Пламя Лангедока. Книга II Когда горит Безье

Ее голос прозвучал тихо, но зал замолчал.

— Я отдаю людей, которые верят, что их господа способны думать не только о собственных стенах. Я отдаю деревни, где крестьяне еще сеют хлеб, не зная, кто соберет урожай. Я отдаю детей, которые через месяц могут увидеть то, чего не должен видеть ни один ребенок. Не говорите мне о цене.

Раймунд смотрел на нее долго.

Затем спросил:

— Что вы предлагаете прежде всего?

— Послать новое посольство к Педро Арагонскому. Не просьбу о посредничестве — просьбу о войске. Созвать всех, кто способен привести хотя бы сотню копий. Укрепить переправы. Собрать зерно в защищенных городах. Увести скот с дорог. Не позволять армии кормиться за наш счет.

— Это будет выглядеть как подготовка к войне, — сказал епископ.

— Потому что война идет к нам.

— Мы можем спровоцировать легатов.

Эсклармонда резко ответила:

— Их уже не нужно провоцировать.

Наступило молчание.

Раймунд поднялся и подошел к окну.

С высоты дворца Тулуза казалась спокойной и богатой. Над крышами поднимались башни церквей. На реке медленно двигались лодки. За стенами зеленели поля.

— Я уже писал Педро, — сказал он.

— Напишите снова.

— Он не захочет выступать против крестоносцев.

— Тогда пусть выступит как защитник своих вассалов.

— Это игра словами.

— В дипломатии слова иногда дают время.

Граф обернулся.

— А у нас оно есть?

Эсклармонда не ответила сразу.

— Очень мало.

После совета люди расходились медленно.

Никто не хотел показывать страх, но он ощущался в каждом движении. Посланники переговаривались у дверей, избегая смотреть друг другу в глаза. Представитель Транкавеля потребовал свежих коней. Люди Комменжа спорили, следует ли возвращаться ночью. Епископ задержался у Раймунда, вероятно надеясь убедить его не принимать поспешных решений.

Эсклармонда вышла в галерею.

Там ее догнал граф.

— Вы сделали их еще более испуганными, — сказал он.

— Страх иногда полезнее самообмана.

— Испуганные люди не становятся союзниками.

— Нет. Но они начинают слушать.

Раймунд оперся ладонями о каменный парапет.

— Вы думаете, я не понимаю опасности?

— Я думаю, вы все еще надеетесь, что сможете заплатить за мир только собой.

Он резко повернулся.

— Я принес покаяние перед всеми. Меня раздели до рубахи. Меня били розгами у церкви. Я позволил унизить себя, чтобы уберечь эти земли.

— И этим вы спасли их?

Граф промолчал.

— Вы спасли время, — продолжила Эсклармонда. — Но теперь время заканчивается.

— Что еще я должен был сделать?

— Не знаю.

— Тогда не судите.

— Я не сужу вас.

— Все судят.

В его голосе впервые прозвучала не усталость, а боль.

— Рим считает меня покровителем убийц. Легаты — лжецом. Мои вассалы — слабым. Северяне — еретиком. Теперь вы говорите, что я недостаточно сделал для войны.

Эсклармонда смягчилась.

— Я говорю, что война не спрашивает, достаточно ли вы сделали.

Раймунд отвернулся.

Снизу доносилась музыка. На площади играли флейта и виола. Кто-то праздновал свадьбу.

— Иногда, — сказал граф, — мне кажется, что город смеется надо мной.

— Город не знает.

— Скоро узнает.

Поздно вечером прибыл гонец.

Его конь едва держался на ногах. Животное было покрыто пеной, одна подкова потеряна. Сам всадник, молодой человек в коротком плаще, не смог самостоятельно спешиться. Стража сняла его с седла и почти внесла во дворец.

Раймунд и Эсклармонда встретили его в малом зале.

Гонец опустился на одно колено, но тут же пошатнулся.

— Сядьте, — приказал граф.

Ему дали воду. Он пил жадно, проливая на одежду.

— Откуда вы?

— Из Вьенна, господин. Потом через Оранж. Я менял коней в монастырях.

— Говорите.

Гонец вытащил из-за пазухи свернутый пергамент.

— Армия начинает покидать Лион. Все отряды. Обозы идут медленно, но к ним присоединяются новые люди. Говорят, путь держат вдоль Роны.

— Сколько их?

— Никто не знает. Одни говорят двадцать тысяч. Другие — вдвое больше. Я видел дорогу после их прохода. Она была черна от людей.

Раймунд развернул письмо.

Печать принадлежала одному из его тайных осведомителей.

Он прочел быстро, затем медленнее.

— Что там? — спросила Эсклармонда.

Граф передал ей пергамент. Сообщение было коротким.

Крестоносцы выступили единым войском. Среди баронов нет согласия, но легаты удерживают их общей целью. Симон де Монфор занимается порядком движения и снабжением. Посланники Раймунда приняты, однако поход не остановлен.

Эсклармонда подняла глаза.

— Теперь вы верите мне?

— Я верил и раньше.

— Тогда почему ничего не решено?

Раймунд подошел к карте.

На столе лежали небольшие деревянные знаки, которыми отмечали города и войска. Он взял крест, обозначавший армию, и передвинул его к югу. Дерево тихо стукнуло о стол.

— Потому что, — сказал граф, — каждый из тех, кто сегодня сидел здесь, надеется купить собственное спасение чужой гибелью.

— А вы?

Раймунд долго смотрел на карту.

— Я надеялся купить чужое спасение собственным унижением.

— И что теперь?

За окном ударил колокол. Один раз. Потом второй... Наступала ночь.

— Теперь, — произнес Раймунд, — я начинаю понимать, что они не продают мир.

Эсклармонда подошла ближе.

— Тогда нужно готовиться.

— К чему?

Она посмотрела на деревянный крест.

— К тому, что первой погибнет не армия и не графство.

— А что?

— Надежда каждого договориться отдельно.

В ту же ночь над лагерем крестоносцев горели тысячи костров.

Рона несла их отражения на юг.

Издали огни походили на длинную, дрожащую цепь, протянутую через темную землю. У одного костра рыцари говорили о спасении. У другого делили будущую добычу. В шатре легата читали письма. Симон де Монфор изучал дороги. Священники исповедовали грешников. Воры крались между обозами. Мальчишки-оруженосцы спали, положив головы на седла.

Готье лежал под полотняным навесом и не мог уснуть.

Рядом тихо сопел Мартен. За тонкой стенкой шатра ходила привязанная лошадь. Где-то далеко пели псалом, но слова уже нельзя было разобрать.

Готье думал о дороге. О мальчике у ручья. О южанине, которого когда-то встретил на турнире. О словах отца. Он попытался представить первый город, который увидит перед собой армия. Стены. Башни. Закрытые ворота. Людей на зубцах.

И вдруг понял, что до этого дня представлял только тех, кто будет стоять снаружи.

Никогда — тех, кто окажется внутри.

Он закрыл глаза. На юге еще звонили колокола мирных городов.

На севере уже скрипели колеса осадных повозок.

Между ними оставалась дорога.

И с каждым рассветом она становилась короче.

Глава VI

Дороги войны

«Побеждает не тот, кто первым поднимает меч, а тот, кто заранее знает, где его придётся обнажить.»

Из хроники виконтов Каркассона.

Каркассон жил в тревожном ожидании.

После падения последних надежд на примирение дороги Лангедока наполнились гонцами. Каждый день к воротам прибывали всадники из Нарбонна, Безье, Фуа и Тулузы. Одни привозили слухи, другие — письма, третьи просили помощи. Но все говорили об одном.

Армия Креста собиралась.

Раймунд-Роже Транкавель молча выслушивал каждого.

Он стоял у высокого окна донжона, глядя на город, который пока ещё жил обычной жизнью. На рынке торговали вином и шерстью, кузнецы ковали подковы, дети бегали по площади. Казалось невозможным, что через несколько месяцев всё это может исчезнуть.

За его спиной стояли сенешаль Гильом, Эсклармонда и Раймон де Мирпуа.

На столе лежали десятки донесений.

Транкавель не притронулся ни к одному.

— Сколько знамен? — неожиданно спросил он.

Гильом пожал плечами.

— Одни говорят — пять тысяч рыцарей.

— Другие — семь.

— Есть и такие, кто клянётся, будто вся Франция уже идёт на юг.

Транкавель усмехнулся.

— Слухи растут быстрее армий.

Он посмотрел на Раймона.

— А ты что думаешь?

— Думаю, никто не знает правды.

— Верно.

Виконт медленно подошёл к карте Лангедока.

Положил ладонь на Лион.

— Здесь.

Именно отсюда они двинутся.

Потом палец скользнул вниз по течению Роны.

— Вьенн. Валанс. Авиньон. Безье. Каркассон.

— Все предполагают, что они пойдут этой дорогой, — сказал Гильом.

— Предполагают, — спокойно ответил Транкавель. — Но войну нельзя выигрывать предположениями.

Он повернулся к Раймону.

— Мне не нужны слухи.

Он сделал короткую паузу.

— Мне нужны дороги.

В комнате стало тихо.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил Раймон.

— Поезжай в Лион.

— Один?

— Возьми тех, кому доверяешь.

— С какой целью?

— Посчитать знамена. Выяснить количество обозов. Узнать, сколько пехоты. Сколько конницы. И самое главное…

Транкавель наклонился над картой.

— Определи маршрут.

Он посмотрел Раймону прямо в глаза.

— Пока они идут, у нас есть преимущество.

Когда придут — его уже не будет.

Эсклармонда вмешалась впервые:

— Если тебя узнают…

— Тогда обратно я уже не вернусь, — спокойно ответил Раймон.

Транкавель кивнул.

— Именно поэтому я посылаю тебя.

Не самого хитрого. Не самого опытного. А самого спокойного.

Потому что разведчик погибает не тогда, когда его замечают.

А тогда, когда он начинает бояться.

...

Через три дня Раймон, Арно и старый проводник Пейре уже смотрели на лагерь крестоносцев с невысокого холма неподалёку от Лиона.

Перед ними раскинулся настоящий город из полотна, дерева и стали.

Белые шатры тянулись до самого горизонта.

Над ними развевались сотни знамен.

Красные кресты.

Чёрные львы.

Золотые лилии.

Гербы герцогов, графов, аббатов и баронов.

По лагерю непрерывно двигались обозы.

Волы тащили тяжёлые повозки с зерном.

Мулы — бочки с вином.

Кузнецы работали прямо под открытым небом.

Священники обходили ряды рыцарей, благословляя оружие.

Раймон долго молчал.

— Теперь я понимаю, — сказал он наконец.

— Что? — спросил Арно.

— Это уже не поход.

Это государство в движении.

...

— Нам нужно только посчитать знамена, — тихо напомнил Пейре.

— Нет.

Раймон продолжал смотреть на центр лагеря.

— Я хочу узнать, куда они пойдут.

Он заметил небольшой штабной шатёр под знаменем одного из северных баронов. Стража возле него была необычно малочисленной.

— Там.

Арно проследил взгляд.

— Думаешь, штаб?

— Думаю, там лежит дорога на Лангедок.

...

Ночь полностью скрыла лагерь.

Трое южан оставили лошадей в роще.

— Если через час не вернусь, — сказал Раймон, — уходите.

— Мы пойдём с тобой, — ответил Арно.

— Нет. Если меня схватят, кто-то должен рассказать Транкавелю всё, что уже увидел.

Он исчез между палатками.

Лагерь жил своей жизнью. Часовые устали. Оруженосцы спорили. Кто-то пел. Кто-то уже спал.

Раймон без труда добрался до штабного шатра.

Внутри за столом работал писарь.

Через несколько мгновений его окликнули.

Тот вышел.

Раймон скользнул внутрь.

На столе лежала огромная карта.

На ней красными линиями были нанесены будущие переходы армии.

Лион. Вьенн. Валанс. Авиньон. Безье. Каркассон.

Отдельными знаками отмечались места ночных стоянок, переправы и склады продовольствия.

Это было гораздо ценнее любого пленника.

Раймон быстро свернул карту и спрятал её под плащ.

Именно в этот момент его взгляд задержался на серебряной печати.

Четырёхлепестковая лилия.

Через её стебель проходил старинный ключ.

Тот самый знак.

Тот же, что он видел на Роне.

— Значит…

Он не успел договорить.

Снаружи раздался голос:

— Где карта?

Раймон выскочил наружу.

Часовой сразу заметил свёрнутый пергамент.

— Держите его!

Через мгновение весь лагерь пришёл в движение.

Раймон бежал между палатками, сбивая верёвки и переворачивая котлы с углями. Несколько шатров рухнули, запутав преследователей.

Позади уже слышался топот десятков ног.

Впереди темнела высокая насыпь. За ней — река.

Он не остановился. С разбега прыгнул вниз. Ледяная вода Роны сомкнулась над головой.

С берега полетели стрелы.

Но течение уже уносило его прочь.

...

Под утро трое всадников вновь встретились в условленном месте.

Арно молча развернул карту.

Пейре долго рассматривал нанесённые красным линии.

Потом тихо произнёс:

— Господи…

Они знают каждый мост.

Каждый брод.

Каждый день пути.

Раймон осторожно свернул пергамент.

— Теперь знаем и мы.

Он посмотрел на юг.

Туда, где за сотни лье отсюда поднимались стены Каркассона.

— Виконт просил дороги.

Он получит не слухи.

Он получит войну такой, какой её задумали те, кто поведёт армию Креста.

Впервые за всё время после убийства Пьера де Кастельно Раймон почувствовал, что одержал настоящую победу. Он не остановил поход, но лишил противника самого опасного преимущества — неизвестности. Теперь защитники Лангедока могли готовиться не к слухам, а к реальному маршруту наступления. Именно с этого момента Раймон перестал быть просто рыцарем-расследователем и стал человеком, способным вести разведку на уровне военных людей своего времени.

Глава VII

Долина Роны

«И прошли они по земле, как огонь пожирающий, и ничего не осталось после них».

— Из хроники неизвестного монаха

К полудню Лион исчез за спиной войска.

Сначала за пеленой дорожной пыли скрылись городские стены, затем башни соборов, а последним пропал крест над базиликой, еще долго различимый над серым изгибом реки.

Готье несколько раз оглядывался, пока впереди ехавший сержант не прикрикнул на него:

— Смотри под ноги коню, де Бове! Или закончишь поход в первой же канаве.

Мартен засмеялся.

— Тогда тебе отпустят грехи за скорость.

Готье ничего не ответил.

Дорога вдоль Роны была широкой лишь на картах. В действительности она то прижималась к реке, то уходила между виноградниками, то сужалась у каменных выступов настолько, что две повозки не могли разъехаться.

Войско растянулось на многие лье.

Впереди двигались рыцарские отряды крупных сеньоров. За ними шли сержанты, лучники, пешие паломники и слуги. Дальше тянулись обозы: телеги с зерном, бочками вина, шатрами, оружием, кузнечными мехами и мешками овса. Замыкали колонну стада коров и овец, погоняемые мальчишками с длинными прутьями.

Никто не знал точного числа людей.

Говорили о двадцати тысячах.

Другие называли пятьдесят.

Проповедники уверяли, что войско невозможно сосчитать, как звезды на небе.

Готье видел лишь бесконечные спины, копья и красные кресты на плащах.

Двигались медленно.

Стоило одной телеге сломать колесо, как останавливались сотни людей. Начинались ругань, толкотня, драки. Рыцари съезжали с дороги и пускали коней через поля, ломая виноградные лозы. Пешие растекались между ними, стараясь не попасть под копыта.

В первый день это еще казалось беспорядком, который скоро исправят.

На третий стало ясно: беспорядок и есть настоящий порядок этого похода.

Утро начиналось с колокола походного алтаря. Священники служили мессу, войско становилось на колени, затем тысячи людей одновременно пытались выйти на одну дорогу.

К вечеру они проходили меньше, чем хороший всадник мог преодолеть за несколько часов.

— Так мы доберемся до еретиков к Рождеству, — ворчал Этьен де Клермон.

Он ехал рядом, сняв шлем и привязав его к седлу. Рыжая борода покрылась пылью и казалась серой.

— Войско большое, — ответил Рено. — Его нельзя вести быстрее.

— Можно, если половину оставить позади.

— Кого именно?

Этьен обвел рукой колонну.

— Начать можно с проповедников. Они едят не меньше рыцаря, а в бою годятся только для отпевания.

Рено перекрестился.

— Когда-нибудь твои слова погубят тебя.

— Надеюсь, не раньше, чем меч.

Дорога пошла вниз, к реке.

Перед ними открылась долина Роны.

На востоке темнели предгорья Альп. На западе поднимались холмы, покрытые дубами и виноградниками. Внизу блестела река — широкая, быстрая, с островками и песчаными косами.

По берегам стояли деревни.

Когда передовые отряды приближались к ним, колокола начинали звонить.

Поначалу Готье думал, что так приветствуют воинство Христово.

Но однажды заметил, как крестьяне поспешно загоняют скот во дворы, а женщины уводят детей в дома и запирают ставни.

Колокола били не в честь крестоносцев.

Они предупреждали об опасности.

Возле одной деревни колонна остановилась.

Впереди перевернулась телега с мукой. Мешки упали в грязь, вол сломал ногу и ревел, пытаясь подняться. Возчики спорили, кому принадлежит дорога. Пехотинцы тем временем разошлись по полям.

Готье увидел, как несколько человек перелезли через низкую каменную ограду и направились к крестьянскому дому.

— Куда они? — спросил он.

Мартен проследил за его взглядом.

— За едой.

— У нас есть обоз.

— Обоз далеко. А есть хочется сейчас.

Из дома выбежал старик. Он встал перед дверью, раскинув руки.

Один из пехотинцев оттолкнул его.

Старик упал.

Готье направил коня к дому.

— Эй!

Люди обернулись.

На их плащах были пришиты кресты из красной ткани.

Один держал курицу, другой вытаскивал из сарая мешок.

— Верните.

Высокий пехотинец усмехнулся:

— Мы служим Господу, сеньор. Господь должен кормить своих воинов.

— Это не ваше.

— А чье?

Он кивнул на старика.

— Его?

Крестьянин уже поднялся. Из разбитой губы текла кровь.

— Я отдал зерно вашему обозному, — сказал он. — Две меры. Больше у меня нет.

— Значит, спрятал остальное, — ответил пехотинец.

Готье спешился.

— Положи мешок.

Улыбка исчезла с лица мужчины.

— Я не твой человек.

— Но ты в войске.

— Как и ты.

Рядом появились еще несколько солдат.

Мартен тихо выругался и тоже спешился.

— Не стоит, Готье.

— Что не стоит?

— Начинать войну до встречи с врагом.

Высокий пехотинец бросил мешок на землю.

— Забирай, святой рыцарь. Посмотрим, долго ли ты проживешь, если будешь защищать каждого незнакомца на дороге.

Он выпустил курицу, плюнул Готье под ноги и ушел.

Остальные последовали за ним.

Старик поднял мешок.

— Благодарю, господин.

— Они не вернутся?

Крестьянин посмотрел на длинную колонну, заполнившую дорогу.

— Эти — может быть, нет.

Он вытер кровь рукавом.

— Придут другие.

Готье хотел что-то сказать, но не нашел слов.

Войско снова пришло в движение.

Он вскочил в седло и догнал свой отряд.

Мартен долго молчал.

— Ты поступил правильно, — произнес он наконец.

— Почему тогда говоришь так, словно я совершил глупость?

— Потому что правильные поступки на войне чаще всего и бывают глупыми.

К вечеру они разбили лагерь возле старого монастыря.

Монахам приказали открыть амбары и предоставить хлеб, сыр и вино. Настоятель попытался возразить, но после короткого разговора с представителем легата смирился.

Воины рубили деревья для костров, не спрашивая разрешения. Лошади вытаптывали посевы. Возле колодца началась драка между бургундцами и людьми графа Неверского. Один человек получил ножом в живот.

Его отнесли к походному лекарю.

Через час он умер.

Священник отпел его как участника святого похода.

Ночью Готье не спалось.

Он вышел из шатра и направился к реке.

Рона текла во тьме, отражая редкие звезды. На противоположном берегу не было костров, и потому он казался пустынным.

Но Готье знал, что за деревьями стоят дома.

Люди там слушают шум лагеря.

Ждут рассвета.

Молятся, чтобы войско ушло дальше.

У воды сидел тот самый старый рыцарь со шрамом, с которым Готье говорил перед выступлением из Лиона.

— Снова не спишь? — спросил старик.

— Вы тоже.

— В моем возрасте сон приходит лишь тогда, когда его не зовут.

Готье сел рядом.

Некоторое время они слушали реку.

— Сегодня наши люди ограбили крестьянина.

— Только одного?

— Я видел одного.

Старик кивнул.

— Значит, день был спокойным.

Готье посмотрел на него.

— Вас это не беспокоит?

— Беспокоит.

— Тогда почему вы говорите так?

— Потому что я видел армии.

Старик взял камень и бросил его в воду.

— Армия — это голодный зверь. Можно повесить ему на шею крест, но от этого у него не исчезнут зубы.

— Мы должны защищать христиан.

— Все так говорят перед походом.

— А потом?

— Потом заканчивается хлеб.

Старик поднялся.

— Запомни, де Бове: войско движется не туда, куда указывает знамя. Оно движется туда, где есть пища.

Он ушел к лагерю.

Готье остался у реки.

На следующее утро колонна снова потянулась на юг.

Солнце поднялось быстро. Пыль висела над дорогой густым облаком. Люди кашляли, лошади тяжело дышали. Воды не хватало, и у каждого ручья возникала давка.

На перекрестке стоял каменный крест.

Под ним ждали несколько жителей ближайшего города. Впереди находился священник с серебряным распятием. Рядом — двое горожан в дорогих плащах и мальчик, державший поднос с хлебом и солью.

Когда приблизились предводители похода, священник опустился на колени.

Город соглашался предоставить продовольствие и пропустить войско через свои земли.

Взамен просил защиты от грабежей.

Посланник легата принял хлеб.

Пообещал порядок.

Через два часа часть винных погребов была опустошена.

К вечеру на дороге лежали разбитые бочки, растоптанный виноград и человек в городском платье с проломленной головой.

Никто не знал, кто его убил.

Никто не стал выяснять.

Готье ехал мимо молча.

Рено заметил тело и перекрестился.

— Может быть, он оскорбил кого-то из воинов.

— А если нет?

Рено не ответил.

Этьен, ехавший впереди, обернулся:

— Не ищи справедливости там, где собрались десятки тысяч людей. Здесь можно найти только виновного, которого удобнее всего наказать.

— Значит, наказания не будет? — спросил Готье.

— За одного горожанина?

Этьен пожал плечами.

— Мы идем спасать целую землю.

В тот вечер войско достигло места, где долина становилась шире.

С высокого берега Готье увидел колонну почти целиком.

Она тянулась вдоль реки насколько хватало глаз. Копья блестели в лучах заходящего солнца. Красные кресты покрывали дорогу, словно капли крови.

На первый взгляд это было величественное зрелище.

Огромная сила, объединенная одной верой.

Но теперь Готье видел и другое.

Разграбленные поля.

Сломанные ограды.

Пустые амбары.

Крестьян, прятавшихся в лесах.

Мертвого горожанина у дороги.

Крестовый поход еще не дошел до земель еретиков.

Еще не была осаждена ни одна крепость.

Еще ни один южный город не отказался открыть ворота.

Но долина Роны уже знала, что значит движение святого войска.

Впереди, за поворотом реки, небо окрасилось багровым.

Готье долго смотрел на него.

Ему показалось, что это горит закат.

Позже он поймет: то было лишь первое отражение пожара, который войско несло с собой на юг.

Глава VIII

Через перевалы

«Сердце царя — в руке Господа, как потоки вод: куда захочет, Он направляет его».

— Книга Притчей Соломоновых, 21:1

Они покинули Фуа до рассвета.

Небо над восточными башнями едва посерело, когда ворота поднялись и небольшой отряд выехал на дорогу, ведущую вверх по долине Арьежа. Впереди двигались двое сержантов графа, знавших каждую тропу между Фуа и пиренейскими перевалами. За ними ехала Эсклармонда. Раймон де Мирпуа и Арно держались по обе стороны от нее. Еще шестеро вооруженных всадников замыкали шествие.

Никто не говорил.

Копыта глухо стучали по влажной земле. В низинах лежал туман, и казалось, будто дорога уходила не в горы, а в серое море, за которым уже не существовало ни Лангедока, ни войска северян, ни мертвого легата на берегу Роны.

Раймон знал, что это обман.

За их спинами оставалась страна, на которую двигалась армия, собранная от Лиона до Бургундии. Впереди был король, способный если не остановить поход, то хотя бы заставить Рим задуматься о цене войны.