Шепот

Влада Ладная

Шепот

Пересуды

Месяц липень выдался знойным, жарким. Оттого трудиться в полях было нелегко. Ярило жгло пуще прежнего, но это было к добру. Урожай будет богатым, а зима сытой. Надо только перетерпеть зной, а потому люд с особой заботой уходил в домашние дела. Кто-то пас скот, кто-то хлопотал в огороде, а кто-то с головой уходил в свое ремесло. Одна только Даринка ходила как неприкаянная. К общему труду ее не привлекали — кровь у нее дурная. А все потому, что она родня Яде, злобной старухе, живущей на окраине деревни. Страсть как не любили бабку. Нрав у нее был омерзительный и глаз дурной. То молоко у козы пропадет, ежели возле ее дома травку щиплет, то у кого ячмень на глазу вскочит, если про бабку дурно скажет, то тени на ее пороге скачут и по ночам воют. Страшна была старуха, но гнать не гнали. Еще накличет беду на деревню Пестрянки, потому терпели, и Даринку не обижали, а все равно близко не подпускали. Сызмальства родичи отрокам вбивали в голову: «Эту избу другой дорогой обходи, да к чернавке не лезь, беду накличешь!»

Дарина об этом, признаться честно, жалела. Она-то не виновата, что у бабки глаз дурной, но ее в этом не винила. А все же на вечерки страсть как хотелось попасть, да песни у ручья с подружками спеть, пока белье полощешь. Только не было у нее подружек.

Потому, когда Даринка с остервенением дергала очередной сорняк с грядок, услыхав отголоски девичьего пения, побежала к реке. Не чтобы белье прополоскать, а чтобы послушать новые сплетни Пестрянок. Девица пробиралась к реке околицами, чтобы на прямой дороге ее не заметили. Счастье, что до реки идти меньше лучины. К тому времени, как она добралась до пышных кустов малины, росших неподалеку, молодки закончили песнь и перешли к пересудам.

– На что угодно спорю, – фыркнула Ладна, девица с самой густой косой в деревне, – разродится Светла до темна. Не может же она второй день от бремени мучиться.

Светла — вторая жена старосты. Первая умерла при родах, забрав с собой и душу младенца. Долго Бажен, староста Пестрянок, хворал, только Светла, кузнецова дочь, и подняла на ноги мужичка. Влюбилась девка в мужика, старше ее вдвое. Да только чувствам не прикажешь. Женились по большой любви.

– А может, ее сглазил кто. Девка-то видная, ладная, – сплюнув через плечо, запричитала Забава, толстощекая дочь здешнего купца.

– Знамо кто сглазил, – засмеялась Ольха, самая желанная невеста всей деревни. Кто только к ней свататься не приходил — все отворот-поворот дала. Никак принца ждет. – Да только не ее, а Бажена, – девица понизила голос. Даре пришлось еще на пару шагов ступить к реке, едва не показавшись из колючих кустов малины. Она колола и дергала волосы, но тут уж не удержаться: интересно, что в деревне творится. Яду они веселят, а Даринке — что глоток свежего воздуха. – Мне мамка сказала, по секрету, что дочка старухи, Голуба, к Бажену по молодости бегала. Он и сейчас мужик красивый, а раньше, наверняка, любо смотреть было.

– Врешь! Не могла твоя мамка такого знать, – раскраснелась Лада, а сама ажно белье полоскать перестала, заслушалась.

– Как ей не знать? Она с дядькой Баженом в одном дворе росла. Как сестра ему, – нахохлилась Ольха, придавая себе значимости. И правда, ее семья одна из самых близких старосте, не по крови, а по духу.

– А дальше что? – Забава закатала намокшие рукава и сложила мокрое белье в плетеную корзинку.

– А что дальше? Почуял наш Бажен в Голубе ведьминское нутро, да огрел кочергой, когда та к нему в постель голая прыгнула, – хохотнула девица. – Поди, прикинулась кошкой, да шмыгнула в дом незамеченная, а потом обратилась обратно, да оседлала его.

– Стыд какой рассказываешь! – молодки закрыли лицо руками, уши раскраснелись, аж про белье позабыли.

– Стыд-то стыд, а то ведьмина кровь. Потому-то Яда и возненавидела старосту, озлобилась, все со свету сжить хочет, – докончила свой рассказ Ольха.

Дарина сидела в кустах не шевелясь. Не слышала она такой враки раньше. Многое говорили, но чтобы так — и не боясь бабкиного сглаза… Ох и осмелели курицы. К щекам девицы прилила руда, руки затряслись, а все же слушать продолжила. А ну как ценное что выудит из новых сплетен?

– А я слышала, – привлекла к себе внимание Ладна, – не от мамки, конечно, а от тетки Здравы, что Яда совсем ополоумела, когда Голуба разрешилась, да померла. А по ней и плакать никто не стал. Даже плакальщики не пришли, чтобы душу проводить. Потому что нет у ведьминского рода души, давно навь сожрала.

– Хоть бы Светла не померла, – вздохнула Забава и переплюнула через плечо.

У Дарины аж от обиды зубы свело. Светлу любили потому, что в почтенной семье родилась, а ее мать чем хуже? Да наверняка жила она, как Дарина сейчас. Тень живая, призрак из плоти. Ненужная, нелюбимая, бестолковая. Одна Яда у нее и есть.

А разговор меж тем продолжался. Запричитали курицы о женской доле, в тяжести ходить да детей зачинать. Обычно Даринка любила послушать девичий треп, но в этот раз он стал невыносим. Столько огня в груди развелось, что невыносимо терпеть стало. Вышла девица из кустов малины.

– Да… Дарина, – осип звонкий голос у Ольхи.

– А мы тут белье… вот, – зашептала Ладна, прижимая к груди мокрые тряпки.

Затряслись, взбеленились, даже на ноги не поднялись. От страха не смогли. А Дарина смотрела сверху вниз, в своем залатанном сарафане с кривеньким карманом, с взлохмаченной черной косой из-за шипов малины. Щеки пылают, брови хмурятся, а ладонь сжалась в твердый кулак. Как бы не ударить кого.

– Как бы, – сжав зубы, процедила чернавка, – Лихо ненароком запрыгнуло Светле на пузо, да когтями чрево не разорвало до смерти, – она протягивала каждое слово, смакуя, наслаждаясь тем, что может причинить хотя бы такую боль.

– Ведьма! – толкнула ее в грудь Ольха. Дарина аж равновесие потеряла и кубарем в куст обратно свалилась, больно расцарапав лицо. А девицы с визгом побежали прочь.

Гадючий ком подступил к горлу. Уж она еще всем докажет, что ни бабка, ни Дара, и уж тем более Голуба поругания не заслуживают. Кто виноват в том, что рождается косой или немощный? Уж никак не сами бедолаги. А когда Яда передаст свою колдовскую силу Даринке, тогда она всем докажет, что не губительна сила ведьминская. Все в деревне будут к ней бегать, в ножки кланяться, о помощи просить. И вот тогда Дара всем все припомнит.

Плакальщики

Дневной жар постепенно сходил на приятную вечернюю прохладу, когда Дарина пришла домой. Несмотря на то что солнце еще не село, в избушке уже было темно. Здесь редко бывало светло — чаще царствовал полумрак. В каждой тени ощущалась возня: не то мышей, не то анчуток. Иной раз и не поймешь, кто именно скребется.

Пусть с бабушкой они жили вдвоем, ощущение одиночества никогда не появлялось. Дара часто ловила на себе взгляды, от которых волосы на затылке вставали дыбом. Присутствие кого-то еще в избе было беспрестанным. К этому девка сызмальства привыкла, а вот к редким встречам с бабушкиными подручными — нет.

Когда Дарина затворила за собой тяжелую дверь, Яда даже не вздрогнула. Старуха как спала в самом дальнем углу, так и храпела на скамье, прикрываясь горой старых шалей. Бодрствовала она в основном ночью, ложась спать под самое утро. А из-за больных ног и вовсе перестала выходить из избы, за редкими исключениями.

Оттого все хлопоты по дому легли на Дару, но ей то было не в тягость.

Затопив печь, она вышла во двор за водой.

Уходящие лучи солнца бросили свет в бадью. В отражении Дарина разглядела мелкие, но кровянистые царапины на загорелом лице. Из-за темных, почти черных глаз волосы казались почти что угольными.

Девица заправила выбившиеся пряди за уши и потуже завязала шнурок на шее с продетым в него желудем. Это был один из самых ценных подарков от бабушки — заговоренный от проказов нечисти.

Когда-нибудь и она научится делать такие. Но пока Яда не передавала свою силу, внучке оставалось лишь учить грамоту да хлопотать по дому. Читать Дарина не особо любила, но бабка настаивала — путь к счастливой жизни лежит через знания.

Пока девка варила щи, из головы не выходила картина: голубоглазая женщина с ячменной косой в объятиях рыжего, поджарого мужчины.

Голуба и Бажен.

Дарина вдруг вообразила, что, может, он и вправду любил ее мать, а все остальное — брехня. Может, он ее отец, да признать не хочет?

Обида уже поднималась в груди, но тут вмешался голос Яды из недалекого отрочества: «Глаза у матери твоей были голубые, как небо, а светлые косы — всем девкам на зависть».

Вот досада. Даже Бажена не обвинить. Некуда выплеснуть злость.

Дара резанула картофель с такой силой, что лезвие рассекло ладонь. В тенях тут же раздалось жадное улюлюканье, скрежет крохотных коготков стал слышен отчетливее.

— Чевой-то у тебя с лицом, егоза? — из угла донесся скрипучий голос.

Яда приподнялась на скамье, схватила клюку и с силой ударила пол. Разом воцарилась тишина. Ее серые, жесткие волосы свисали почти до колен, но они не были лохматыми, скорее неухоженными, затянутыми в жиденькую косу. Зато подслеповатые глаза всегда светились каким-то навьим блеском.

— В малинник упала, — шмыгнула носом Дара, стараясь удержать накатывающиеся слезы.

Последняя картофелина полетела в горшок.

— Вот девка бестолковая, — заскрежетала Яда. — Меня ноги не держат, а тебя давно ли?

Она проковыляла в угол, где хранились травы, книги и лучины.

— На-ка.

В ладонь внучки легла влажная тряпица с терпким запахом.

Дарина уселась на место, где только что спала бабушка, подтянула ноги к себе и уставилась в окно. В темные углы она нарочно не глядела — не всегда приятно видеть то, что там таится.

— Ну, — Яда разложила травы на столе, — чевой пыхтишь, как еж? Выкладывай.

Тусклые глаза смотрели на внучку, а руки продолжали молоть травы в ступке.

— Бабуль, скажи, как на духу… Отец мой есть в Пестрянках или он не здешний?

— Ктой-то тебя на такие думы навел? — пробурчала старуха, жуя губы.

— Я сама думать люблю, — фыркнула Дарина. — Так он здешний али нет?

— Тьфу ты, коза… — сплюнула Яда. — Напраслину думаешь. Пошла бы лучше грамотку учила.

Она понюхала баночки.

— Помру — как жить будешь, неучем? По миру пойдешь.

Дарине пришлось взять книгу. Читать она начала нехотя — слова были простые, а смысл не шел, поэтому она притворилась читающей, а сама прислушивалась к бабкиной возне.

— А насчет отца… — вдруг продолжила Яда. — Кабы знала, кто он, давно бы наведалась. Али сам бы дорогу нашел.

Она хрипло усмехнулась.

— Потому не верь вракам. Меня вон ведьмой кличут. А кабы я ведьмой была — колени б не болели. А знашь почему?

Дарина улыбнулась.

— Потому что заговор бы нашла, да скакала б как молоденькая козочка!

По избе прокатился смех — звонкий и хриплый. В тенях возня стихла.

Как же любила Дара бабкино ворчание — уютное, родное, как шелест листвы в лесу. Вроде слушаешь его и не замечаешь, а как замолкает, и уже неспокойно. Так и в этот раз, бабушка начала ворожить, а душа внучки все маялась.

— Бабуль… ты же ведьма.

— Кто тебе такое сказал? — не то кашлянула, не то засмеялась бабка, а тени меж тем удлинились, почти касаясь самой Яды.

— Кому как не ведьме с мертвыми говорить…

— То былички. На то плакальщики были. Их дело с мертвецами дружбу иметь, а наша ворожбу творить.

— Они и сейчас есть! — оживилась Даринка, нутром чуя свою неправоту.

— Шелуха это, — отмахнулась Яда. — Настояших давно не стало. Извелися все.

Дарине вспомнился рыбак Грий, который умер три весны назад. К ним в дом созвали по меньшей мере семь плакальщиков. Трое мужчин и остальные женщины. Они выли несколько ночей кряду. Сначала, пока того готовили в последний путь, потом когда несли к погосту и после — долгие-долгие ночи. Дарина с ним не зналась, но любую душу жалко. Оттого и самой тоскливо делалось, а от рыданий и вовсе не по себе. Одна Яда да нечисть были веселее в те ночи, сил им будто добавилось.

— Настояший плакальщик, — продолжала старуха, — чует уход человеческий, держит его за руку до самого конца. При жизни ведет его к Моране и в посмертии руку его не отпускает, пока не вложит в костлявую ладонь госпоже. И смерть тому человеку приходит облегченная, спокойная. И близкие люди еще очень долго могут держать связь с родичем, — продолжала старуха. За окном почти потемнело, по спине Дарины прошлись мурашки.

— Как связь держат? — по спине прошлись мурашки, будто холодной водой окатили.

— А поди разбери, как они енто делают, — жевала старуха губы. — А бывало так: помер мужичок, а жена одна осталась, схоронила мужа, да к плакальщикам бежит. Весточку передать, мол любит, скучает, мается без него, а тот все и передай муженьку-то покойному.

У Даринки холодок по ногам прошелся, будто сквозняк по избе летает. Жутко оно, с покойниками говорить, а бабка продолжила.

— А через седмицу, другую, приходит плакальщик, да говорит, мол в погребке, за капусткой, в перчатке кузнечной, мелочь лежит. Кака-никака помощь. Пусть берет да новую жизнь начинает, с другим уж, — Яда сморкнула в руку, обтерла о тряпье свое старое и закончила: — Вот оно как было, внучка.

— И где такого найти?

— А нигде.

Яда поставила миску с молоком под лавку. В тени мелькнул кошачий череп — и пропал.

— Но кой-чего я знаю, — усмехнулась она. — Читала ихние рукописи-то.

Дарина пискнула как мышь: страсть как любила она следить за бабкиной ворожбой, а если та делилась секретами, то ловила каждое слово, надеясь в будущем превзойти все ее колдунства.

К добру или худу?

Из загашника старуха достала книгу и вручила внучке.

– Вот тута все ихние секреты. В письменах.

Дарина открыла потрепанную книгу, она была исписана бабушкиными рецептами, а из середины выпала пара страниц, сильно отличающихся от тех, что есть в книге. Сразу видно, не родные.

– Что это? — Дара заметила и различие в почерке. Бабка писала убористо, мелко, а эти же буквы были точеными, широкими и размашистыми. Такие письмена читать еще сложнее. Девка привыкла только к бабушкиному почерку.

– Тама записи одного из плакальщиков. Конечно, он уже душу свою давно Моране отдал, страницам то сколько годков… Старше тебя и меня будут.

– Откуда у тебя они? — Дарина зажгла лучину, чтобы тотчас прочитать содержимое. Темные глаза забегали по строчкам в поисках знакомых букв.

– Получила за ворожбу, — закряхтела Яда, — в юные годки хотела отыскать хотя б одного такого, настояшего, да женская доля по пути встретилась, — как-то тепло улыбнулась старуха, вспоминая не то дочь, не то возлюбленного.

Старуха до знаний была жадной, то прививала и Дарине. И пусть пылкость ума передалась ей от бабки, но желание грамотку учить было до сего момента слабым. Яда усмехнулась, когда внучка жадно вперилась в текст рукописей.

Месяц Цветень Я стал замечать, чем дольше я иду к концу, тем больше меня тянет в мое начало. Мне кажется, что пора вернуться туда, где мертвые говорили со мной громче и неистовее. Сколько времени прошло, кто считает? Я уже не помню имени матери и были ли у меня братья? Какой была их жизнь? Но я все еще помню, как нежильцы молили не отпускать их руку. Как страшно им было уходить, но как благостно пасть в объятия Мораны. Как же давно ты не приходила ко мне, я по-прежнему нуждаюсь в твоем благословении, матушка…

Дарина сожгла целую лучину, чтобы прочитать несколько строк. Если разум тяготила витиеватость почерка, то душу бередила незримая тоска. Только сейчас Дара задумалась, как же тяжело жилось самим плакальщикам. Смерть сама по себе печальна, но рано или поздно ты с ней столкнешься. К ней не бываешь готов, но она неизбежна. А они… живые люди, обрекающие себя на жизнь со смертью. Были ли у них свои семьи? Как они жили? Дарине представились седобородые старцы, такие же, как их сосед Зуй, чья борода белее снега. Плакальщики в ее виденье ходили в серых балахонах в пол, от них пахло полынью. Ей виделось, как мужчина держит на руках женщину с большой раной на груди. Женщина стискивала его пыльный серый плащ и не могла вздохнуть. Грудь сдавливало, каждый глоток воздуха становился скуднее и скуднее. Сейчас она задохнется, но не женщина из сна, сама Дарина.

Она распахнула глаза, но увидела вокруг лишь мрак ночи. Лучины погасли, только свет луны проникал за окно. Девка лежала на спине, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. На груди у нее сидело животное с облезлой шерстью, а вместо морды — белый кошачий череп с клочками черной шерсти. Оно давило мелкими, но тяжелыми лапами на грудь. Дарина зажмурилась, жадно хватая воздух. Сердце начало гнать руду, бешено колотясь раненой птицей. Пустые глазницы домового вперились в бледное от удушья лицо Дары.

– К… к добру или к ху… худу? — прошептала девка.

Животное что-то зашипело и исчезло. Грудь тут же наполнилась воздухом, а тело приобрело легкость. Дарина резко спрыгнула с печи, на которой уснула во время чтения. Ноги все еще были ватными, но наваждение быстро спадало. Потерянная, она набрала воды в ржавый ковш.

– К добру или к худу? — донеслось из темного угла. Впотьмах Дарина ничего не видела, кроме груды черных шалей. Старуха не сводила с нее взгляд, будто видела в темноте гораздо больше, чем при свете.

Сердце, все еще колотящееся бешеной птицей, подсказало ответ.

– К худу, — еле слышно сказала она, но до ведьминого слуха дошел ответ.

– То, что должно, всегда случится, — Дара была уверена, что бабушка улыбается, но в темноте было не разглядеть ее лица. — А раз уж ты не спишь, принеси-ка воды с колодца. Да смотри, на глаза не попадайся.

– Дурная примета воду из колодца по ночам набирать, — замялась девица, все еще ощущая на себе взгляд хозяина дома.

– А ты не верь в дурные приметы, внучка, — закряхтела старуха, поворачиваясь на бок, спиной к Дарине.

К бабкиным причудам Дара привыкла с детства. То полынь нужно нарвать на третий месяц после рождения теленка, то кровь петуха собрать, после того, как ему голову отсекут, или вовсе заговоренный нож в пень воткнуть, да забрать через пару лун. Все это она делала легко, но только тогда, когда знала, что ее никто не увидит. Ни к чему лишние пересуды да домыслы. В этот же раз идти совсем не хотелось. И домовой ведал, что говорил. От воспоминания о недавней встрече Дарину передернуло. Конечно, она знала, что бабушка давно водит дружбу с анчутками, видела даже их редкими временами, и с домовым тоже сталкивалась не раз. Но ни один из них не был приятным. Наверняка от того, что не ей они служат, потому и пугают ее до жути. Вот когда будут ее служками, тогда и страх уйдет, а пока она потерпит.

Девка околицей дошла до центра деревни. Никого не видать. Стиснула ведро да пошла набирать. Летняя ночь несла желанную прохладу. Нежный ветер трепал черную длинную косу, легонько касаясь впалых щек. Прикосновение едва ощутимое, но именно такое она себе и представляла, когда грезила о мужских объятиях.

Как-то ночью, когда она шла за березовым мхом, недалеко у реки сидела Ладна с сыном кожемяки, Ильей. Как же парнишка смотрел на девицу, а как грубые пальцы касались пухлой щечки. Была в этом жесте великая нежность. Как же тогда Дарина захотела оказаться на ее месте, чтобы также приголубили, не побоялись коснуться. Но не было у нее в деревне друга. Ее не то что задеть, взглянуть-то боялись, да не только бабы, но и мужики.

Не ощутить ласки мужской — так хоть ветер приголубит, думала она, пока шла с тяжелым ведром наперевес, воображая лицо Ильи, такое близкое к ее.

Только на обратном пути Дарина заметила, что все больше людей выходит из домов и собирается в небольшие толпы. Девка мышью забежала в кусты, лишь бы не попасться на виду. А ветер донес обрывки фраз.

– Чудом спаслась… — бабка Верея вытирала глаза платком.

– А старосту-то как жалко, — подхватила тетка Марья, жена кузнеца.

– Не жить нам спокойно, пока нечисть на нашей земле живет, — сжимая крепче молот да натирая его до блеска, вспылил Ждан. Не узнавала Даринка кузнеца таким. Ко всем добр был.

Загорелись факела, один, второй, третий, и у дома кузнеца собралось не меньше двух дюжин мужиков и несколько склочных баб. По спине Дарины прошел холодок. Не могли они о бабушке говорить, скорее так, домовой где распоясался или полуночница ребенка уволокла. А шепоток в голове навязчиво твердил: «Беги!»

– А может, не она все-таки? — спросил старый Зуй, со всех ног догоняя резвого кузнеца.

– Мне сразу Ладна сказала, что Светла в беде, а я не поверил, — в толпе Дара заметила и Илью с дровами в руках.

– И моя Забава в слезах домой прибежала, — замахала руками Желана, мамка Забавы.

– Все девки наперебой галдели, что ведьма смерти желала Светле, — пробасил отец Ольхи, перехватывая поудобнее здоровый пучок сена в руках.

Дарина бросила ведро и побежала к избе, по околицам, по кустам и густой траве. Лишь бы не заметили. Быстрее все сказать бабушке. Вместе они что-то обязательно придумают. Надо будет, анчутки на защиту встанут, а если совсем тяжко, уйдут из деревни. И пусть ноги у бабули больные, Дарина сама ее понесет. И дом сама построю, и домовой поможет. Он их не бросит. И чем быстрее она бежала, тем сильнее плыло перед глазами. Дара не видела дороги, неслась сломя голову, пока не врезалась в мужицкую спину. То стоял дровосек Люб на стрёме.

– Здесь Дарина! Я поймал ее! — крепкий хват грубой ладони поднял девку на руки и потащил к злой толпе.

– Илья, держи крепко. Желана, неси веревки. Да не галдите вы!

Дарину кидали из одних мужских рук в другие, а она брыкалась и кричала.

– Я шла за водой, только за водой! — по щекам текли слезы, а воздуха все не хватало. Как же они мне поверят?

– Ну-ну, за водой она шла, — Марья схватила Дарину за косу, дергая со всей силы. — По бабкиному поручению в дом старосты бегала, мерзавка? — она плюнула в заплаканное лицо.

– Мы сидели дома, клянусь, весь вечер, — выла Дарина, пока ее связывало несколько рук разом. Запястья заныли от пеньковой веревки, та до крови впилась в запястья.

– На воре и шапка горит, — закричала Ольха.

Голова зазвенела от боли, а щеку обожгло, будто крапивой. Ольха наотмашь ударила девку по лицу.

– Не блажи, детей разбудишь. А ну-ка, Назар, — выискивая в толпе братца, свистнула девица, — дай-ка ножик.

Дарина забрыкалась, завизжала. Где же сила, которая течет в ее крови? Почему бабушка не передала ее? Как ей защититься? Бестолочь, ни заговора, ни анчутки на служках, одну только грамотку знаю.

– Люди добрые, не чинили вам зла. У бабушки ноги больные, она давно не ходит. А я даже ворожить не умею, пустите, — все выла Дара от бессилия.

Голову кто-то дернул. Коса натянулась, и она услышала треск. Тетка Глая, та самая, что иногда продавала молоко Дарине, срезала черную длинную косу и завязала ей же рот.

– Я своими руками вам, душегубицам, молоко отдавала, а вы что?! — безумными глазами смотрело на нее до боли знакомое лицо. Сердце почти выпрыгивало из груди. Что же они сделают? Утопят, сожгут? Она умрет сейчас или увидит перед смертью лицо бабушки? Слезы текли по щекам, затекали в нос и щипали разбитую губу, а голова все гудела, как пчелиный рой. Толпа вела ее к дому и меж тем переговаривалась:

– Бедная Светла. Никогда ей больше не выносить дитя. Вместе с чревом игоша вышел. Сама видела, — всхлипнула какая-то молодка.

– Не видать наследника Бажену, тьфу-ты, — сплюнул Ждан под ноги.

– Лишь бы Светла ночь пережила. Такая выпала на нее Недоля.

Бабушка, что же это? Накликала беду я, а судить тебя идут? Что же глупая не рассказала все сразу. Уж бабушка-то придумала бы что-нибудь. Как теперь быть?

Дарина снова взывала раненой волчицей, да слов вымолвить не смогла — ее же коса туго затянута на затылке. И только черные, криво подстриженные волоски лезут в заплывшие глаза.

Толпа с факелами довела ее до самого дома и привязала к оградке небольших грядок. Может быть, у нее даже хватит сил освободиться, пока бабушка объясняет, что это не повинна, что все ошибка. Но никто даже не постучал в дверь. Люди только складывали дрова да сено вокруг их небольшой избы, а затем все подожгли, подперев дверь поленом.

– Стойте, не по-людски-то поступаем! — взывал вместе с Дариной старик Зуй, но никто его уже не слушал.

Самосуд

Пламя не хотело заниматься. Конечно, не сможет — ведь дом охраняли нечистики. Сколько их ни жги, а они сильнее живого огня. Дара воспряла духом. Пока на нее не смотрели, она со всей силы дернула ограду, чтобы вырваться и бежать в дом, под защиту. Но люди разбили слюду в избе и кинули внутрь горящее сено. У Дарины перехватило сердце, она замерла. Не может все закончиться так.