Шепот

Первый и второй шаг девка сделала с тяжелым камнем на сердце, а третий и четвертый — с горящим пламенем в груди. Ступив на заезженную повозками дорогу, Дарина огляделась. Поворот налево от моста вел в деревню Вересковый Тан, еще более мелкую, чем Пестрянки, а направо путь стелился в Грибной Яр и Яснобор. Туда и направилась.

Когда она вошла на лесную дорогу, живот совсем скрутило, в глазах потемнело. Сколько дней прошло с ее последней трапезы? Когда бабушка была еще жива, пронеслось в голове. Кажется, тогда ели щи. Дарина думала, что после смерти Яды больше никогда не станет есть, тело просто не примет пищу, а сейчас оно жадно требовало еду. Жаль, не додумалась у Зуя краюшку хлеба взять или морковки с грядок нарвать, да что теперь жалеть.

Ярило грозилось покинуть небосвод в ближайшее время. А Дарина все шла, в сумерках выглядывая редкие кусты лесных ягод. Тут горсть черники соберет, здесь кислой костяникой перебьется. Да только от ягод живот сводило еще сильнее, будто жидкое горячее железо залилось внутрь. Знатно покуражилась богиня Пряха, когда судьбу Даринке пряла. В избе чуть не сгорела, банник едва не зашиб, смерти русалочьей избежала, а умрет здесь, от голода, посреди тракта.

Вокруг совсем стемнело, не видно ни зги. Шелест листьев теперь не казался приветливым. Дарина ежилась, не то от ветра, не то от страха. Помнится, бабка рассказывала, как дневала-ночевала в лесной чащобе, в самой глуши. То волчицей молодой обернется, то девицей голой по поляне пробежит. Ничего не боялась Яда, всякое повидала. Только сейчас Дарина поняла, что росла всю жизнь как нежный цветочек на клумбе. Ничего она не умеет, бестолковая. Грамотку знает, а все равно по миру пойдет.

Ноги гудели, отекли и вовсе отказались идти. Девка приглядела небольшой валун у дороги, грузно села на землю, облокотившись спиной. Позади нее хрустнула ветка, послышался звериный вой. Как была бестолочью, так и останусь, корила она себя. Ничему у Яды не научилась. Ни зверем прикинуться, ни тварь лесную о помощи попросить.

– Батюшка Леший, — прошептала Дара, срываясь на хрип, — зла тебе не несу, ищу спасения от душегубов… сил больше нет. Устала я, помоги путь до Яснобора в легкости перенести.

Она вглядывалась в черноту леса до рези в глазах, до слез, надеясь увидеть хоть огонек, хоть шевельнувшуюся тень, но вокруг стояла немая тьма, а впереди, будто насмехаясь, тянулся один лишь извилистый тракт — да уходил вправо, в неизвестность. Лес был глух.

– Нечего мне в дар преподнести, батюшка, — всхлипнула она, — потому смиренно молю о помощи — не дай умереть в лесу.

Снова зашелестел темный лес. Подул прохладный ночной ветер, поднимая пыль на своем пути. Вот тебе и ответ, подумала Дарина, но едва попыталась встать, как раздался треск над головой, а за ним и глухой грохот.

Закричала девка, только сил бежать уже не было, дернулась да упала, прикрыв голову руками. Разгневала батюшку.

Но то был не гнев лесного духа — всего лишь сухая ветка упала на землю, чуть не придавила девицу. Знак ли? Дарина оглядела находку, но ветка и есть ветка. Неужели Леший гонит? Не дает засидеться, поди хочет загнать бестолковую. Да что толку сидеть — глупая и есть глупая, а от стенаний ума не прибавится. Дарина перехватила палку с земли, наподобие бабкиной клюки, и похромала дальше, к извилистому повороту.

Глаза, настолько привыкшие к ночной тьме, защипало, когда за поворотом показался костер. Против воли Даринка улыбнулась и из последних сил пошла к спасительному свету.

Вокруг костра сидели люди. Девка насчитала человек пять и остановилась. А вдруг тати какие? Может, наоборот, схорониться надо? Дарина огляделась — тьма вокруг. Она мимо них проскочит незаметно, да только куда уж ей? Больно хотелось размять затекшие ноги, погреться у костра и перекусить хоть крошкой хлебной. Решилась пойти.

– Мать честная, — грузный мужчина с густой седеющей бородой подхватил топор. Только что он сидел у костра, строгал палку и о чем-то гутарил с пухлой бабой в платке на голове.

– Глузд! — она прижала полную руку к груди, а за ее спиной показалась девчонка, многим младше Даринки, может на десять весен. Баба бегала глазами: то на мужика глянет, то на Дару.

– А ну, — замахнулся топором мужик, — пошла прочь!

К нему подбежали два отрока. Мальчишки были едва ниже мужичка, зато такие же рыжие и кудрявые. Один из них схватил нож и направил на девку.

Надо признать, видок у нее потрепанный. Дарина и сама такой девки в ночи испугалась бы.

– Люди добрые, — она выпрямилась, что было сил, отбросила спасительную палку в сторону, — разрешите у костра ночь провести. Я в пути с раннего утра.

Без палки стоять было трудно, Дара покачивалась из стороны в сторону. Если ей откажут сейчас, то она упадет здесь же. Не пойдет больше в темноту.

Глузд, как его назвала, по всей видимости, жена, поглядел на сыновей, на бабу, а затем спросил:

– Кто такая? — нахмурились кустистые брови.

– Из Пестрянок, — бесцветно, почти как неживая, молвила девка.

Дети переглянулись. Баба подошла к мужу, нежно положив руку на крепкое плечо.

– Ну поглядим, — мужик встретился глазами с женой и пропустил Дарину к костру. Дара вздохнула с облегчением, а все же засомневалась. Больно легко Глузд к костру подпустил. Лишь подойдя ближе, она заметила тонкую линию соли вокруг их привала. Вот оно что: хотят убедиться, что Дара — человек. Вештицу али полуночницу круг и правда остановит, а ведьме причинит жгучую боль.

Дарина уверенно шагнула в круг — и на лицах окружающих появилось облегчение. Она рухнула возле костра. Девчонка, прятавшаяся за матерью, пискнула и спрятала лицо в ее юбке.

– Тише, Леля, — баба погладила дочь по такой же рыжей макушке, как у старших детей, — наша гостья устала, подай ей кроличью ножку.

Пока девчонка пыхтела над костром, ее мать аккуратно присела рядом с Дариной. Глузд пристально наблюдал, все еще держа топор наготове.

– Как тебя зовут, милая? — баба сняла платок и укрыла Дару. На плечи упала длинная светлая коса.

– Любима! — Глузд еще сильнее нахмурил брови, призывая жену отойти от путницы, но та только покачала головой.

Дара всхлипнула от теплых объятий. Когда-то в ее жизни были теплые и родные руки. Хитрый взгляд и любящее сердце, которое ждало ее дома, а сейчас нет сердца и нет дома. Никто ее не ждет — ни в Пестрянках, ни в Ельнике.

– Неждана, — сглатывая ком в горле, сказала она. И ни одна слеза не покинула темных глаз.

Выцветший платок

Листья шелестели на ветру, наслаждаясь утренним покоем. Лесные птицы трещали восторженно и мелодично. А запах костра под ликом раннего Ярило дарил мимолетное чувство дома.

Дарина приоткрыла глаза, щурясь от света. Небосвод был голубым, как незабудки. Пышные ветви деревьев отбрасывали тени на путников.

– Мамка, — пискнул девчачий голос, — она проснулась!

Где-то сбоку раздался топот ног и возня. Дара приподнялась на локтях, сонно огляделась, выуживая из памяти события прошлой ночи: желанный костер, сытный ужин, теплые руки.

– Доброго дня, Неждана, — Любима, баба с густой косой до пояса, в простеньком сарафане коричневого цвета, держала в руке миску. У нее были глубоко посажены глаза и нос с неприметной горбинкой. — Мы подумали, что прошлый день у тебя вышел трудный, поэтому решили дождаться твоего пробуждения. На, возьми.

Дарина приняла миску, разглядывая содержимое — кашу.

– Ты заснула вчера сразу, как расправилась с кроликом, — Леля, худощавая девчушка с веснушками, прижалась к матери.

– Батьке пришлось тебя до лежанки тащить, — откуда ни возьмись, рыжий мальчишка весен тринадцати-пятнадцати от роду подошел к ним.

– Батька сказал, что тебя попортил кто-то, поэтому ты такая! — выдала взрослые думы Леля.

Неждана тотчас принялась журить дочь, а мальчишка и вовсе порозовел.

– Спасибо за вашу доброту, — голос Дарины пресек перебранку. — Я не хотела пугать своим появлением.

– Я-то не испугался, а вот Вильха чуть в портки не наложил, — мальчишка достал из кармана горсть яблок и положил Дарине на лежанку. Он изучал девку, не сводил с нее глаз.

– Мои дети остры на язык, все в батьку уродились, — грузное лицо Любимы заалело так же, как у ее сына. — Леля, наша младшая, везде нос засунет, только умишка не набралась еще, чтобы словами раскидываться. А Ярий, — баба любовно взглянула на мальчишку возле Дарины, — все храбрится, как Глузд хочет стать.

Пока Дара ела холодную кашу с сочными лесными ягодами, Любима поведала ей, что идут они из Верескового Тана в Грибной Яр, проведать сестрицу, которая вот-вот разродится первенцем. Все то время, что баба вела рассказ, Леля с нежностью расчесывала девкины волосы. Сначала девчуха боялась подойти к ней, а после осмелела и крутилась вокруг гостьи все утро.

– Надеюсь, тебе лучше, Неждана? — Глузд оглядел баб, но остановил свой взор на жене. Люба едва заметно кивнула.

– Спасибо за приют, — Дарина поклонилась мужику, сняла с плеч платок и протянула Любиме. — У меня есть несколько монет…

– Что ты, голубка! — Любима запричитала, заохала. — Нам не в тягость помочь. Не возьмем твоих денег! А насчет этого, — баба расправила выцветший красный платок из льна с вышитым узором в виде дубовых листьев и повязала на голову девке, — оставь на добрую память и чтобы, — шмыгнул курносый нос, — никто тебя больше не обижал!

Дарина ощутила легкость платка на своей голове. Это первый ее подарок не от Яды, а от чужинки. Щеки загорелись, к горлу подступил ком. Неправильно как-то принимать дары от чужих. А вдруг Любима ее этим же платком и удавила бы, если б знала, чья Даринка внучка? Нет, слишком добрая баба, подумалось Дарине. Девка поклонилась в ответ.

– Нам пора выдвигаться, — Глузд с нежностью похлопал по плечу Любу. — Куда путь держишь, Неждана?

Дарина помедлила с ответом. Не могла она признаться про смерть бабки. Больно ранят воспоминания. Все с той же силой бередят душу и прокладывают влажные дорожки на щеках. Девка сглотнула тяжелый ком.

– К последнему родственнику иду.

– У тебя что ж, в Пестрянках никого не осталось? — удивился Глузд, закидывая на спину мешок.

Дарина боялась, что рано или поздно кто-нибудь задаст вопросы, ответы на которые будут причинять боль. Все произошло совсем недавно, чтобы вскрывать еще не зарубцевавшиеся раны.

– Мои мамка с батькой угорели в бане, — девка покосилась на мужика. Хоть бы ложь не почувствовал, — три дня как схоронили. Теперь к дядьке иду… в Ельник! — Последнее слово она почти что кинула в собеседника. В груди затрепетало сердце-птичка. А ну как знает дядька Глузд загадочное место?

– Далече тебе идти, девка.

Даринка распахнула глаза, чувствуя, как тело обретает легкость, того и гляди взлетит.

– Вам довелось там побывать?

– Я о таком месте и слыхом не слыхивал, а бывал я много где.

Сердце Дарины тяжело ударилось о ребра.

Выдвинулись со стоянки быстро и направились вдоль тракта. Люба слезно уговорила Дару идти до развилки вместе, мол, веселее так и надежнее. Леля всю дорогу плелась за мамкой, как хвостик, а Ярий, наоборот, то забегал сильно вперед, то отставал. Только Глузд и его старший сын Вильха тащили поклажу — засолки да тряпки. Все на подарок сестрице из Грибного Яра.

Пока шли, Люба щебетала о том, как выносила своего первенца, как долгими ночами выхаживала хворающего Ярия, а Глузд поддакивал. Дара шла и слушала, какой бывает жизнь в большой семье. Она заметила, что Глузд часто ищет взгляд своей жены, а та беззаботно стрекочет об их счастливой, благодатной жизни. Сколько мила эта картинка, столько и зыбко их счастье, подумала Дарина. Кто знает, какую судьбу сплела им Макошь.

Впереди послышался треск веток, загудел ветер, утробно, по-звериному. Леля вцепилась в руку Любиме, даже Ярий подбежал ближе к батьке.

– А, испугались, — Любиму гул не напугал, будто вовсе раззадорил. — То батюшка Леший благодарит нас за дары, которые мы преподнесли с утра.

– Тьфу ты! — сплюнул Глузд. — Не нравятся мне лесные тропы. В следующий раз пойдем в обход! — пыхтел мужик, неся на себе тяжелый мешок.

– Бать, — до этого молчаливый Вильха улыбнулся. Он оказался красивым юношей с большими зелеными глазами. В ночи Дарина этого не разглядела. А ведь именно он направил нож в ее сторону, — когда мы в Яснобор отправлялись, ты так же говорил.

– Глузд никак не свыкнется, — Любима нежно улыбнулась, глядя на ворчащего мужа.

– С чем? — Дарина шла всю дорогу рядом с Любимой, то и дело поправляя платок. Она никак не могла привыкнуть к покрытой голове. Не мужняя ведь. Да только немужней и чернявой косой была Даринка, внучка Яды, местной ведьмы. А она — Неждана, ничейная приблуда без косы и дома.

– Я ж из Сиверского княжества родом, — Глузд поудобнее перехватил мешок. — Ты думала, чего моя мелкота огнем поцелована, а? — мужик улыбнулся себе в усы.

Любима увидела непонимающий взгляд Дары.

– Голубка, ты видно редко покидала свои Пестрянки, — снисходительно похлопала та по плечу чернавую. — В нашем княжестве, в Правоярском, мало таких вот рыжих, — баба мотнула в сторону детей.

– Я родился в городе Белец, недалеко от столицы. Все отрочество провел почти у самого Земовидова бора. По ночам там твари лютые воют, а днем Лешего хрен кого пропустит. Немало там людей сгинуло, — Глузд сбросил ношу на землю, отдышаться. Все семейство остановилось следом. — Лес этот окружало порядка трех городов: Липовец, Долич и наш, Белец. Да такой бор этот необъятный, чтоб его, — сплюнул он, озираясь по сторонам. — Приходилось по три седмицы тратить, чтоб меж городов передвигаться. Всю задницу в седле стер. А князь тамошний, Сивер, все грезил тракт вдоль леса построить.

– И что же, построил? — Дарина сама не заметила, как представила жуткий, непроходимый лес. Как гудят вековые деревья-стражи, стонут о своей погибели меж корней путники. И как выбираются из оврагов твари, злостные и голодные, вгрызаясь в любую плоть на своем пути. В затылке аж щекотно сделалось от одной только мысли оказаться в таком лесу. Зато Яда бы покуражилась там. Страсть как любила она нечистые места.

– Леший его поимел! — переплюнул через плечо Глузд. — Али дух неупокоенный прежнего князя тех земель, Земовида, вроде. Не помню.

– Батька рассказывал, что его друг там видел вештицу. Та чуть не задрала его, — Ярий с таким огнем в глазах поддерживал беседу, будто желал сам побывать в том лесу. Говорящее все же имя мамка выбрала. Бойким, яростным вырастет пацан.

– Да кого там только не видели. Роится в лесу нечисть. Сдался князь от неудачных попыток. Не знаю, может, теперь и придумал что, но на моей памяти так и ездили — вдоль леса, а в него не хаживали, — Глузд поднял мешок и двинулся в путь, остальные следом.

– Поэтому батька и не любит леса, боится, — подала голос Леля.

– Как же вы здесь оказались, в Правоярском княжестве, да еще и в Вересковом Тане? — это Даринка прожила всю жизнь пусть и не в маленьких, но небольших Пестрянках. Дальше деревни не ступала, а тут мужик, да не просто из соседней деревни, а из княжества перебрался.

– Знамо дело, — улыбнулся он в усы. — Влюбился!

Когда они дошли до развилки, наступил полдень. Леля и Любима на прощание обнялись с Дариной, пожелали удачи. Глузд по-отечески похлопал девку по плечу. Остаток пути поклажу несли сыновья. Дарина никак не могла взять в толк, отчего ноющая душа присмирела рядом с ними? Но стоило Глуздовому семейству скрыться из виду, железо и холод загудели в груди. Только тихая, совсем заметная мысль промелькнула в чернявой голове: если бы Макошь сплела другую судьбу Даринке, то она непременно была бы такой, как у Любимы.

Большая часть тракта пройдена, осталось не более двух верст. Дарина поправила выцветший платок — он то и дело норовил сползти на глаза, закрывая путь.

Яснобор

Дарина вошла в Яснобор, когда небесное светило уже собиралось покинуть свой пост. Пока она шла по тракту, гадала — отчего же деревня так называется? Войдя в сам Яснобор, поняла: самые крайние избы стояли вплотную к лесу. Деревья плотно и жадно окружали деревню.

Продвигаясь дальше, в глубь, Дарина не успевала отмечать отличия от Пестрянок. Избы здесь стояли намного ближе друг к другу, чем в ее родной деревне. Чем ближе к центру, тем красивее и ухоженнее они были. Соседские заборы как будто и вовсе сражались за каждую пядь земли. И люди здесь были совсем другие. Верно в Пестрянках говорили: Яснобор — это недо-город, но пере-деревня. Если в Даринкином краю люди то словцом обменяются, то коротким приветствием, здесь же люд был озабочен и суетлив.

В эту деревню приезжало много деловых людей: купцы, путники, известные ремесленники и кутежники. А все потому, что Яснобор — самая близкая деревня к столице Правоярску.

В самой деревне дышалось сложнее, чем в родных Пестрянках. Дома повсюду была легкая влажность. Лишь в самые засушливые дни на узких дорожках поднималась пыль. Здесь же мелкие песчинки земли то и дело взлетали под тяжелыми шагами спешащих людей.

Длинная дорога с торгового тракта повела Дарину меж дворов и лавок. По обе стороны тянулись ряды: кто рыбу соленую продавал, кто глиняную посуду, кто пестрые ленты и гребни. Под навесами копошились торговцы, ругались, смеялись, звали покупателей. Несмотря на то, что небо через пару лучин окрасится в привычный темный цвет, складывались торговцы совсем неторопливо. Видно, надеялись продать побольше.

Дарина даже не заметила, что весь свой путь перебирала в руках желудь на шнурке. Вообще-то, Яда заговорила его от проделок нечисти, а ну как и от людей поможет? В такой-то толпе и татя встретить не сложно.

В голове у Дарины подурнело от разномастности запахов: пота, навоза, рыбы и мяса. Но благо, сразу за рынком нашлась карчма «Добрый солод» с пристроенной конюшней. Возле нее толпились путники, разгружали телеги, поили лошадей.

Сама карчма была светлой и большой. Свечей и лучин хозяин явно не жалел. Вдоль стен стояли большие столы со скамейками, а в центре — несколько столиков для маленькой компании или одиноких путников. Почти за каждым столом кто-то сидел: пил, ел, играл на гуслях, травил байки. Никто и не взглянул, как Дарина вошла внутрь.

Она присмотрела стол в дальнем углу. Везде уже было занято, потому пришлось выбрать тот, где сидело двое мужиков и одна девица. Они даже не взглянули, когда Дарина аккуратно села с другого края. Выглядели вынужденные соседи намного приличнее и опрятнее самой Дарины. От них пахло хлебом, похлебкой и хмелем, а от нее — потом и грязью.

– Сударыня, — девка, не многим старше Дарины, подошла к столу. — Чего желаете в «Добром Солоде»? — она оглядела чернавую с ног до головы, и взгляд синих глаз нахмурился. Поди подумала, что я бродяжка, а не так ли это на самом деле… подумала Дарина.

– Я ищу крышу над головой, — Дара достала кошель с деньгами Яды. Она даже не пересчитывала монеты с того дня, как деньги попали в руки. — У вас есть…

– За кров надо платить, сударыня, — девка не дала договорить, уперла руки в боки. Соседи за столом стали коситься на Дарину.

Дара плотнее затянула платок, убирая выпавшую прядь. К щекам прилила руда, в горле стало пересыхать.

– Я знаю, — она негнущимися пальцами старалась развязать узелок на кошельке. — Сколько стоит комната?

– Десять медяков.

Узелок поддался, и на ладонь Дарины упала одна серебряная монета и пятнадцать медяков. Она сглотнула: денег не хватит и на два дня, а еще нужно утолить голод. Последний раз она ела кашу Любимы.

– Может быть, у вас есть свободная лавка?

– Есть, — так же пренебрежительно смотрела девица. Сколько она перевидала таких, как Дарина? И попробуй с каждого вытрясти плату — четыре медяка.

И все же дорого. Дара была готова просить ночлег в конюшне, но девица с противоположного края стола подала голос.

– Беляна, у вас вон, сундук под лестницей, — статная девка мотнула головой в сторону. Видно, что там было небольшое пространство, затянутое старой, но чистой тряпкой. — Пусти девку туда, всяко лучше, чем под окнами ночевать.

Беляна, видимо, так и звали работницу карчмы, поглядела в сторону, почесала затылок, прикидывая, стоит ли шкурка выделки.

– Два медяка или проваливай.

– Я возьму на три дня, — она протянула монеты. Пожалуй, трех дней хватит, чтобы понять, куда двигаться дальше, а пока нужен ночлег. — И кусок хлеба с квасом.

– Три медяка за еду, — Беляна посчитала Даринкины монеты и скрылась на кухне.

Дара облокотилась на стенку и вздохнула. Взгляд случайно упал на соседей по столу. Она совсем не поблагодарила ту бабу за то, что помогла найти кров.

– Господица, спасибо за вашу помощь.

– Ты слышала, Млада? — девица вовсе не услышала Дарину, в отличие от спутников. Один из них коснулся ее белоснежной руки. На тонких длинных пальцах были надеты перстни, вокруг запястья красовался медный браслет. — Тебя назвали господицей! — мужик с соломенными волосами засмеялся в куцую бороду.

Дарина стушевалась. Млада была богато одета, красива и статна. Если не господица, то кто же? Впрочем, вряд ли это имело дело. Дарина намеревалась выяснить путь в Ельник: хоть сплетню, враку или песнь. А где как не в большой карчме да шумной деревне искать путеводную нить?

– Господица, — Млада искривила черную, подведенную углем бровь, когда Дарина заговорила снова. — Я веду путь в Ельник, мой брат отошел в мир иной, и я ищу пла…

– Мне не интересна твоя жалостливая история, девка, — она шумно отпила пиво из кружки и отвернулась к спутникам. Мужики заржали, как кони. — Я только избавила улицы этой деревни от очередной бродяги.

– Черствая ты девка, Млада, — второй спутник, гладко выбритый, ухоженный и не менее привлекательный, покосился на бабу с едва заметной усмешкой.

Уши Даринки полыхнули огнем. Сердце прибавило ход. Как же так выходит? В Пестрянках пренебрегали, потому что была внучкой ведьмы с дурным глазом, а здесь что же?

– И мне нет дела до вашей жизни, уверяю вас, — девка сжала кулаки под столом, в горле разом пересохло, а все же голосу не дала дрогнуть. — Вижу, вы девка занятая, — Дарина оглядела мужиков с пустыми кружками, — потому не отниму много времени, почтенная господица. — Последнему слову она придала больше значения голосом, чем в прошлые. — Есть ли в Ясноборе плакальщики и где я могу их найти?

– Ух, остра на язык, — усатый мужик теперь во все глаза разглядывал Дарину.

– Трепись языком в другом месте, беспелюха, — Млада плюнула под ноги и отправилась прочь из карчмы, за ней тут же ринулся гладкобритый мужик, а вот усач остался, с блеском в глазах пялясь на Дарину.

– Если тебе станет неудобно на сундуке, можешь подняться ко мне. Моя дверь первая за поворотом, — он ткнул пальцем куда-то в сторону лестницы и пошел за Младой.

Дару передернуло от одной только мысли, что кто-то может согласиться на такую щедрость.

Когда Дарине принесли еду, ее била мелкая дрожь. Выходит, везде люди одинаковые. Никому нет дела до друг друга. А Любима? Нежные руки и приятный голос всплыли в памяти. Девка пуще прежнего разозлилась от этого. Да пропади пропадом эта Любима, всего лишь баба на пути. А вот была бы здесь Яда… уж она бы нашлась с ответом Младе, да таким едким, что волосы бы в комок скатались.

Беляна в залатанном, но чистом переднике принесла кусок хлеба с квасом. На ее лице больше не было омерзения, только усталость и любопытство к новому посетителю.

– А сколько стоит баня?

– Один медяк, — девка протерла со стола, смахнув крошки на пол. — Завтра с утра топить будем. Баня за конюшней.

Дара кивнула, быстро расправилась с едой и направилась в свой угол под лестницей. Карчма гудела еще с десяток лучин. Из-за тряпицы доносились обрывки фраз:

– А я говорю тебе, не к добру, что ноги с утра ноют, к дождю! — басил кто-то за кружкой пива.

– А слыхивала, что усатый дядька на торгах цены заламывает, а товар, что дерьмо лошадиное. Не ходи туда…

– У Захарии опять порося свистнули, вот баба невезучая.

– Слыхивал про мальчонку-то у Молчаны? Жаль, конечно, отрока…

Теплый свет долго проникал за задернутую тряпицу, тут и там слышались обрывки пересудов, а затем пришла темнота и тишина, вязкая и противная. Дарина привыкла к шуршанию в углах, похлюпываниям домового в печи и бабкиному сопению. Здесь же слышны лишь редкие всхрапы. Даже половицы не скрипели. От щемящей пустоты и давящего одиночества на глаза навернулись горькие слезы. Она стянула Любин платок и прижала к сердцу, где уже покоился Ядин желудь.

Утро выдалось громким и шумным. «Добрый солод» снова задышал жизнью. Хлопали двери, гутарили гости, хлопотали кухарки и разносчицы. Дарина встретила этот день с тяжелой головой и болью в спине. Только мысль о горячей бане бодрила дух. Намылившись мыльным корнем, Дара с остервенением била себя веником по спине, выбивая из себя тягостные мысли, а из поясницы — боль. Жар бани и влажный пар сняли коросты на щеках, а синяк на виске окрасился в едва заметный желтый цвет. Одно неприятно — залезать в грязные тряпки. Все старые сарафаны сгинули в огне, а денег на вещи нет. Ничего, пока дыр нет и ткань не сыпется, ходить можно, думала Дара.