Пламя Лангедока. Книга II. Когда горит Безье

— Предупреждение, — сказала она. — Если северяне перейдут Рону, война не остановится у границ Тулузы. Рано или поздно она коснется всех, кто владеет землей к югу от Луары.

Раймунд открыл сундук и достал большую печать.

Красный воск лежал рядом в небольшом сосуде.

— Вы думаете, Педро поверит?

— Он поверит не словам. Он поверит страху потерять свое.

Граф нагрел воск над свечой.

— Значит, надежда у нас все-таки есть.

— Есть.

— Последняя?

Эсклармонда посмотрела на его руки.

Они дрожали, когда он прижимал печать к воску.

— Последняя из тех, что еще не требуют крови.

К вечеру дворец пришел в движение.

Писцы готовили грамоты. Слуги укладывали в дорожные сундуки одежду, серебро для расходов и подарки арагонскому двору. В конюшне проверяли седла, меняли подковы, сушили подседельные попоны.

Арно нашел Эсклармонду в галерее.

Она стояла у каменного парапета и смотрела на город.

— Люди готовы, — сказал он. — Выедем до рассвета.

— Хорошо.

— Вы верите, что король поможет?

— Нет.

Арно удивился.

— Тогда зачем ехать?

— Потому что надежда не обязана быть правдой. Иногда она нужна лишь затем, чтобы человек сделал еще один шаг.

Внизу зажигали первые светильники.

Тулуза медленно погружалась в сумерки. Городские ворота закрывались. На стенах сменялась стража. В домах накрывали столы, наливали вино и благодарили Господа за мирный день.

На севере уже пришивали красные кресты.

На юге еще писали письма.

И между войной и Лангедоком оставалась только надежда на то, что один король решится сказать Риму: довольно.

Глава III

Путь на юг

«И услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть».

— Евангелие от Матфея, 24:6

Лион проснулся в темноте.

Над городом еще висела глубокая предрассветная синева, и только на востоке, за холмами, появилась едва различимая бледная полоса. Улицы оставались погружены в тень, но покоя в них уже не было. За закрытыми ставнями горели масляные светильники. В конюшнях били копытами встревоженные лошади. Из монастырских дворов доносились голоса, скрип ворот и сухой стук деревянных сундуков, которые слуги грузили на повозки.

Город готовился выпустить из себя армию.

У ворот Сен-Жюст теснились обозы. Тяжелые телеги, крытые промасленным полотном, стояли в несколько рядов. На одних лежали мешки с мукой и ячменем, на других были укреплены бочки с вином и солониной. Отдельные повозки везли связки копий, запасные щиты, дубовые брусья, мотки пеньковых канатов, кузнечные мехи и железные части осадных машин. Здесь же томились в клетях куры, блеяли привязанные к бортам козы, визжали поросята, предназначенные для походных кухонь.

Погонщики ругались, расталкивая сонных волов. Оруженосцы, еще не до конца проснувшиеся, бегали от конюшен к своим господам, неся шлемы, щиты и копья. Кто-то искал потерянную перчатку, кто-то спорил из-за места в колонне, кто-то уже успел опрокинуть корзину с хлебом и теперь собирал круглые темные караваи прямо из грязи.

Запахи смешивались в тяжелую, почти осязаемую массу: конский пот, навоз, дым мокрых дров, горячая каша, кожа, смазанная салом, вино, чеснок и шерсть промокших плащей.

Готье де Бове стоял во дворе дома каноника, где его отряд провел последнюю ночь перед выступлением, и наблюдал, как Мартен затягивает подпругу на его гнедом жеребце.

Юноша делал это уже в третий раз.

— Ты хочешь перетянуть его пополам? — спросил Готье.

Мартен выпрямился и поспешно убрал руки.

— Мне показалось, она ослабла, господин.

— Она не ослабла.

— Я проверял вчера вечером.

— И ночью?

Оруженосец смутился.

— Дважды.

Готье взял повод и провел ладонью по шее коня. Жеребец недовольно дернул ухом. Он чувствовал шум, тесноту, множество чужих животных и людей и потому был напряжен не меньше хозяина.

— В дороге ты быстро научишься отличать осторожность от страха, — сказал Готье.

— Я не боюсь.

— Хорошо. Значит, научишься еще быстрее.

Мартен опустил глаза, но уголки его губ дрогнули.

На юноше был короткий шерстяной кафтан, поверх которого он надел потертый кожаный жилет. За поясом висел нож, а на спине — круглый щит господина, обтянутый выкрашенной в красный цвет кожей. Собственная кольчуга Мартена пока состояла лишь из короткой рубахи, доходившей до бедер. На большее у его семьи не хватило средств.

Сам Готье уже облачился для дороги. Под длинной шерстяной коттой он носил стеганый гамбезон, а кольчугу и шлем велел погрузить на вьючную лошадь. В полном вооружении ехать целый день было бессмысленно: железо быстро натирало плечи, а солнце превращало кольчужную рубаху в раскаленную тяжесть.

На его груди, поверх темно-синего плаща, был нашит красный крест.

Готье поймал себя на том, что смотрит на него дольше обычного.

Когда он принимал крест в Бове, этот кусок ткани казался ему знаком ясности. Все сомнения должны были остаться позади. Человек либо шел служить Господу, либо оставался дома. Либо верил, либо отступал.

В Лионе все оказалось сложнее.

В соседнем дворе кто-то расхохотался. Послышался звон кувшина, упавшего на камни, и грубый голос прокричал:

— Оставь немного вина на дорогу, Гуго! Или хочешь победить ересь одним перегаром?

Ответом стал новый взрыв смеха.

Мартен посмотрел туда.

— Они всю ночь пили?

— Некоторые считают, что перед войной человек должен взять от жизни все, что может.

— А вы так не считаете?

Готье взглянул на него.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тот, кто заранее прощается с жизнью, уже наполовину проиграл.

С улицы донесся звук колокола.

Не торжественный праздничный звон и не погребальный набат. Короткие, мерные удары призывали людей к мессе перед выступлением.

Готье накинул плащ.

— Оставь лошадей Пьеру. Идем.

Церковь при аббатстве была переполнена.

Рыцари стояли тесно, плечом к плечу. Многие вошли прямо в дорожной одежде, с мечами на поясах и шпорами на сапогах. Передние ряды занимали бароны и епископы. За ними теснились оруженосцы, сержанты, лучники, ремесленники и паломники. Тем, кому не хватило места, пришлось остаться во дворе и слушать службу через открытые двери.

Под каменными сводами дрожал свет сотен свечей.

У алтаря стоял Арно Амори.

На нем не было ни богатой митры, ни расшитого золотом облачения. Белая цистерцианская ряса подчеркивала худобу его фигуры. Легат казался почти неподвижным, словно был высечен из того же светлого камня, что и колонны храма.

Священники запели «Kyrie eleison».

Голоса поднялись к сводам, слились и вернулись вниз гулким эхом. Шорох одежды и звон оружия постепенно стихли. Даже лошади во дворе будто почувствовали торжественность минуты и перестали ржать.

Готье опустился на колени.

Каменные плиты были холодными.

Он повторял слова молитвы вместе со всеми, но мысли его упрямо возвращались к отцу.

К последнему разговору в Бове.

К старому человеку, который стоял у окна родового дома, глядя, как слуги привязывают дорожные мешки к седлам.

«Не позволяй никому убедить тебя, будто Господу приятна чужая смерть».

Тогда Готье решил, что отец говорит из страха. Старики всегда страшатся войн, даже если сами провели молодость в седле. Теперь же эти слова вспоминались слишком часто.

После чтения Евангелия Арно Амори поднялся на ступень алтаря.

Он не повысил голоса, однако каждое его слово было слышно до самых дверей.

— Вы покидаете сегодня этот город не ради славы человеческой. Не ради земель, серебра или мести. Тот, кто носит крест и думает о добыче, уже осквернил его в своем сердце.

Несколько рыцарей невольно опустили глаза.

Готье заметил это.

— Вы идете, — продолжал легат, — чтобы вернуть заблудших в лоно Церкви и сокрушить упорство тех, кто сознательно отверг истину. Милосердие должно предшествовать мечу. Но милосердие без силы становится лишь слабостью, которой зло пользуется без страха.

Он сделал паузу.

Готье услышал, как где-то в глубине церкви кашлянул человек.

— Помните также: послушание ценнее отваги. Войско, в котором каждый ищет собственной чести, обречено. Ибо гордыня разделяет даже тех, кто носит один крест.

Эти слова явно предназначались не простым воинам.

Впереди, среди баронов, кто-то едва заметно повернул голову к соседу.

После мессы епископы прошли вдоль рядов, окропляя людей святой водой. Рыцари склоняли головы, крестились и касались рукоятей мечей. Некоторые вытаскивали клинки из ножен на ладонь, чтобы капли упали на сталь. Старый обычай, не одобряемый священниками, но слишком привычный, чтобы его запрещать перед походом.

Во дворе каждый получил ломоть хлеба и глоток вина.

Готье отдал свою чашу Мартену.

— Вам не нужно? — удивился тот.

— Выпей. Ты бледный.

— Я не боюсь.

— Я этого и не сказал.

У ворот уже строилась колонна.

Первым должны были выйти церковные хоругви и отряды, назначенные охранять легатов. За ними двигались дружины крупнейших сеньоров. Каждому было определено свое место, однако порядок начал рушиться почти сразу.

Люди графа Неверского требовали пропустить их вперед. Бургундские рыцари отказывались уступать дорогу обозу одного из епископов. Несколько фламандских сержантов сцепились с погонщиками из Шампани из-за телеги, застрявшей поперек улицы.

Посреди этого шума появился Симон де Монфор.

Он ехал на темном коне, без шлема, в простой кольчужной рубахе, поверх которой был надет белый сюрко с красным львом. На щите у его седла повторялся тот же знак. Монфор не кричал и не размахивал руками. Он подозвал двух рыцарей, указал на повозку, затем на боковую улицу. Через несколько минут затор начал рассасываться.

— Он командует так, словно его уже назначили предводителем, — произнес Этьен де Монтрей, подъезжая к Готье.

На Этьене был новый зеленый плащ с меховой оторочкой, совершенно неподходящий для пыльной дороги. Его шлем висел у седла, а длинные светлые волосы были перехвачены кожаным ремешком.

— Пока он всего лишь наводит порядок, — ответил Готье.

— Порядок — первый шаг к власти.

— А второй?

— Сделать так, чтобы все забыли, как обходились без тебя.

Этьен улыбнулся, но взгляд его оставался серьезным.

Ворота наконец распахнулись полностью.

За стенами раздался гул толпы.

Жители Лиона заполнили дорогу и склоны вокруг нее. Купцы, ремесленники, женщины с детьми, монахи, нищие. Кто-то пришел благословить родных, кто-то — посмотреть на баронов, чьи имена слышал с детства, а кто-то надеялся заработать на последней продаже хлеба, вина или дешевых оберегов.

Когда из ворот показались первые хоругви, люди опустились на колени.

Запели женщины.

Несколько голосов подхватили старый гимн паломников. Слова тонули в скрипе колес, звоне упряжи и перестуке тысяч копыт, но мелодия упрямо держалась над дорогой.

Армия выступила.

Готье оглянулся на город, когда его отряд поднялся на первый холм.

Лион лежал внизу, сжатый между реками и каменными стенами. Утренний свет зажигал черепичные крыши. Над базиликами поднимались тонкие струи дыма. Ворота все еще извергали людей, коней и повозки, и казалось невероятным, что все это множество прежде помещалось внутри города.

Этьен тоже посмотрел назад.

— Красиво.

— Что именно?

— То, как начинается история.

Готье перевел взгляд на дорогу.

— История редко бывает красивой для тех, кто находится внутри нее.

— Ты становишься мрачным.

— А ты слишком весел.

— Кто-то из нас должен уравновешивать другого.

Первые часы люди двигались бодро.

Дорога шла на юг вдоль Роны, то приближаясь к реке, то скрываясь между холмами. После тесных улиц Лиона простор казался почти праздничным. Над полями стоял запах влажной земли. Виноградные лозы уже покрылись молодой зеленью. На склонах белели цветущие деревья. С реки тянуло прохладой, и ветер раздувал плащи всадников.

Крестьяне бросали работу и выходили к обочине.

Некоторые приносили кувшины воды. Женщины протягивали рыцарям яйца, хлеб и головки сыра, надеясь получить благословение или хотя бы монету. Дети бежали за колонной, пока матери не хватали их за плечи и не возвращали домой.

Но праздничное настроение быстро рассеялось.

Когда передовые отряды уже ушли далеко вперед, последние повозки лишь покидали окрестности Лиона. Пыль поднялась такой плотной стеной, что люди глотали ее вместе с воздухом. Лошади начали храпеть и мотать головами. Колеса то и дело попадали в глубокие колеи. Один воз опрокинулся, рассыпав по дороге мешки с овсом. На узком участке столкнулись две телеги, и спор между погонщиками едва не закончился дракой.

К полудню Готье уже не видел ни церковных знамен, ни крупных баронов.

Перед ним тянулись спины всадников, за ним — новые спины, копья и клубы пыли. Армия, казавшаяся издалека торжественным целым, вблизи распадалась на сотни отдельных отрядов, каждый из которых думал прежде всего о собственной воде, собственном корме и собственном месте на дороге.

Мартен подъехал ближе.

— Господин, Пьер говорит, что вьючная кобыла начала хромать.

— На какую ногу?

— На левую переднюю.

— Остановитесь у следующего ручья. Пусть снимет подкову и проверит копыто.

— Но мы отстанем.

— Лучше отстать на час, чем потерять лошадь.

Юноша кивнул и уехал назад. Этьен проводил его взглядом.

— Хороший мальчик.

— Он думает, что идет на турнир.

— Большинство здесь думает то же самое.

— А ты?

Этьен поправил перчатку.

— Я думаю, что через сорок дней вернусь домой с отпущенными грехами и несколькими историями, которыми можно будет мучить гостей за ужином.

— Ты уверен, что поход продлится сорок дней?

— Такова служба вассала.

— Крестоносец — не обычный вассал.

— Но и у крестоносца есть земли, жена, долги и урожай, который без него разворуют управляющие.

Готье взглянул на друга.

— Ты собираешься уйти через сорок дней, даже если война не закончится?

— Я собираюсь исполнить обет.

— Это не одно и то же.

Этьен усмехнулся.

— Уже говоришь как монах.

— Нет. Монахи уверены в ответах. Я только задаю вопросы.

Они остановились на привал у небольшой деревни.

Во дворе местной церкви установили походный алтарь. Пока священники читали короткую молитву, слуги раздавали людям хлеб, сушеную рыбу, сыр и луковицы. Знатные рыцари ели отдельно. На расстеленных плащах появились холодные каплуны, копченое мясо, орехи и кувшины вина.

Готье сел в тени старого каштана. Мартен принес ему деревянную миску с густой похлебкой из чечевицы и сала.

— Откуда это?

— У людей графа Сен-Поля остался котел.

— Остался?

— Повар сказал, что лучше отдать, чем снова греть вечером.

Готье попробовал похлебку. Она была пересолена, но после нескольких часов в пыли показалась превосходной.

Рядом расположились трое незнакомых рыцарей. Один носил на сюрко герб Артуа, двое были бургундцами. Они говорили громко, не считая нужным скрывать разговор.

— Мой кузен был в Тулузе, — сказал артуазец. — Говорит, там дома знатных горожан лучше, чем замки у нас на севере.

— Каменные?

— С садами, галереями, фонтанами. И женщины ходят с открытыми лицами, будто все они королевы.

Один из бургундцев рассмеялся.

— Значит, ересь не лишила их вкуса.

— Ересь редко лишает людей богатства. Скорее наоборот.

— Церковь обещала, что земли еретиков перейдут тем, кто их возьмет?

— Церковь обещала отпущение грехов.

— Я спрашиваю о землях.

Артуазец отпил вина.

— Если хозяин замка окажется еретиком и лишится владений, кто-то ведь должен будет управлять ими во славу Господа.

Они засмеялись.

Готье положил ложку.

— Вам не нравится похлебка? — спросил Мартен.

— Похлебка ни при чем.

Он поднялся и отошел к ручью.

Вода была холодной и прозрачной. Готье умыл лицо, смывая пыль с бровей и губ. На противоположном берегу мальчишка-пастух наблюдал за рыцарями. Рядом с ним стояли две тощие овцы.

— Ты видел когда-нибудь столько людей? — спросил Готье.

Мальчик покачал головой.

— Куда вы идете?

— На юг.

— Зачем?

Готье хотел ответить привычными словами: защищать Церковь, искоренять ересь, служить Господу.

Но внезапно понял, что не хочет произносить их перед этим ребенком.

— Так велено, — сказал он.

Мальчик нахмурился.

— Кем?

Готье усмехнулся.

— Очень многими людьми.

После полудня дорога поднялась выше.

Рона осталась внизу, широкая, зеленовато-серая, покрытая бликами. На другом берегу виднелись поля и небольшие укрепленные селения. Почти у каждого возвышалась каменная башня. Некоторые замки были лишь грубыми донжонами за деревянным частоколом, другие уже имели стены, зубцы и угловые башни.

Владельцы этих земель встречали армию по-разному.

Один сеньор выехал навстречу с сыновьями и преподнес легатам двадцать быков и десять бочек вина. Другой запер ворота замка и наблюдал за колонной со стены, не выказывая ни враждебности, ни радости. Третий прислал священника с письмом, в котором заверял в верности Церкви, но ссылался на болезнь и не являлся лично.

— Разумный человек, — заметил Этьен. — И армию накормил бы, и в поход не пошел бы.

— Он не накормил армию.

— Потому и разумный.

Ближе к вечеру поднялся ветер.

Пыль стала еще гуще. Солнце висело низко над холмами, красное, словно раскаленный щит. Люди устали. Песни смолкли. Даже разговоры стали редкими. Слышались только скрип, звон железа и хриплые окрики десятников.

Лагерь решили разбить на широкой равнине у реки.

Место выбрал Симон де Монфор.

Он прибыл туда раньше основной колонны и вместе с несколькими рыцарями объехал берег. Почва была сухой, поблизости имелись вода и лес, а невысокий холм позволял наблюдать за дорогой.

Когда подошли первые отряды, люди Монфора уже размечали лагерь.

Знаменосцы устанавливали штандарты, обозначая участки баронов. Обозы направляли к внешнему краю, лошадей — ближе к реке, но ниже по течению от места, где брали воду для людей. Для легатов и епископов разбивали шатры на возвышении. Рядом ставили походную часовню.

Несмотря на распоряжения, началась обычная неразбериха.

Люди герцога Бургундского заняли место, отведенное графу Неверскому. Пехотинцы одного из епископов поставили котлы там, где должны были пройти повозки. Стадо быков сорвалось с привязи и едва не смяло палатки шампанцев.

Готье велел своим людям расположиться у рощи.

Слуги забили деревянные колья и растянули веревки. Шатер рыцаря состоял из плотного полотна, сшитого из нескольких полос. Внутри на землю бросили войлок, поставили складной табурет, сундук и небольшой деревянный крест. Простые воины устраивались под навесами или прямо под открытым небом, завернувшись в плащи.

Мартен принес кольчугу и принялся очищать ее от пыли пучком сухой травы.

— Оставь, — сказал Готье. — Утром снова будет такой же.

— Но ржавчина...

— Тогда смажь жиром и убери в мешок.

Рядом Пьер осматривал хромавшую кобылу.

— Камень попал под подкову, — сообщил он. — Копыто цело.

— Она сможет идти завтра?

— Если не гнать.

— Мы и сегодня не гнали.

Пьер посмотрел на бесконечный лагерь и хмыкнул.

— Это войско не сможет гнать, даже если за ним будет сам дьявол.

Между рядами палаток уже разгорались костры.

На вертелах жарили мясо. В котлах варили капусту, бобы, репу и просо. Кто-то купил у местных крестьян свежую рыбу и запекал ее в глине. Запах пищи привлекал собак, следовавших за армией от самого Лиона. Их отгоняли палками, но они возвращались.

С наступлением темноты лагерь превратился в отдельный город.

Тысячи огней тянулись вдоль реки. Между ними ходили люди с факелами. Звенели молотки походных кузнецов. Священники исповедовали тех, кто не успел сделать этого в Лионе. Менестрели уже нашли слушателей и пели о Карле Великом, Роланде и войнах с неверными.

У одного из костров собрались рыцари из разных земель.

Готье сел рядом с Этьеном. Мартен принес им хлеб, кусок жареной свинины и разбавленное водой вино.

Разговор начался с лошадей, затем перешел к дорогам, а вскоре — к цели похода.

Пожилой рыцарь в потертой кольчуге, назвавшийся Робером де Куси, спросил:

— Кто из вас видел катара?

Ему не ответили.

Молодой бургундец пожал плечами.

— Для этого есть епископы.

— Епископы видели?

— Они знают ересь.

— Я спросил, видели ли они еретиков.

— Какая разница?

Робер протянул руки к огню.

На двух пальцах у него не хватало верхних фаланг.

— Разница всегда есть, когда собираешься убивать человека.

— Мы идем не убивать, — сказал Этьен. — Мы идем заставить их вернуться к истинной вере.

— И если не вернутся?

— Тогда сами выберут судьбу.

Старый рыцарь посмотрел на него.

— Никогда не замечал, как легко мы называем чужую смерть чужим выбором?

Этьен нахмурился.

— Вы сомневаетесь в походе?

— Я сомневаюсь во всем, что требует от человека перестать думать.

Несколько рыцарей недовольно переглянулись.

Молодой священник, сидевший неподалеку, вмешался:

— Сомнение опасно, мессир. Через него враг входит в душу.

Робер улыбнулся.

— А через уверенность иногда входит гордыня, отец.

— Вы ставите собственный разум выше решения Церкви?

— Нет. Я лишь стараюсь понять, что именно мне приказывают делать.

Священник покраснел.

— Вам приказывают защищать веру.

— От кого?

— От тех, кто ее извращает.

— Их имена вы знаете?

Ответа не последовало.

Готье смотрел на огонь.

Пламя пожирало сухую ветку, пока та не переломилась с коротким треском.

— Я видел одного южанина, — сказал он.

Все повернулись к нему.

— Еретика? — спросил бургундец.

— Нет. Рыцаря.

— Где?

— На турнире.

— И что?

Готье помолчал.

— Он сражался честно.

— Честность не делает человека правоверным.

— Я этого не говорил.

— Тогда к чему ты ведешь?

Готье поднял глаза.

— К тому, что люди на юге могут оказаться людьми.

Наступила тишина.

Этьен тихо рассмеялся, пытаясь разрядить напряжение.

— Удивительное открытие. Надо немедленно сообщить легату.

Кто-то улыбнулся, разговор ушел в сторону, но Робер де Куси еще некоторое время смотрел на Готье, словно запоминая его лицо.

Поздно вечером в лагере зазвонил колокол.

Люди, еще не уснувшие, направились к походной часовне. На возвышении между факелами был установлен простой алтарь. За ним стояли священники. Белые рясы цистерцианцев казались почти светящимися в темноте.

Арно Амори прочел вечернюю молитву.

Потом несколько тысяч голосов начали «Salve Regina».

Пение поднималось над кострами, рекой и темными холмами. Оно было величественным и печальным. Даже те, кто не знал всех слов, повторяли мелодию.

Готье стоял рядом с Мартеном.

Юноша пел тихо, почти шепотом.

В этот момент армия снова казалась единой.

Не сборищем баронов, алчных младших сыновей, паломников, наемников и крестьян, а одним народом, объединенным верой.

Готье хотел удержать это ощущение.

Но неподалеку двое пьяных сержантов уже дрались из-за украденного кувшина.

Один ударил другого ножнами меча. Тот упал в грязь. Их растащили прежде, чем пролилась кровь, однако песнопение на мгновение заглушили проклятия.

Утром нашли тело обозного слуги.

Он лежал у реки лицом вниз. Кошель исчез, сапоги сняли.

Готье видел, как двое людей перенесли мертвеца на плащ и понесли к священнику.

Никто не остановил выступление.

Армия снова потянулась на юг.

В тот же день далеко впереди легаты принимали посланника Раймунда VI.

Граф Тулузский вновь заверял в покорности Церкви. Он напоминал о принесенном покаянии, обещал преследовать явных еретиков и просил не вводить войско в его владения.

Письмо читали в шатре Арно Амори.

Присутствовали несколько епископов, граф Неверский и Симон де Монфор.

Посланник, пожилой каноник из Тулузы, стоял у входа. Его дорожный плащ был покрыт пылью, а лицо осунулось от усталости.

Когда чтение закончилось, легат сложил пергамент.

— Ваш господин говорит о покорности, — произнес он. — Но слишком долго его земли служили убежищем для ереси.

Каноник поклонился.

— Граф выполнил требования Святого престола.

— Он выполнил те из них, которые позволили ему снять отлучение.

— Разве Церковь сомневается в искренности его покаяния?