Пламя Лангедока. Книга II Когда горит Безье

— Оставь немного вина на дорогу, Гуго! Или хочешь победить ересь одним перегаром?

Ответом стал новый взрыв смеха.

Мартен посмотрел туда.

— Они всю ночь пили?

— Некоторые считают, что перед войной человек должен взять от жизни все, что может.

— А вы так не считаете?

Готье взглянул на него.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тот, кто заранее прощается с жизнью, уже наполовину проиграл.

С улицы донесся звук колокола.

Не торжественный праздничный звон и не погребальный набат. Короткие, мерные удары призывали людей к мессе перед выступлением.

Готье накинул плащ.

— Оставь лошадей Пьеру. Идем.

Церковь при аббатстве была переполнена.

Рыцари стояли тесно, плечом к плечу. Многие вошли прямо в дорожной одежде, с мечами на поясах и шпорами на сапогах. Передние ряды занимали бароны и епископы. За ними теснились оруженосцы, сержанты, лучники, ремесленники и паломники. Тем, кому не хватило места, пришлось остаться во дворе и слушать службу через открытые двери.

Под каменными сводами дрожал свет сотен свечей.

У алтаря стоял Арно Амори.

На нем не было ни богатой митры, ни расшитого золотом облачения. Белая цистерцианская ряса подчеркивала худобу его фигуры. Легат казался почти неподвижным, словно был высечен из того же светлого камня, что и колонны храма.

Священники запели «Kyrie eleison».

Голоса поднялись к сводам, слились и вернулись вниз гулким эхом. Шорох одежды и звон оружия постепенно стихли. Даже лошади во дворе будто почувствовали торжественность минуты и перестали ржать.

Готье опустился на колени.

Каменные плиты были холодными.

Он повторял слова молитвы вместе со всеми, но мысли его упрямо возвращались к отцу.

К последнему разговору в Бове.

К старому человеку, который стоял у окна родового дома, глядя, как слуги привязывают дорожные мешки к седлам.

«Не позволяй никому убедить тебя, будто Господу приятна чужая смерть».

Тогда Готье решил, что отец говорит из страха. Старики всегда страшатся войн, даже если сами провели молодость в седле. Теперь же эти слова вспоминались слишком часто.

После чтения Евангелия Арно Амори поднялся на ступень алтаря.

Он не повысил голоса, однако каждое его слово было слышно до самых дверей.

— Вы покидаете сегодня этот город не ради славы человеческой. Не ради земель, серебра или мести. Тот, кто носит крест и думает о добыче, уже осквернил его в своем сердце.

Несколько рыцарей невольно опустили глаза.

Готье заметил это.

— Вы идете, — продолжал легат, — чтобы вернуть заблудших в лоно Церкви и сокрушить упорство тех, кто сознательно отверг истину. Милосердие должно предшествовать мечу. Но милосердие без силы становится лишь слабостью, которой зло пользуется без страха.

Он сделал паузу.

Готье услышал, как где-то в глубине церкви кашлянул человек.

— Помните также: послушание ценнее отваги. Войско, в котором каждый ищет собственной чести, обречено. Ибо гордыня разделяет даже тех, кто носит один крест.

Эти слова явно предназначались не простым воинам.

Впереди, среди баронов, кто-то едва заметно повернул голову к соседу.

После мессы епископы прошли вдоль рядов, окропляя людей святой водой. Рыцари склоняли головы, крестились и касались рукоятей мечей. Некоторые вытаскивали клинки из ножен на ладонь, чтобы капли упали на сталь. Старый обычай, не одобряемый священниками, но слишком привычный, чтобы его запрещать перед походом.

Во дворе каждый получил ломоть хлеба и глоток вина.

Готье отдал свою чашу Мартену.

— Вам не нужно? — удивился тот.

— Выпей. Ты бледный.

— Я не боюсь.

— Я этого и не сказал.

У ворот уже строилась колонна.

Первым должны были выйти церковные хоругви и отряды, назначенные охранять легатов. За ними двигались дружины крупнейших сеньоров. Каждому было определено свое место, однако порядок начал рушиться почти сразу.

Люди графа Неверского требовали пропустить их вперед. Бургундские рыцари отказывались уступать дорогу обозу одного из епископов. Несколько фламандских сержантов сцепились с погонщиками из Шампани из-за телеги, застрявшей поперек улицы.

Посреди этого шума появился Симон де Монфор.

Он ехал на темном коне, без шлема, в простой кольчужной рубахе, поверх которой был надет белый сюрко с красным львом. На щите у его седла повторялся тот же знак. Монфор не кричал и не размахивал руками. Он подозвал двух рыцарей, указал на повозку, затем на боковую улицу. Через несколько минут затор начал рассасываться.

— Он командует так, словно его уже назначили предводителем, — произнес Этьен де Монтрей, подъезжая к Готье.

На Этьене был новый зеленый плащ с меховой оторочкой, совершенно неподходящий для пыльной дороги. Его шлем висел у седла, а длинные светлые волосы были перехвачены кожаным ремешком.

— Пока он всего лишь наводит порядок, — ответил Готье.

— Порядок — первый шаг к власти.

— А второй?

— Сделать так, чтобы все забыли, как обходились без тебя.

Этьен улыбнулся, но взгляд его оставался серьезным.

Ворота наконец распахнулись полностью.

За стенами раздался гул толпы.

Жители Лиона заполнили дорогу и склоны вокруг нее. Купцы, ремесленники, женщины с детьми, монахи, нищие. Кто-то пришел благословить родных, кто-то — посмотреть на баронов, чьи имена слышал с детства, а кто-то надеялся заработать на последней продаже хлеба, вина или дешевых оберегов.

Когда из ворот показались первые хоругви, люди опустились на колени.

Запели женщины.

Несколько голосов подхватили старый гимн паломников. Слова тонули в скрипе колес, звоне упряжи и перестуке тысяч копыт, но мелодия упрямо держалась над дорогой.

Армия выступила.

Готье оглянулся на город, когда его отряд поднялся на первый холм.

Лион лежал внизу, сжатый между реками и каменными стенами. Утренний свет зажигал черепичные крыши. Над базиликами поднимались тонкие струи дыма. Ворота все еще извергали людей, коней и повозки, и казалось невероятным, что все это множество прежде помещалось внутри города.

Этьен тоже посмотрел назад.

— Красиво.

— Что именно?

— То, как начинается история.

Готье перевел взгляд на дорогу.

— История редко бывает красивой для тех, кто находится внутри нее.

— Ты становишься мрачным.

— А ты слишком весел.

— Кто-то из нас должен уравновешивать другого.

Первые часы люди двигались бодро.

Дорога шла на юг вдоль Роны, то приближаясь к реке, то скрываясь между холмами. После тесных улиц Лиона простор казался почти праздничным. Над полями стоял запах влажной земли. Виноградные лозы уже покрылись молодой зеленью. На склонах белели цветущие деревья. С реки тянуло прохладой, и ветер раздувал плащи всадников.

Крестьяне бросали работу и выходили к обочине.

Некоторые приносили кувшины воды. Женщины протягивали рыцарям яйца, хлеб и головки сыра, надеясь получить благословение или хотя бы монету. Дети бежали за колонной, пока матери не хватали их за плечи и не возвращали домой.

Но праздничное настроение быстро рассеялось.

Когда передовые отряды уже ушли далеко вперед, последние повозки лишь покидали окрестности Лиона. Пыль поднялась такой плотной стеной, что люди глотали ее вместе с воздухом. Лошади начали храпеть и мотать головами. Колеса то и дело попадали в глубокие колеи. Один воз опрокинулся, рассыпав по дороге мешки с овсом. На узком участке столкнулись две телеги, и спор между погонщиками едва не закончился дракой.

К полудню Готье уже не видел ни церковных знамен, ни крупных баронов.

Перед ним тянулись спины всадников, за ним — новые спины, копья и клубы пыли. Армия, казавшаяся издалека торжественным целым, вблизи распадалась на сотни отдельных отрядов, каждый из которых думал прежде всего о собственной воде, собственном корме и собственном месте на дороге.

Мартен подъехал ближе.

— Господин, Пьер говорит, что вьючная кобыла начала хромать.

— На какую ногу?

— На левую переднюю.

— Остановитесь у следующего ручья. Пусть снимет подкову и проверит копыто.

— Но мы отстанем.

— Лучше отстать на час, чем потерять лошадь.

Юноша кивнул и уехал назад. Этьен проводил его взглядом.

— Хороший мальчик.

— Он думает, что идет на турнир.

— Большинство здесь думает то же самое.

— А ты?

Этьен поправил перчатку.

— Я думаю, что через сорок дней вернусь домой с отпущенными грехами и несколькими историями, которыми можно будет мучить гостей за ужином.

— Ты уверен, что поход продлится сорок дней?

— Такова служба вассала.

— Крестоносец — не обычный вассал.

— Но и у крестоносца есть земли, жена, долги и урожай, который без него разворуют управляющие.

Готье взглянул на друга.

— Ты собираешься уйти через сорок дней, даже если война не закончится?

— Я собираюсь исполнить обет.

— Это не одно и то же.

Этьен усмехнулся.

— Уже говоришь как монах.

— Нет. Монахи уверены в ответах. Я только задаю вопросы.

Они остановились на привал у небольшой деревни.

Во дворе местной церкви установили походный алтарь. Пока священники читали короткую молитву, слуги раздавали людям хлеб, сушеную рыбу, сыр и луковицы. Знатные рыцари ели отдельно. На расстеленных плащах появились холодные каплуны, копченое мясо, орехи и кувшины вина.

Готье сел в тени старого каштана. Мартен принес ему деревянную миску с густой похлебкой из чечевицы и сала.

— Откуда это?

— У людей графа Сен-Поля остался котел.

— Остался?

— Повар сказал, что лучше отдать, чем снова греть вечером.

Готье попробовал похлебку. Она была пересолена, но после нескольких часов в пыли показалась превосходной.

Рядом расположились трое незнакомых рыцарей. Один носил на сюрко герб Артуа, двое были бургундцами. Они говорили громко, не считая нужным скрывать разговор.

— Мой кузен был в Тулузе, — сказал артуазец. — Говорит, там дома знатных горожан лучше, чем замки у нас на севере.

— Каменные?

— С садами, галереями, фонтанами. И женщины ходят с открытыми лицами, будто все они королевы.

Один из бургундцев рассмеялся.

— Значит, ересь не лишила их вкуса.

— Ересь редко лишает людей богатства. Скорее наоборот.

— Церковь обещала, что земли еретиков перейдут тем, кто их возьмет?

— Церковь обещала отпущение грехов.

— Я спрашиваю о землях.

Артуазец отпил вина.

— Если хозяин замка окажется еретиком и лишится владений, кто-то ведь должен будет управлять ими во славу Господа.

Они засмеялись.

Готье положил ложку.

— Вам не нравится похлебка? — спросил Мартен.

— Похлебка ни при чем.

Он поднялся и отошел к ручью.

Вода была холодной и прозрачной. Готье умыл лицо, смывая пыль с бровей и губ. На противоположном берегу мальчишка-пастух наблюдал за рыцарями. Рядом с ним стояли две тощие овцы.

— Ты видел когда-нибудь столько людей? — спросил Готье.

Мальчик покачал головой.

— Куда вы идете?

— На юг.

— Зачем?

Готье хотел ответить привычными словами: защищать Церковь, искоренять ересь, служить Господу.

Но внезапно понял, что не хочет произносить их перед этим ребенком.

— Так велено, — сказал он.

Мальчик нахмурился.

— Кем?

Готье усмехнулся.

— Очень многими людьми.

После полудня дорога поднялась выше.

Рона осталась внизу, широкая, зеленовато-серая, покрытая бликами. На другом берегу виднелись поля и небольшие укрепленные селения. Почти у каждого возвышалась каменная башня. Некоторые замки были лишь грубыми донжонами за деревянным частоколом, другие уже имели стены, зубцы и угловые башни.

Владельцы этих земель встречали армию по-разному.

Один сеньор выехал навстречу с сыновьями и преподнес легатам двадцать быков и десять бочек вина. Другой запер ворота замка и наблюдал за колонной со стены, не выказывая ни враждебности, ни радости. Третий прислал священника с письмом, в котором заверял в верности Церкви, но ссылался на болезнь и не являлся лично.

— Разумный человек, — заметил Этьен. — И армию накормил бы, и в поход не пошел бы.

— Он не накормил армию.

— Потому и разумный.

Ближе к вечеру поднялся ветер.

Пыль стала еще гуще. Солнце висело низко над холмами, красное, словно раскаленный щит. Люди устали. Песни смолкли. Даже разговоры стали редкими. Слышались только скрип, звон железа и хриплые окрики десятников.

Лагерь решили разбить на широкой равнине у реки.

Место выбрал Симон де Монфор.

Он прибыл туда раньше основной колонны и вместе с несколькими рыцарями объехал берег. Почва была сухой, поблизости имелись вода и лес, а невысокий холм позволял наблюдать за дорогой.

Когда подошли первые отряды, люди Монфора уже размечали лагерь.

Знаменосцы устанавливали штандарты, обозначая участки баронов. Обозы направляли к внешнему краю, лошадей — ближе к реке, но ниже по течению от места, где брали воду для людей. Для легатов и епископов разбивали шатры на возвышении. Рядом ставили походную часовню.

Несмотря на распоряжения, началась обычная неразбериха.

Люди герцога Бургундского заняли место, отведенное графу Неверскому. Пехотинцы одного из епископов поставили котлы там, где должны были пройти повозки. Стадо быков сорвалось с привязи и едва не смяло палатки шампанцев.

Готье велел своим людям расположиться у рощи.

Слуги забили деревянные колья и растянули веревки. Шатер рыцаря состоял из плотного полотна, сшитого из нескольких полос. Внутри на землю бросили войлок, поставили складной табурет, сундук и небольшой деревянный крест. Простые воины устраивались под навесами или прямо под открытым небом, завернувшись в плащи.

Мартен принес кольчугу и принялся очищать ее от пыли пучком сухой травы.

— Оставь, — сказал Готье. — Утром снова будет такой же.

— Но ржавчина...

— Тогда смажь жиром и убери в мешок.

Рядом Пьер осматривал хромавшую кобылу.

— Камень попал под подкову, — сообщил он. — Копыто цело.

— Она сможет идти завтра?

— Если не гнать.

— Мы и сегодня не гнали.

Пьер посмотрел на бесконечный лагерь и хмыкнул.

— Это войско не сможет гнать, даже если за ним будет сам дьявол.

Между рядами палаток уже разгорались костры.

На вертелах жарили мясо. В котлах варили капусту, бобы, репу и просо. Кто-то купил у местных крестьян свежую рыбу и запекал ее в глине. Запах пищи привлекал собак, следовавших за армией от самого Лиона. Их отгоняли палками, но они возвращались.

С наступлением темноты лагерь превратился в отдельный город.

Тысячи огней тянулись вдоль реки. Между ними ходили люди с факелами. Звенели молотки походных кузнецов. Священники исповедовали тех, кто не успел сделать этого в Лионе. Менестрели уже нашли слушателей и пели о Карле Великом, Роланде и войнах с неверными.

У одного из костров собрались рыцари из разных земель.

Готье сел рядом с Этьеном. Мартен принес им хлеб, кусок жареной свинины и разбавленное водой вино.

Разговор начался с лошадей, затем перешел к дорогам, а вскоре — к цели похода.

Пожилой рыцарь в потертой кольчуге, назвавшийся Робером де Куси, спросил:

— Кто из вас видел катара?

Ему не ответили.

Молодой бургундец пожал плечами.

— Для этого есть епископы.

— Епископы видели?

— Они знают ересь.

— Я спросил, видели ли они еретиков.

— Какая разница?

Робер протянул руки к огню.

На двух пальцах у него не хватало верхних фаланг.

— Разница всегда есть, когда собираешься убивать человека.

— Мы идем не убивать, — сказал Этьен. — Мы идем заставить их вернуться к истинной вере.

— И если не вернутся?

— Тогда сами выберут судьбу.

Старый рыцарь посмотрел на него.

— Никогда не замечал, как легко мы называем чужую смерть чужим выбором?

Этьен нахмурился.

— Вы сомневаетесь в походе?

— Я сомневаюсь во всем, что требует от человека перестать думать.

Несколько рыцарей недовольно переглянулись.

Молодой священник, сидевший неподалеку, вмешался:

— Сомнение опасно, мессир. Через него враг входит в душу.

Робер улыбнулся.

— А через уверенность иногда входит гордыня, отец.

— Вы ставите собственный разум выше решения Церкви?

— Нет. Я лишь стараюсь понять, что именно мне приказывают делать.

Священник покраснел.

— Вам приказывают защищать веру.

— От кого?

— От тех, кто ее извращает.

— Их имена вы знаете?

Ответа не последовало.

Готье смотрел на огонь.

Пламя пожирало сухую ветку, пока та не переломилась с коротким треском.

— Я видел одного южанина, — сказал он.

Все повернулись к нему.

— Еретика? — спросил бургундец.

— Нет. Рыцаря.

— Где?

— На турнире.

— И что?

Готье помолчал.

— Он сражался честно.

— Честность не делает человека правоверным.

— Я этого не говорил.

— Тогда к чему ты ведешь?

Готье поднял глаза.

— К тому, что люди на юге могут оказаться людьми.

Наступила тишина.

Этьен тихо рассмеялся, пытаясь разрядить напряжение.

— Удивительное открытие. Надо немедленно сообщить легату.

Кто-то улыбнулся, разговор ушел в сторону, но Робер де Куси еще некоторое время смотрел на Готье, словно запоминая его лицо.

Поздно вечером в лагере зазвонил колокол.

Люди, еще не уснувшие, направились к походной часовне. На возвышении между факелами был установлен простой алтарь. За ним стояли священники. Белые рясы цистерцианцев казались почти светящимися в темноте.

Арно Амори прочел вечернюю молитву.

Потом несколько тысяч голосов начали «Salve Regina».

Пение поднималось над кострами, рекой и темными холмами. Оно было величественным и печальным. Даже те, кто не знал всех слов, повторяли мелодию.

Готье стоял рядом с Мартеном.

Юноша пел тихо, почти шепотом.

В этот момент армия снова казалась единой.

Не сборищем баронов, алчных младших сыновей, паломников, наемников и крестьян, а одним народом, объединенным верой.

Готье хотел удержать это ощущение.

Но неподалеку двое пьяных сержантов уже дрались из-за украденного кувшина.

Один ударил другого ножнами меча. Тот упал в грязь. Их растащили прежде, чем пролилась кровь, однако песнопение на мгновение заглушили проклятия.

Утром нашли тело обозного слуги.

Он лежал у реки лицом вниз. Кошель исчез, сапоги сняли.

Готье видел, как двое людей перенесли мертвеца на плащ и понесли к священнику.

Никто не остановил выступление.

Армия снова потянулась на юг.

В тот же день далеко впереди легаты принимали посланника Раймунда VI.

Граф Тулузский вновь заверял в покорности Церкви. Он напоминал о принесенном покаянии, обещал преследовать явных еретиков и просил не вводить войско в его владения.

Письмо читали в шатре Арно Амори.

Присутствовали несколько епископов, граф Неверский и Симон де Монфор.

Посланник, пожилой каноник из Тулузы, стоял у входа. Его дорожный плащ был покрыт пылью, а лицо осунулось от усталости.

Когда чтение закончилось, легат сложил пергамент.

— Ваш господин говорит о покорности, — произнес он. — Но слишком долго его земли служили убежищем для ереси.

Каноник поклонился.

— Граф выполнил требования Святого престола.

— Он выполнил те из них, которые позволили ему снять отлучение.

— Разве Церковь сомневается в искренности его покаяния?

Арно Амори посмотрел на него без гнева.

— Искренность знает Господь. Мы судим по делам.

— Какие дела вы требуете теперь?

— Чтобы граф помог очистить юг.

Каноник побледнел.

— Помог войску войти в земли своих соседей?

— Помог Церкви.

— А если соседи его не обвинены?

— Непокорность уже становится обвинением.

Симон де Монфор, до тех пор молчавший, поднял голову.

— Каково положение в Безье? — спросил он.

Посланник повернулся к нему.

— Я не уполномочен говорить о владениях виконта Транкавеля.

— Но дорога из Тулузы проходит через них.

— Проходит.

— Укрепления?

Арно Амори едва заметно взглянул на Монфора, но не остановил его.

Каноник ответил не сразу:

— Безье — старый город. Стены крепкие.

— Гарнизон?

— Мне неизвестно.

— Вода внутри стен есть?

— Мессир, я прибыл с письмом о мире.

Монфор спокойно произнес:

— А я спросил о воде.

Каноник сжал губы.

— В городе есть колодцы.

После его ухода граф Неверский рассмеялся.

— Он понял, что мира не будет.

Арно Амори повернул к нему лицо.

— Мы не отвергаем мира.

— Разумеется.

— Не произносите этого таким тоном, граф.

В шатре стало тихо.

Легат положил ладонь на письмо Раймунда.

— Мир возможен для тех, кто подчинится. Но поход не остановится из-за заверений одного человека. Слишком много душ ожидают освобождения.

Монфор посмотрел на карту.

— Тогда следует решить, кто станет первой целью.

Арно Амори не ответил. Но его палец уже лежал на дороге к Безье.

...

В это же время в Тулузе Эсклармонда поднималась по широкой каменной лестнице графского дворца.

День был жарким. Из открытых галерей доносился запах розмарина и прогретой черепицы. На площади перед дворцом торговцы продолжали кричать, зазывая покупателей. Продавали ткани, специи, вино, сушеную рыбу, оливковое масло. Под навесами цирюльники брили клиентов, писцы составляли письма, менялы звенели серебром.

Город жил так, будто никакой армии на севере не существовало.

Эта беспечность пугала Эсклармонду сильнее паники.

В большом зале уже собрались представители южных владетелей.

Граф Раймунд VI сидел в кресле у длинного стола. На нем была темная котта без украшений. Только тяжелая золотая застежка плаща напоминала о его положении. Рядом лежала печать Тулузы и несколько раскрытых писем.

У стены стояли посланники Фуа. Напротив них расположились люди Комменжа, Минерва и Транкавелей. Одни прибыли в дорогих шелковых одеждах, другие — в дорожных плащах, запыленных до серого цвета. Некоторые привезли писцов и советников. Каждый сеньор хотел быть услышанным, но никто не желал первым принять обязательства.

Когда Эсклармонда вошла, спор уже шел.

— Безье способен выдержать осаду, — говорил представитель виконта Транкавеля. — Стены там надежнее, чем полагают северяне.

— Надежные стены не заменят войско, — возразил старый барон из Комменжа.

— А войско не появится из воздуха.

— Оно появится, если ваши господа перестанут считать людей только у соседа.

Представитель Транкавеля вскочил.

— Вы обвиняете виконта в трусости?

— Я обвиняю всех нас в слепоте.

Раймунд поднял руку.

Спор стих не сразу.

— Мы не собрались здесь мерить мужество, — сказал граф. — Северяне уже выступили. Нам нужны решения.

— Решение есть, — произнес епископ, сидевший ближе к окну. — Следует подчиниться требованиям легатов.

Эсклармонда посмотрела на него.

— Каким именно?

— Выдать еретиков. Принести клятвы. Открыть города представителям Церкви.

— И после этого армия повернет назад?

Епископ отвел взгляд.

— По крайней мере, у нее не останется причины продолжать поход.

— В Лионе собрались тысячи рыцарей, — сказала Эсклармонда. — Они оставили земли, заплатили за оружие, привели людей и обозы. Вы полагаете, им скажут у ворот Лангедока, что все закончилось, и они покорно разъедутся?

— Если такова будет воля Церкви.

— А если воля Церкви уже изменилась?

Раймунд устало потер переносицу.

— Эсклармонда.

— Мы должны произнести это вслух.

Она подошла к столу.

На нем лежала карта. Не подробная, а грубо начерченная на пергаменте: реки, главные дороги, города, перевалы.

Эсклармонда указала на долину Роны.

— Сейчас они здесь. Через несколько дней будут ближе. Каждая крепость надеется, что удар придется по соседу. Каждый сеньор думает, что успеет договориться отдельно. Но если падет первый город, остальные начнут просить милости уже не как союзники, а как обвиняемые.

— Вы предлагаете собрать общее войско? — спросил представитель Минерва.

— Да.

В зале послышался негромкий ропот.

— Под чьим командованием?

— Это можно решить.

— Вот именно, — усмехнулся человек Транкавеля. — Граф Фуа не подчинится Тулузе. Транкавель не отдаст своих людей Комменжу. Арагонцы потребуют заложников. Пока мы будем решать, кто выше сидит за столом, северяне уже окажутся у ворот.

— Поэтому решать нужно сейчас.

— Легко говорить тому, кто не обязан отдавать замки.

Эсклармонда медленно повернулась к нему.

— Я обязана отдавать больше, чем замки.