случаях заговаривала раны да синяки, а то и вовсе делала припарки. Пожалуй, следует заглянуть в ее травник. Часто ей нынче приходится терпеть побои.

– Мы, дети Ветра, не злые.

Они дошли до края деревни, к месту, где забор косился сильнее всего. Юноша сел на землю, подобрав ноги под себя. Потянул за собой и Дару.

– У тебя синяк на синяке, — по-свойски он вертел Даринину голову из стороны в сторону, задумчиво разглядывая побои. Пальцы его оказались крепкими и шершавыми.

– Наверное, ты из добрых чувств дурил старика, — стоило ей облокотиться на забор, вытянуть ноги, как мир стал кружиться намного меньше.

Мальчишка засмеялся, смех его был бархатистым и теплым.

– До чего ж глазастая девка, — он сорвал травинку, потирая ее между большими пальцами. — Ты верно заметила, из добра все делал. В его-то годки пора уж знать, что нельзя незнакомым людям так вот слепо доверять. Глядишь, хоть на разум научил.

Дарина лишь хмыкнула в ответ, подставляя лицо прохладным порывам ветра. Лицо все еще пылало, а щека ныла и пульсировала. Уж не этот ли урок ей вталдычивает Макошь?

– Гляжу, ты не здешняя, — ветряк не спросил, скорее сказал факт.

– С чего взял? — девка повернулась к его лицу с такой резкостью, что ушиб вспыхнул новой болью.

Юнца, видно, позабавило ее удивление.

– Уши греешь часто. Ходишь, как куница, прытко, но по сторонам оглядываешься, будто бежит кто за тобой. И все равно умудряешься то локтем по боку получить, то тюком по темени, — девка не отводила глаз, все щурилась разгадать подвох в хищном прищуре. — На торгах тебя сегодня заметил, — мальчишка развел руками и невинно улыбнулся. — А Яснобор — местечко шумное, мало тут до кого дело есть.

– И ты не местный, — тут же отчеканила Дарина. Отчего-то холодок прошелся по телу, будто под кожей зароились букашки. Как ни пытайся смешаться с толпой, а все равно заметная. А вдруг кто из Пестрянок в Яснобор придет, сразу узнает — и что тогда? Мурашки забегали по спине.

– А у меня нет места. Мой дом — табор, а жизнь — дорога, — улыбка сошла с мягких и приятных губ. Ветряк посерьезнел разом.

Тяжело быть без дома, без корней. Не Дарине ли это понимать. Ее бросало в пот от одной мысли о бесконечном пути. Иногда ей снились сны, как она бродит по миру в поисках Ельника, но все впусте. Дни сменяются ночами, месяцы — годами, а она все бродит, босая, грязная, неупокоенная. В такие ночи она спит особенно плохо, а просыпаясь, сильнее зарывается в платок Любимы. Тогда ей думается, что она спит на лавке в теплом доме. И душевная боль засыпает на какое-то время.

– У меня тоже нет места, — тонкие пальцы нащупали бабкин оберег, и тревожное сердце замедлило ход.

– Видно, ты девка бедовая, — бархатный смех утонул в шуме листвы. — Надо от тебя подальше держаться.

Тут и не поспоришь. Недоля уже давно сидит на шее, да болтает ножками.

– Вот и держись, — бесцветным голосом сказала Дара.

– А я люблю смеяться бедам в лицо, — ветряк поднялся на ноги, подал руки Дарине. Один рукав рубахи завернут до локтя, а второй спадает на запястье.

– Ну и дурак, — девка приняла руку, и щеки запылали вновь.

Ветряк представился диковинным именем — Мурша. Он покинул ее, не доходя до карчмы. Небо к тому времени совсем потемнело, а белый серп занял ночной трон.

Этой ночью Дарина долго не могла уснуть: мысли роились об ужасном будущем — остаться здесь, в Ясноборе, не на сундуке, а бродяжкой, без имени и бабкиной силы. Нет зацепок, а единственная плакальщица бежит от Дары, как от огня. Безнадега накрыла Даринку колючей шалью, а ушибленная щека заныла. А не наведаться ли мне к Зорке после расправы в Пестрянках? Девка представила, как анчутки выползают из теней в избе, тянутся своими мелкими когтистыми лапами к Зорке и выцарапывают глаза. На лице Дарины расцвела улыбка.

Проснулась она, по обыкновению, из-за шумов в карчме: перебранок, стука дверьми и разговоров. Слух выцепил фразочку, которая змеей заползла в разум, свернулась в тугой комок.

– … про мертвых спрашивала, сама слыхивала.– Душу ходит бередит Зорке…

Дарина ажно с сундука свалилась. Красный выцветший платок упал на пыльный пол. Девка приоткрыла зановеску, разглядывая сплетниц.

Совсем рядом находился маленький столик на две персоны. С одной стороны сидела бабка в голубом платке, с другой — баба с водянистыми глазками.

– Говорят, она Зорку за косу оттаскала. Наша девка-то не водится с нечистью. Вот ведьма и рассвирепела.

– Брешишь! — бабка наклонилась поближе к спутнице.

– А вы у тетки Залавы поспрашивайте. Она-то напротив ихнего дома живет.

– Тьфу-ты, нечисть в деревню впустили, жди беды!

Дара съежилась. Как ни крути, а ведьминская кровь везде видна. Не желала она зла Зорке, а теперь вон как все обернулось. Девка вспомнила хруст петушка под тяжелой ногой бати Зорки. Вот так значит! Она с добром, последние отдала, а ее сразу поносят. И ведь оступилась всего раз. Не ровен час — и здесь к столбу припрут, да сено подожгут.

Дара сморгнула злые слезы и почти выбежала из карчмы, но тяжелая рука перехватила девичье предплечье. Дарина вжала голову в плечи, зажмурила глаза. Неужели карать идут?

– Девка, — раздался скрипучий голос над ухом, — ты грамотку знаешь?

Дарина оглядела мужика с ног до головы. Высок, не молод. На правом глазу бельмо, а в остальном обычный мужик.

Она несмело кивнула и взяла заказ. Получив заветную берестянку с письмом, заказчик заплатил шесть медяков и направился к выходу. Там его ждал тот самый старик, которого Дарина не дала обвести вокруг пальца. Он приветственно кивнул писарице, а та вернула ему медяк, как и обещала.

Дни в Ясноборе стали похожи друг на друга, как медяки в кошельке, — одинаковые, тусклые, быстро исчезающие. По утрам Дарина просыпалась от запаха кислой каши и дыма из кухни. Карчма жила своей жизнью — скрипела лавками, ругалась голосами, стучала посудой.

Она садилась в свой угол, раскладывала бересту, чернила, перо. И ждала.

– Девка, напиши письмецо моей мамке.– Государыня, подмогни посчитать тут.– Грамотейка, черкни записку куме.

Она писала. Медленно. Старательно, чтобы не ошибиться, а то Яда расстроится. При этом каждой честно отдавала медяк за приведенного клиента.

За день выходило семь, восемь, редко — десять медяков. Половина уходила на постой. Остальное — на яблоки, хлеб, редкий кусок сыра.

Она считала каждый. Иногда по вечерам пересыпала их из ладони в ладонь — слушала звон и думала: еще немного. Еще чуть-чуть — и хватит на дорогу.

Но «чуть-чуть» всё не наступало. По ночам она перечитывала записи плакальщицы. В десятый раз. В двадцатый. Искала слово, знак, намек, но впусте. Все упиралось в клятый Ельник.

Дарина почти не выходила из карчмы, сидела в самом дальнем углу, как мышь в амбаре, и слушала:

– Слыхали, что ведьма Зорку прокляла? Бедняжка пол ночи животом мучилась.– У Паньи лучшие обереги в лавке. Я себе три взяла!– Цены на одежду скоро вырастут, надо уже сейчас закупаться.– Где лучше всего купить коня?

Не зря Яда говорила: каждая сплетня по-своему полезна. Потому Дарина и с сундука своего вставала нынче редко.

Она провела в Ясноборе седмицу и уже привыкла к гудению карчмы, но в этот раз все было иначе. За окном стоял пасмурный день, первый за долгое время, однако люди толпились на площади.

– Беляна, — Дарина позвала подавальщицу, прилипшую к окну. Девка жадно старалась разглядеть гульбу на площади, но тщетно. — Сегодня праздник какой-то?

– Ветряки в деревню воротились, сегодня гудеть пол ночи будут, — Беляна будто равнодушно глянула в сторону шума и отошла к стойке печально протирать стаканы.

Дарина за седмицу больше не видела Муршу, встречи намеренно не искала, а все же гадала, заскочит ли пройдоха в «Добрый солод». Интересный все же народец. О них она и не слыхивала раньше. Полдня девка терзалась: идти — не идти? И только когда начало смеркаться, решилась. А ну как и не взглянут на нее в толпе-то?

В этот раз торговый ряд был заставлен не только лотками с товарами. Дарина насчитала три пестрые палатки. У той, цвета звездного неба, стояла такая очередь, что девке и представить было трудно, что там творится. Две другие — зеленая и голубая — стояли поодаль, почти без людей.

Напротив самой людной палатки, чуть в стороне, возвышался тканевый короб с большим оконцем. Расписной, украшенный лентами и яркими платками. На одной стороне — степь, на другой — лесная дорога. Вокруг сидела детвора: кто на скамьях, кто прямо на земле. Меж рядов сновала девчушка — такая же смуглая, как Мурша. Она ловко перескакивала через людей, побрякивая юбками со стальными чешуйками.

– Один медяк за представление, два — за скамью, — приговаривала она, протягивая бархатный мешочек, куда звонко сыпались монеты.

Людей становилось всё больше.

Слева от короба появилась темнокожая женщина с пышной копной черных волос, вплетенных лентами. Юбка ее пестрела слоями и цветами. В руках — флейта. Рядом стоял мужик с гуслями, в выцветшей голубой рубахе, оттенявшей синеву его глаз. В каждом ухе блестело кольцо-серьга.

Только заиграла мелодия, как из короба показались две куклы. Они танцевали и резвились, пока чей-то голос баял рассказ под музыку:

– Это история приключилась с прекрасной Дэей. Она жила высоко в горах, куда не мог добраться ни один княжич…

– Эй, ты заплатила?

Девчонка с мешком уперла руки в боки, сердито глядя на Дару.

Та потупилась и отошла.

Ничего подобного она прежде не видела. Пусть Яда и травила байки, а такого не показывала. Да и в Пестрянках подобного сроду не бывало.

Несколько медячков звякнули в кошельке, призывая вернуться, но Дара твердо решила копить до настоящего города, где водятся больше плакальщиков.