Пламя Лангедока. Книга II. Когда горит Безье

В глазах Педро мелькнуло удивление.

Один из советников нахмурился.

Король улыбнулся.

— Подойдите.

Эсклармонда положила на стол три письма.

— От графа Раймунда-Роже де Фуа, виконта Раймунда-Роже Транкавеля и сеньоров Лангедока.

Педро не коснулся свитков.

— Людей, которых Рим обвиняет в попустительстве ереси.

— Обвинение еще не делает человека виновным.

— Когда болезнь видна всему телу, не требуется долго искать рану.

Эсклармонда повернулась к нему.

— Вы были представлены, брат?

— Матфей де Сен-Жиль. Я говорю от имени папского легата.

— Какого именно? Живого или мертвого?

В зале стало тихо.

Раймон увидел, как побледнел один из советников.

Матфей не изменился в лице.

— Я говорю от имени полномочий, данных Церковью.

— Удобно. Полномочия не отвечают на вопросы.

— Довольно, — сказал король.

Он посмотрел на Эсклармонду.

— Вы прибыли просить меня остановить крестовое войско?

— Нет.

Этот ответ удивил всех.

Даже Педро.

— Тогда чего вы хотите?

— Чтобы вы не позволили уничтожить ваших вассалов под видом наказания еретиков.

— Разница невелика.

— Разница — в законе. Виконт Транкавель не отлучен. Его вина не доказана. Его земли не могут быть отданы чужеземным баронам только потому, что они пришили кресты к плащам.

Матфей сложил руки.

— Земли сохраняет тот, кто очищает их от ереси.

— А кто решает, достаточно ли крови пролито для очищения?

— Церковь.

— Церковь или люди, желающие завладеть Безье и Каркассоном?

Епископ у стола поднялся.

— Следите за словами, госпожа.

— Я и приехала затем, чтобы слова прозвучали прежде мечей.

Педро взял письмо Транкавеля, сломал печать и начал читать.

Никто не двигался.

Король читал долго. Потом положил свиток на стол.

— Транкавель клянется, что не исповедует ересь.

— Это правда.

— Но в его городах живут катары.

— В его городах живут также добрые католики, иудеи, купцы из Генуи, ремесленники из Тулузы и люди, которые вовсе не понимают споров ученых богословов. Вы предлагаете наказать всех?

— Я ничего не предлагаю.

— Пока.

Педро нахмурился.

— Вы дерзки.

— У нас мало времени для осторожности.

Король прошел к окну.

Во дворе зажигали факелы.

— Я вассал Святого престола, — сказал он. — Моя корона была принята под покровительство Рима. Я не выступлю против папы.

— Мы этого не просим.

— Но вы просите меня встать между войском Церкви и землями, объявленными зараженными ересью.

— Мы просим вас встать между войском и вашими вассалами.

Педро обернулся.

— Что вы предлагаете?

Эсклармонда сделала шаг вперед.

— Отправьте посольство к Арно Амори. Потребуйте, чтобы Транкавелю позволили очистить свои города по каноническому суду. Предложите королевское поручительство. Пусть обвиненные предстанут перед церковным собором, а не перед армией.

Матфей покачал головой.

— Уже слишком поздно. Войско движется.

— Войска останавливаются по приказу.

— Это войско служит Богу.

— Тогда оно тем более должно повиноваться справедливости.

Брат Матфей впервые посмотрел на нее без прежнего спокойствия.

— Вы говорите так, будто убийства легата не было.

Раймон выступил вперед.

— Убийство было.

Матфей перевел взгляд на него.

— Раймон де Мирпуа.

Это не было вопросом.

Раймон почувствовал холод.

— Мы встречались?

— Нет. Но о вас говорили.

— Кто?

— Люди, оставшиеся в живых на берегу Роны.

— Тогда вы знаете, что я искал убийцу.

— И не нашли.

— Я нашел тех, кого мне позволили найти.

Матфей едва заметно улыбнулся.

— А порой война начинается прежде, чем истину разрешают искать.

Король поднял руку.

— Здесь не место для ваших счетов.

Он посмотрел на Раймона.

— У вас есть доказательства, что убийство легата использовали как предлог?

— Нет.

— Тогда молчите об этом, пока не появятся.

Раймон склонил голову, но взгляд не отвел.

Педро вернулся к столу.

— Я прочту письма и дам ответ утром.

— К утру войско пройдет еще несколько лье, — сказала Эсклармонда.

— Королевские решения не принимаются потому, что посол торопит государя.

— Но иногда государства гибнут потому, что короли медлят.

Советники замерли.

Король долго смотрел на нее.

— Вы напоминаете мне вашего брата.

— Он счел бы это оскорблением.

Уголок рта Педро дрогнул.

— До утра, госпожа.

Аудиенция была окончена.

Когда они вышли в галерею, Арно выдохнул:

— Ты могла хотя бы раз не спорить с человеком, от которого зависит наша жизнь?

— Могла.

— Почему не стала?

— Потому что от него зависит не наша жизнь.

Раймон шел последним.

Перед тем как двери закрылись, он обернулся.

Брат Матфей стоял рядом с королем и что-то говорил ему тихо, почти на ухо.

И в этот миг Раймон понял, что аудиенция действительно не закончилась.

Она лишь продолжилась без них.

Ночью во дворце было тихо.

Но вскоре после полуночи Раймона разбудил едва слышный скрип двери.

Арно уже сидел на постели с кинжалом в руке.

В комнату вошел дон Санчо.

— Поднимайтесь, — прошептал он. — Не зажигайте свет.

— Что случилось? — спросил Раймон.

Арагонец закрыл дверь.

— Через час брат Матфей покинет дворец. Он отправляется на север.

— К легату?

— Вероятно.

— Почему вы говорите это нам?

Дон Санчо посмотрел на закрытые ставни.

— Потому что он увозит письмо с королевской печатью.

Эсклармонда появилась в дверях соседней комнаты.

— Какое письмо?

— Я не видел текста. Но писец, готовивший его, служит человеку, который считает войну с Лангедоком ошибкой.

— Что в нем?

— Подтверждение, что король не станет препятствовать походу, если войско не нарушит прав арагонской короны.

Арно тихо выругался.

Эсклармонда побледнела, но голос ее остался ровным.

— Значит, Педро уже принял решение.

— Нет, — ответил дон Санчо. — Письмо еще не подписано.

— Тогда зачем Матфей уезжает?

— Чтобы увезти его сразу после утренней печати.

Раймон понял первым.

— У нас осталась одна ночь.

Дон Санчо кивнул.

За стенами дворца шумел ветер. Где-то в темноте били копытами оседланные лошади.

До рассвета посольству предстояло сделать то, чего не удалось добиться словами перед троном: заставить короля усомниться прежде, чем его осторожность станет приговором для Лангедока.

Накануне выхода к Безье Раймон впервые за несколько дней позволил себе не смотреть на карту. Он сидел на перевёрнутом седле у маленького костра и чинил ремень на ножнах. Работа была простой, почти домашней, и именно поэтому успокаивала. Арно принёс две деревянные миски с похлёбкой и сел рядом, не спрашивая разрешения.

— Если ты ещё раз скажешь, что не голоден, я решу, что тебя подменили северяне, — заметил он. — Настоящий Раймон способен спорить о чести на пустой желудок, но молчать перед горячей похлёбкой никогда не умел.

Раймон улыбнулся впервые за весь день. Они ели медленно, слушая, как в темноте фыркают кони. Потом Арно заговорил о Мирпуа — о кузнеце, который всё ещё завышал цену за подковы, о старой хозяйке постоялого двора и о мальчишках, мечтавших увидеть войну. Раймон слушал и думал, что война страшнее всего именно тем, что превращает эти мелочи в роскошь.

Эсклармонда подошла позже. Она ничего не сказала о совете и донесениях, только протянула Раймону яблоко, чудом сохранившееся в дорожном мешке. Он разрезал его на три части. На несколько минут они снова стали не послами и воинами, а людьми, которым завтра предстояло проснуться и прожить ещё один день.

Глава VIII

Ворота Безье

«Когда приблизишься к городу, чтобы завоевать его, предложи ему мир».

— Второзаконие, 20:10

Безье показался на рассвете.

Сначала над бледной полосой горизонта возникли башни собора Святого Назария. Они поднимались над равниной темным каменным венцом и казались отделенными от земли утренней дымкой. Потом стали видны городские стены, крыши предместий и серебристая лента Орба, огибавшая холм.

По рядам крестоносцев прошел гул.

Люди выпрямлялись в седлах, показывали вперед копьями, окликали товарищей. Те, кто до сих пор знал Безье лишь по рассказам купцов, теперь впервые видел город, чье имя уже несколько недель произносили в лагере вместе со словами «ересь», «кара» и «добыча».

Готье де Бове придержал коня.

С возвышенности было видно, как огромная армия медленно выползает на равнину. Передовые отряды уже спускались к виноградникам, но главная колонна еще тянулась далеко на север, скрываясь в облаке пыли. Над войском колыхались знамена графов Неверского, Сен-Польского, Монморанси и Бургундии. Выше остальных несли большой крест папского легата.

— Наконец-то, — выдохнул Мартен.

Его лицо осунулось за время похода. На плаще лежал толстый слой дорожной пыли, ремень щита был дважды починен сыромятной кожей.

— Ты так говоришь, будто мы уже вернулись домой, — заметил Готье.

— Мы дошли до первого города. Это уже победа.

— Город еще не сдался.

— Сдастся, когда увидит, сколько нас.

Этьен де Клермон рассмеялся.

— Люди редко становятся разумнее, увидев врага. Обычно они просто начинают бояться быстрее.

Рено ехал рядом, прижимая к груди маленькое деревянное распятие.

— Говорят, епископ Безье уже пытался убедить горожан выдать еретиков.

— И они отказались, — сказал Этьен.

— Откуда ты знаешь?

— От людей графа Неверского. В лагере знают все раньше, чем это происходит.

Гуго де Шалон, как всегда державшийся немного в стороне, посмотрел на город.

— Или говорят, будто знают.

Снизу донесся звук колокола.

Один удар.

Потом второй.

Но это не был торжественный звон, каким встречали королей или церковные процессии. Удары следовали быстро, почти беспорядочно, перекликаясь над стенами.

Готье уже слышал такой звон в долине Роны.

Предупреждение.

Город увидел их.

Передовые отряды остановились за пределами полета стрел. Рыцари разворачивали коней, сержанты расчищали место для шатров. Обозы направляли к реке. На сухой земле вбивали первые колья, и лагерь начал разрастаться вокруг Безье быстрее, чем можно было представить.

К полудню равнина покрылась палатками.

Кузнецы устанавливали горны. Плотники разгружали бревна и доски. Священники выбирали места для походных алтарей. Слуги вели к воде лошадей. Пехотинцы рубили виноградные лозы, чтобы расчистить площадки для костров.

Хозяев виноградников нигде не было видно.

— Они ушли в город, — сказал Готье.

— Разумно, — ответил Мартен. — В поле стены не помогут.

— А кто разрешил рубить лозы?

Мартен посмотрел на него с усталостью.

— Ты все еще спрашиваешь разрешения у тех, чью землю занимает армия?

Готье спешился и повел коня к месту, отведенному их отряду.

Неподалеку на коленях стоял человек в коричневой рясе. Он молился среди обрубленных кустов винограда, словно не замечал шума вокруг. Готье узнал пожилого рыцаря со шрамом, встреченного еще в Лионе. Теперь тот снял кольчугу и выглядел почти стариком.

— Вы видели город? — спросил Готье, приблизившись.

Рыцарь открыл глаза.

— Видел.

— Сильные стены?

— Достаточно сильные, чтобы их защитники поверили, будто могут устоять.

— А могут?

Старик поднялся, опираясь на колено.

— Стены защищают от людей. Здесь же все уверены, что идут от имени Бога.

Он посмотрел на собор, возвышавшийся над Безье.

— От такой уверенности камень не спасает.

К лагерю приближалась процессия.

Впереди несли крест. За ним ехали несколько епископов и аббатов. Среди белых цистерцианских одежд Готье увидел Арно Амори. Легат сидел на муле, прямой и неподвижный, будто жара, пыль и усталость не касались его.

Люди расступались.

Некоторые опускались на колени.

Процессия направилась к большому шатру, поставленному для совета предводителей похода.

— Сегодня отправят послов, — сказал старый рыцарь.

— В город?

— Им предложат выдать еретиков.

— А если выдадут?

Старик посмотрел на Готье так, словно тот задал детский вопрос.

— Тогда нам придется решить, зачем мы привели сюда столько людей.

Совет длился до вечера.

Слухи разносились по лагерю быстрее приказов.

Говорили, что Безье потребуют открыть ворота.

Говорили, что жители должны выдать всех известных катаров.

Говорили, что епископ Рено де Монпейру уже находится внутри и составляет список подозреваемых.

Говорили также, будто в списке двести имен.

Потом — пятьсот.

К ночи число выросло до тысячи.

— Завтра их выдадут, — уверенно сказал Рено.

Они сидели у костра. В котле кипела похлебка из ячменя и солонины.

— Почему ты так думаешь? — спросил Гуго.

— Потому что иначе погибнут все.

Этьен отрезал ножом хлеб.

— Люди редко выдают соседей, пока враг стоит за стенами.

— Но речь о еретиках.

— А если еретик — твой брат?

— Тогда долг перед Богом выше крови.

Этьен протянул ему кусок хлеба.

— Ты легко говоришь, потому что твой брат далеко.

Рено не взял хлеб.

— Я бы поступил так, как велит Церковь.

— Церковь велит многое. Но руку на дверь соседского дома кладешь ты сам.

Готье слушал их и смотрел на стены.

В сумерках там зажглись факелы. Маленькие огни двигались вдоль зубцов, останавливались у башен и ворот. Иногда слышались крики стражи.

Он пытался представить город изнутри.

Дома с закрытыми ставнями.

Переполненные церкви.

Людей, спорящих на площадях.

Католиков, живущих рядом с катарами.

Ремесленников и купцов, которые еще недавно обсуждали цены на шерсть и вино, а теперь должны были решать, кого отдать чужому войску.

— У тебя опять такое лицо, — сказал Мартен.

— Какое?

— Будто все происходящее касается лично тебя.

— А разве нет?

— Ты никого не знаешь в Безье.

— Разве это обязательно?

Мартен бросил в огонь сухую ветку.

— Иногда я тебе завидую.

— Почему?

— Ты все еще думаешь, что можешь понять войну до того, как она тебя изменит.

Наутро из лагеря вышла делегация.

Епископы в белых митрах, несколько монахов, герольд и вооруженное сопровождение направились к воротам. Впереди несли белое знамя.

Тысячи людей следили за ними.

Готье поднялся на насыпь, откуда дорога к городу была видна почти целиком. Рядом стояли Мартен, Рено и десятки других рыцарей.

Над воротами появились фигуры защитников.

Делегация остановилась перед подъемным мостом.

Герольд прокричал требование.

С такого расстояния слова было трудно разобрать, но смысл уже знали все: Безье должен выдать еретиков, открыть ворота и покориться Церкви.

Ответ последовал не сразу.

На стене началось движение. Кто-то спорил, размахивая руками. Затем вперед вышел человек в длинном темном плаще.

Его голос долетел до лагеря обрывками.

— …не выдадим…

— …наши сограждане…

— …лучше погибнем…

По толпе крестоносцев прошел гневный ропот.

— Они отказались, — сказал Рено.

Этьен прищурился.

— Похоже на то.

С городской стены раздался новый крик, теперь громче. Его подхватили десятки голосов.

Готье различил последние слова:

— Скорее утонем в соленом море!

Кто-то рядом засмеялся.

— До моря отсюда далеко!

Но смех быстро заглушили оскорбления.

Пехотинцы грозили стенам кулаками. Рыцари требовали немедленного штурма. Священники пытались заставить людей замолчать, но возбуждение уже охватило лагерь.

Делегация повернула обратно.

Когда она достигла шатра легата, ударили колокола походной часовни.

Началась месса.

Арно Амори вышел к войску.

Он стоял на деревянном возвышении, и ветер шевелил складки его белой рясы. Рядом с ним находился епископ Безье, покинувший город после безуспешных переговоров.

Лицо епископа было серым.

— Жители города отвергли милость, предложенную им Церковью, — произнес легат.

Его голос разнесся над притихшими рядами.

— Им было позволено отделить верных от заблудших, невинных от виновных. Но они предпочли защищать ересь.

Рено опустился на колени.

За ним склонились другие.

Готье остался стоять.

— Ворота еще могут быть открыты, — продолжил Арно Амори. — Каждый истинный сын Церкви, находящийся внутри, должен выйти из города, пока не поздно.

Среди собравшихся возникло движение.

Герольды повторили призыв.

До вечера ворота оставались закрытыми.

Никто не вышел.

Или почти никто.

Уже в сумерках к лагерю приблизилась небольшая группа. Несколько священников, женщины с детьми, старики. Их сопровождали люди епископа. Они шли медленно, неся узлы и церковную утварь.

Солдаты смотрели на них с любопытством и презрением.

— Вот разумные, — сказал Рено.

Готье заметил девочку лет восьми. Она держалась за руку матери и все время оглядывалась на стены.

— Их мало, — произнес он.

— Остальные сделали выбор.

— Или не смогли уйти.

Рено нахмурился.

— Им дали возможность.

— Представь, что в городе остались твой отец и мать. Ты ушел бы?

Рено ничего не ответил.

Ночью со стороны Безье доносилось пение.

Сначала Готье решил, что это монахи в лагере, но звук шел из города. Колокола молчали, и потому человеческие голоса были слышны особенно ясно.

Молились в соборе.

Возможно, в церквях Святой Марии Магдалины и Святого Иуды.

Возможно, прямо на улицах.

Католики и катары, которых снаружи требовали разделить, теперь пели за одной стеной.

Готье лежал, не закрывая глаз.

Ближе к полуночи появился Мартен.

— Завтра готовят осадные работы, — сказал он. — Плотникам приказано собирать метательные машины.

— Значит, будет штурм?

— Не сразу. Говорят, город попробуют вынудить к покорности.

— Как?

— Отрежут дороги, воду, разорят предместья.

Готье сел.

— Сколько это продлится?

— Дни. Может, недели.

Снаружи раздалась пьяная песня.

Мартен помолчал.

— Хотя в этом войске никто не умеет ждать.

На рассвете Готье отправили в дозор к западной стороне лагеря.

Там стены подходили ближе к реке. У подножия холма тянулись сады, огороды и заброшенные дома предместья. Жители успели уйти, но двери некоторых домов оставались открытыми, словно хозяева собирались вернуться к вечеру.

Крестоносцы уже разбирали крыши на дрова.

Возле колодца Готье увидел нескольких оборванных людей без оружия. Они не принадлежали ни к одному рыцарскому отряду и следовали за армией ради поживы. Один вытаскивал из дома сундук. Другой нес медный котел.

— Оставьте, — приказал Готье.

Люди остановились.

— Почему? — спросил старший, одноглазый мужчина с веревкой вместо пояса. — Город отказался сдаться.

— Город за стеной. Этот дом пуст.

— Тем лучше.

— Положи сундук.

Одноглазый рассмеялся.

— Вчера легат сказал, что они защищают ересь. Значит, все здесь проклято.

— Тогда зачем берешь проклятый сундук?

Улыбка исчезла.

Мужчина поставил добычу на землю, но уходить не спешил.

— Скоро таких, как я, будут тысячи, господин рыцарь. Всем прикажешь вернуть?

Готье смотрел на него молча.

Одноглазый сплюнул и увел своих людей.

Из-за стены раздался звук рога.

В ответ затрубили в лагере.

На башнях появились вооруженные горожане. Они натягивали арбалеты, укрепляли деревянные щиты, подносили к зубцам корзины с камнями.

С равнины им отвечало бесчисленное войско.

Между стеной и лагерем лежали лишь виноградники, сады и несколько сотен шагов сухой земли.

Но Готье казалось, что здесь пролегает пропасть.

По одну сторону стояли люди, уверенные, что защищают свои дома.

По другую — люди, уверенные, что исполняют волю Бога.

И ни тем, ни другим уже не требовалась правда.

Когда солнце поднялось над собором Святого Назария, ворота Безье оставались закрытыми.

На них не было ни трещины.

Под стенами еще не лежало ни одного убитого.

Осадные машины только начинали собирать.

Но Готье, глядя на нетерпеливую толпу у предместий, впервые почувствовал: город может погибнуть не потому, что его стены окажутся слабыми.

Он погибнет потому, что слишком многие снаружи ждут момента, когда им разрешат перестать быть людьми.

Глава IX

Первый пролом

«Горе тем, которые зло называют добром, и добро — злом, тьму почитают светом, и свет — тьмою».

— Книга пророка Исаии, 5:20

Ночь перед осадой была необычайно тихой.

Даже в огромном лагере крестоносцев, раскинувшемся вокруг Безье, голоса звучали приглушённо. Люди устали после долгого перехода. У костров ещё спорили оруженосцы, догорали последние поленья, но постепенно лагерь погружался в сон.

По другую сторону стен город тоже не спал.

На башнях горели дозорные огни. Безье ожидал удара, хотя никто ещё не знал, наступит ли он утром или через несколько дней.

Раймон стоял на городской стене возле северных ворот.

Рядом дежурили трое ополченцев.

— Всё спокойно, — сказал один из них.

Раймон не ответил.

Он уже давно научился не доверять слову «спокойно».

Особенно перед войной.

Ветер доносил запах дыма из лагеря крестоносцев. Внизу, у подножия стены, серебрилась река Орб.

Вдруг ему показалось, что внизу мелькнула тень.

Слишком быстрая.

Слишком уверенная.

Он прищурился.

Тень исчезла.

— Кто сегодня открывал калитку к реке? — неожиданно спросил он.

— Никто, господин.

— А кто должен был?

— Ключ только у начальника стражи.

Раймон молча кивнул.

Через несколько мгновений тень появилась снова.

Теперь уже у самой стены.

Человек двигался так, словно прекрасно знал расположение каждой башни.

Он ни разу не посмотрел вверх.

Будто был уверен, что его никто не заметит.

— За мной, — коротко бросил Раймон.

Он не стал поднимать тревогу.

Если это разведчик, крик только спугнёт его.

Они быстро спустились по узкой лестнице внутрь башни.

Нижняя калитка оказалась закрыта.

Но рядом находилась ещё одна дверь.

Старая.

Ведущая на колокольню церкви Святой Магдалины.

Раймон вспомнил слова настоятеля.

Колокольня соединялась со стеной старым переходом, которым давно почти не пользовались.

Он понял.

— Наверх!

Лестница была узкой и крутой.

Каменные ступени истёрлись за долгие годы.

Сверху доносились едва слышные шаги.

Кто-то уже был там.

Раймон выхватил меч.

Когда он поднялся на площадку колокольни, увидел человека в тёмном плаще.

Тот стоял возле огромного колокола.

В руках блеснул короткий кинжал.

Лицо скрывал капюшон.

Но когда незнакомец обернулся, лунный свет коснулся его щеки.

Через всё лицо проходил длинный белый шрам.

Человек со шрамом.

Он узнал Раймона сразу.

— Опять ты.

— На этот раз не уйдёшь.

Незнакомец лишь усмехнулся.

— Город всё равно погибнет.

Он бросился вперёд.

Первый удар был стремительным.

Клинки столкнулись так громко, что звон эхом прокатился под сводами башни.

Места почти не оставалось.

Поединок шёл вокруг огромного колокола.

Каждый неверный шаг грозил падением с узкой площадки.

Человек со шрамом дрался необычно.

Он постоянно отступал, заставляя Раймона двигаться за собой.

Словно хотел выиграть время.

— Кто тебя послал? — крикнул Раймон.

Ответом стал новый удар.

Сталь скользнула совсем рядом с лицом.

Раймон отбил клинок и попытался прижать противника к стене.

Тот неожиданно отпрыгнул.

И ударил ногой по деревянной балке, удерживавшей язык колокола.

Балка треснула.

Тяжёлый железный язык сорвался b с глухим ударом врезался в бронзу.

Колокол загудел низко, протяжно. Один удар. Потом второй. Потом третий.

Башня задрожала.

Звук разнёсся по всему Безье.

Внизу начали открываться окна.

Залаяли собаки.

На стенах закричали дозорные.

Через мгновение ответили другие колокола.

Словно весь город одновременно проснулся.

— Тревога!

— К оружию!

— Северяне!

По улицам уже бежали вооружённые горожане.

Человек со шрамом тихо рассмеялся.

— Теперь ты сам поднял город.

— Лучше колокола, чем открытые ворота!