Привет, Я!

Гитарист поднялся, прошёл на кухню, включил чайник. Поставил кружку под кран, налил воды — слишком много, почти до края, — и только потом понял, что собирался не пить, а просто сполоснуть. Вода перелилась через край, холодно побежала по пальцам.

Он выключил кран.

Постоял.

Потом медленно поставил кружку в раковину.

Ноутбук загружался долго. Вчерашний день уже лежал внутри него, как запечатанный конверт с плохими новостями. Гитарист почему-то это знал ещё до того, как открыл мессенджер.

Страница: Артём Левин — Молния.

Последнее сообщение было от Поэта — отправлено вчера поздно вечером.

Гитарист начал читать.

Сначала — обычное.

Бабушка. Дорога. «Маяк». Лена. Близнецы у неё в отделении. Корейская еда, прогулка по парку, озеро.

Потом — Оля Карпова.

Гитарист поморщился, ещё не понимая, где именно ударит.

«Оля вспомнила выпускной. Твоё выступление с гитарой. Да, то самое. Лена услышала. Спросила, играл ли я. Сказал, что один раз, давно. Вышло не очень, но лучше не придумал. Спасибо тебе за эту волну пятнадцатилетней давности. Всплыла, поздравляю».

Гитарист закрыл глаза.

Ну конечно.

Гитара.

Та самая.

Табуретка на выпускном, физрук Виктор Палыч, мокрые глаза Светки Бортниковой, бабушкино молчание на кухне на следующий день и восемь страниц дневникового скандала с Поэтом.

Он тогда действительно написал: «Я не смог не выйти». И это было правдой. Не оправданием. Просто правдой.

Он открыл глаза и продолжил читать.

«У пруда Лена сказала про родителей и поездку в Оху. Я сказал, что уточню у ГП насчёт отпуска до конца недели. Не обещал, но и не отказал, оставил "дверь открытой". Она обрадовалась. Очень. Ты бы видел».

Что? Гитарист от неожиданности с хрустом сжал пальцы.

Дальше.

«У подъезда она поцеловала меня и пошла к двери. Я остановил её. Сказал: “Спасибо, что ты у меня есть”. Потом она вернулась, и мы поцеловались ещё раз. Долго. Она ушла счастливая. Я знаю, что ты сейчас начнёшь писать про канву, правила и невозможность жить на два мира. Пиши. Но я не жалею».

Пауза.

Гитарист перечитал последние две строки.

Потом ещё раз.

«Я не жалею».

Он провёл ладонью по лицу снизу вверх, сильно, до боли. Потом ещё раз. На скулах остались красные полосы. Кожа горела.

Дальше было хуже.

«Домой пошёл пешком. Да, не по маршруту. Через дворы. Ничего не случилось».

Гитарист откинулся на спинку стула.

В квартире было светло. Обычное утро. Понедельник. На холодильнике всё те же стикеры, всё тот же магнитик с изображением скал «Три Брата». В раковине кружка с водой, перелившейся через край. За окном Южно-Сахалинск приходил в себя после дождей и воскресного солнца, будто ничего не знал.

Но Гитарист знал.

То, о чём написал Поэт, было не ошибкой.

Ошибка — это когда два раза здороваешься с Тамарой Ивановной. Когда забываешь купить хлеб. Когда не записываешь, что Галина Петровна ждёт макет к понедельнику.

А это было другое.

Это был поступок.

Не согласованный. Не вынужденный. Не случайный.

Саботаж.

В памяти всплыло бабушкино лицо. Не строгое даже — усталое. Вечер в её доме, спицы в руках, серый носок на коленях.

«Это не “протянули”, Тёма. Это “дотянули”. Разница есть».

Фраза вдруг пришла сама, без приглашения.

Дотянули.

Гитарист наклонился к клавиатуре. Пальцы легли на клавиши не сразу. Сначала они просто стояли над ними, как над холодной водой.

Потом он написал:

«Привет, Я!

Прочитал.

По гитаре — да, моя вина. Давняя. Признаю. Но ты сейчас сделал не то же самое. Ты сделал хуже. Ты не “открыл дверь”. Ты сломал синхрон. Оля — случайность, которую можно погасить. Твои слова у подъезда — решение. Твой второй поцелуй — решение. Пешком через дворы — тоже решение.

Ты не романтик. Ты — авария.

Я буду исправлять последствия. Сегодня. Без истерик. Без красивых слов. Если ты не можешь держать канву, я буду держать её за нас обоих.

Гитарист.»

Перечитал, что получилось.

Слово «авария» ударило слишком сильно. Гитарист несколько секунд с сомнением смотрел на него. Потом отправил, не стирая.

В Мире-Скобке Поэт проснулся от солнца.

Оно било в штору сбоку, тонкой белой полосой, и на стене дрожала светлая линия. После недели дождя солнце казалось чем-то почти неприличным. Слишком ясным для понедельника.

Правая рука поднялась к виску.

Рубец над ухом. Скобка.

Поэт сел. На тумбочке лежал телефон с серой заставкой. Рядом — Мураками, раскрытый страницами вниз. Гитарист опять читал перед сном. Поэт посмотрел на книгу с тихим раздражением, но трогать не стал.

На кухне хлеб был на месте. Чайник — пустой. Кружка — в сушке, ручкой вправо. Это было в манере Гитариста. Он всегда ставил ручкой вправо. Практично, сухо, чтобы сразу взять.

Поэт набрал воды в чайник, включил его и открыл ноутбук.

Мессенджер.

Артём Левин — Скобка.

Последнее сообщение — вчерашнее.

Он начал читать стоя, не садясь.

«Привет, Я!

Воскресенье. Всё по маршруту. Бабушка без сюрпризов. Встреча с Леной в “Маяке” прошла нормально. В парке говорили про родителей. Она предложила Оху на 15 сентября. Я сказал, что после их отпуска будет разумнее. Ноябрь. Здесь, в Южном. День рождения предложил отметить вдвоём. Она согласилась. Сказала "хорошо". Без радости, но спокойно. У подъезда попрощались обычно. Такси вызвал. Домой вернулся по плану.

Всё по канве.

Гитарист.»

Поэт дочитал.

И ещё раз.

«Она согласилась. Без радости, но спокойно».

Он сел.

Стул под ним тихо скрипнул.

Он видел эту сцену слишком ясно, хотя не был там. Лавка у пруда. Серая утка с утятами. Лена, которая осторожно, почти бережно выносит на свет своё предложение: день рождения, отгулы, родители дома, его отпуск.

«Всё складывается, Тём. Видишь?»

И в ответ — ноябрь.

Здесь.

Потом.

Не сейчас.

Не туда.

Не к ним.

Поэт сжал пальцы на краю стола. Мизинец левой руки нашёл щербинку в дереве и начал постукивать сам, глухо, неровно.

Он помнил бабушку. Её чашку с мятным чаем. Её голос без нажима, оттого особенно тяжёлый:

«Терпение — это не вечный ресурс».

Она не говорила это как угрозу. Бабушка вообще редко угрожала. Она просто называла вещи правильными именами.

Терпение кончается.

Даже у Лены.

Особенно у Лены, потому что она столько терпела молча.

Поэт представил, как Лена в Скобке уходит в подъезд после обычного короткого поцелуя. Как не подходит к окну. Как в комнате снимает платье, аккуратно вешает на спинку стула, моет руки — долго, по-больничному, до локтей, хотя смены сегодня не было. Как смотрит в зеркало и пытается понять, что именно с ним не так.

С ним.

С Артёмом.

С ними.

Поэт открыл новое сообщение.

Сначала набрал быстро:

«Ты трус».

Остановился.

Стёр.

Пальцы дрожали. Не сильно, но достаточно, чтобы он это заметил.

Он написал заново:

«Привет, Я!

Прочитал.

Ты не канву спас. Ты человека ударил. И прикрылся правилами.

Она предложила тебе не каприз. Не поездку “куда-нибудь”. Она предложила следующий шаг. Нормальный человеческий шаг. Ты мог сказать: “мне страшно”. Мог сказать: “дай подумать”. Мог сказать хоть что-то живое. Ты выбрал ноябрь, потому что ноябрь — это не решение, а отсрочка.

Ты называешь это канвой. Я называю это трусостью, но пока оставлю слово при себе.

Поэт.»

Он перечитал.

Фразу про трусость всё равно оставил — уже в виде тени.

Так даже хуже.

Отправил.

Чайник щёлкнул.

Поэт не сразу понял, что вода вскипела.

Типография в понедельник пахла так же, как и в пятницу: бумагой, тонером, горячей пылью и кофе из общей кофеварки. Запах был надёжным. В нём не было Лены, Оли, бабушкиных слов, поцелуя у подъезда и ноября вместо сентября.

Обычный рабочий день.

В обоих мирах.

Галина Петровна с утра требовала макеты, шуршала распечатками, смотрела поверх очков и произносила слово «срочно» с таким выражением, будто оно одно держит экономику области. Женька гремел клавиатурой, жаловался на заказчиков и пил свой бездонный кофе.

Всё было как всегда.

И всё было не так.

Гитарист пришёл на работу раньше обычного. В Мире-Молнии дворник ещё подметал мокрые листья у входа, хотя листьев было всего ничего — конец августа, не осень, но Сахалин всегда торопился начать раньше не только новый день, но и новый сезон.

Он повесил пиджак на спинку стула. Потом заметил, что рубашка застёгнута, как у Поэта, до самого горла, и расстегнул верхнюю пуговицу. Следом расстегнул ещё одну. Сразу стало легче дышать.

На столе лежал макет буклета для медицинского центра. Ирония была настолько прямолинейной, что даже не хотелось улыбаться.

Он взял красную ручку.

Прочитал первую строку три раза и не понял смысла.

«Современная диагностика для всей семьи».

Слова были простые. Ошибок не было. Но взгляд скользил по ним, как по мокрому стеклу.

В соседней комнате Женька что-то уронил, выругался коротко и творчески, потом появился в дверях корректорской с кружкой в руке.

— Левин.

— Что?

Женька прищурился.

— У тебя сегодня такой вид, как будто ты сам себя бросил.

Гитарист поднял глаза.

Женька сказал это легко. Как всегда. С тем ленивым верстальщицким любопытством, которое обычно не требовало ответа.

Но фраза вошла точно.

«Сам себя бросил».

Гитарист медленно положил ручку на стол.

— Понедельник, — сказал он.

— Понедельник у всех. А такая физиономия только у тебя. ГП уже спрашивала, живой ли ты.

— Живой.

— Живой — это не диагноз. Это временное состояние.

— Иди работай, философ.

— Иду. Но если что — кофе в комнате отдыха. И печенье. Правда, прошлонедельное, но ты сегодня тоже не первой свежести — вы поладите.

Женька ушёл.

Гитарист посмотрел на красную ручку. Потом на макет.

«Сам себя бросил».

Он взял ручку снова и подчеркнул лишний пробел там, где его не было.

В Мире-Скобке Поэт тоже сидел за своим столом.

Точнее — за их столом. Красная ручка лежала справа — Гитарист в пятницу всё-таки забыл переложить её по правилу. Поэт с глухим раздражением переложил её влево. Сегодня даже эта мелочь бесила больше обычного.

Галина Петровна принесла пачку рекламных листовок.

— Левин, срочно. До обеда.

— Хорошо.

— «Хорошо» — это когда сделано. Пока это «принято к сведению».

— Принял к сведению.

Она посмотрела поверх очков.

— Вы сегодня бледный.

— Понедельник.

— Понедельник — не болезнь. Хотя иногда очень похож.

Она ушла.

Поэт взял первую листовку. Глаз выхватил ошибку: «в течении трёх дней». Исправил на «в течение». Потом зачеркнул «индивидуальный подход к каждому клиенту» и написал на полях: «Штамп. Уточнить, можно ли заменить». Потом понял, что делает лишнее: это не его задача, он корректор, не редактор.

Руки работали, а все мысли были с Леной.

Вчера она сказала «хорошо» так, что даже Гитарист услышал пустоту. Поэт теперь сидел в этом мире и должен был жить с этой пустотой, как будто она была его.

В дверь заглянул Женька.

— Левин, у тебя сегодня лицо, как будто ты сам себя бросил.

Поэт поднял на него глаза.

На секунду ему захотелось сказать: почти.

— Это новая форма понедельника, — ответил он.

— Мне эта форма не нравится. Верни старую.

— Старую тоже никто не любил.

Женька вошёл, сел на край соседнего стола, отпил кофе.

— Ты хоть ел сегодня?

— Ел.

— Что?

Поэт посмотрел на него.

— Ты теперь ещё и мой диетолог?

— Нет, я верстальщик. Но если корректор умрёт на рабочем месте, мне потом твои запятые досматривать. А я морально не готов.

— Не умру.

— Все так говорят.

Женька ушёл, оставив после себя запах кофе и чужую, почти нормальную заботу.

Поэт посмотрел на листовку.

Буквы расплывались.

«Сам себя бросил».

Нет.

Не себя.

Её.

Лена-Молния позвонила в 11:37.

Гитарист увидел имя на экране и несколько секунд смотрел на него, не нажимая.

Лена.

После вчерашнего она должна была ждать звонка от него. От тёплого Артёма. От того, который сказал ей у подъезда: «Спасибо, что ты у меня есть». От того, кто не просто ответил на поцелуй, а удержал её.

От Поэта.

А трубку должен был взять он.

Гитарист вышел в коридор. Там пахло бумагой и мокрой одеждой. У кулера стояли две пустые бутылки, одна криво, другая ровно. Он нажал зелёную кнопку.

— Да.

— Привет, — сказала Лена.

Голос у неё был светлый. Не громкий, нет. Но в нём было то самое послевкусие вчерашнего вечера, которого Гитарист боялся больше всего. Как будто она улыбалась ещё до слов.

— Привет, — ответил он.

— Ты занят?

— На работе.

— Я понимаю. Я ненадолго. Просто хотела услышать.

Она почти засмеялась на последнем слове — будто сама смутилась своей прямоты.

Пауза.

Гитарист смотрел на кулер.

— Слушаю.

Слово вышло сухим. Канцелярским. Как будто он принял входящий документ.

Лена чуть помолчала.

— У тебя всё нормально?

— Да.

— Точно?

— Да. Много работы.

Она тихо выдохнула. Не смехом. И не обидой ещё. Просто воздух изменился.

— Ясно. Я, кажется, не вовремя.

— Давай вечером поговорим.

— Вечером у меня смена, ты помнишь?

Он помнил.

Конечно, помнил.

И Поэт тоже помнил бы.

Но Поэт сказал бы это иначе.

— Тогда после смены.

— Тём.

— Что?

— Что-то случилось?

Гитарист закрыл глаза.

«А если один из вас скажет ей что-то не то? Или скажет не так?»

Бабушка сидела у окна, вязание на коленях. Спицы. Серый носок. Её голос был ровным, почти бытовым. Оттого страшнее.

«А если один скажет раньше другого? Или не скажет?»

— Ничего не случилось, — сказал Гитарист. — Просто понедельник.

— Понедельник, — повторила Лена.

Она не поверила, и он это услышал.

— Ладно, — сказала она тише. — Не буду мешать.

Эти три слова оказались хуже слёз.

Гитарист хотел сказать: «Лен, подожди».

Хотел — физически, почти телом, как хотят схватить чашку, падающую со стола.

Но не сказал.

— Хорошей смены, — произнёс он.

— Спасибо.

Связь оборвалась.

Гитарист стоял в коридоре ещё несколько секунд, прижимая телефон к уху. Потом медленно опустил руку.

Он поступил правильно.

Он знал, что поступил правильно.

Но в голове, помимо воли, прокрутился весь разговор заново — и на каждой фразе мысленно вставала красная метка. «Слушаю» — вычеркнуть, заменить на «Привет, рад слышать». «Много работы» — оставить, но смягчить интонацию. «Давай вечером» — неверно, она будет на смене, он это знал, нужно было сказать «напиши, когда освободишься».

Он правил разговор, который уже состоялся. Профессиональная деформация. Бесполезная, мучительная привычка корректора — находить ошибки в тексте, который уже ушёл в печать.

От этого не становилось легче.

Он шагнул назад и задел ногой одну из пустых бутылок. Та с грохотом ударилась о стену и заскакала по полу. Гитарист не стал её поднимать.

Поэт позвонил Лене в Мире-Скобке сам.

Не стал ждать, понимая, что после вчерашнего разговора с Гитаристом она первой звонить не будет.

Было 12:15. Обеденный перерыв. В комнате отдыха кто-то оставил микроволновку открытой, и оттуда пахло разогретой гречкой. Поэт вышел на улицу, под козырёк типографии. Солнце светило уже не воскресно, а буднично — без щедрости. Просто светило, потому что положено.

Лена ответила не сразу.

— Да?

Не «Тём?». Не «привет». Просто «да».

Поэт почувствовал, как что-то внутри опустилось на пол и осталось лежать.

— Привет. Ты как?

— Нормально. На смену собираюсь.

— Тяжёлая будет?

— Обычная.

Пауза.

Он слышал, как она что-то перекладывает. Наверное, форму. Или ключи. Или свою терпеливость с одной полки на другую.

— Я вчера думал, — сказал Поэт.

— О чём?

— Про поездку в Оху. Про твоих родителей.

Тишина стала плотнее.

— Правда?

— Да.

— А вчера мне показалось, что не хочешь об этом думать.

Он закрыл глаза.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь, — сказала Лена спокойно. Без злости. — Ты иногда думаешь, что если молчишь, то это ничего не значит. А молчание тоже значит. Вчера оно значило: «не подходи».

Поэт прислонился плечом к стене.

— Лен…

— Нет, подожди. Я не ругаюсь. Я просто пытаюсь понять. Вчера ты был один. Сегодня — другой.

Фраза прозвучала тихо. И почти попала в правду.

Поэт сжал телефон так, что побелели костяшки.

— Может быть, я просто испугался, — сказал он.

— Чего?

Всего.

Тебя.

Поездки.

Правды.

Того, что если я сделаю шаг, второй Я попробует оттащить меня назад.

— Что подведу, — сказал он. — Что пообещаю и не справлюсь.

Лена молчала.

— Я не хочу тебя подводить, — добавил он.

— А я не хочу всё время угадывать, в каком ты сегодня состоянии, — сказала она. — Ты хороший, Тём. Правда. Но с тобой иногда как с погодой на Сахалине. Утром солнце, к обеду туман, вечером предупреждение о циклоне.

Он хотел улыбнуться, но не получилось.

— Я постараюсь быть понятнее.

— Не обещай, если не можешь.

Он услышал в этой фразе вчерашнего Гитариста.

И свою злость.

— Я могу, — сказал Поэт чуть быстрее, чем нужно. — Просто мне нужно немного времени.

— Всем нужно время, — ответила Лена. — Только прежде всего оно почему-то всегда нужно именно тебе.

Тишина.

Потом она смягчилась. Как всегда.

— Ладно. Я правда собираюсь. Позвони позже, если сможешь. Не если «надо». Если сможешь.

— Позвоню.

— Хорошо.

Связь оборвалась.

Поэт ещё долго держал телефон в руке.

«Вчера ты был один. Сегодня — другой».

Солнце лежало на мокром асфальте. У бордюра блестела маленькая лужа, в которой отражалось здание типографии вверх ногами.

После обеда работа стала хуже.

Гитарист в Мире-Молнии трижды перечитал одну и ту же страницу и пропустил ошибку в слове «гарантийный». Женька заметил первым.

— Левин, ты меня пугаешь. Ты пропустил лишнюю «н». Это как если бы хирург забыл, с какой стороны у человека сердце.

— Сердце слева, — сказал Гитарист.

— У большинства. У тебя, судя по лицу, сегодня где-то в ящике стола.

Гитарист взял лист, исправил.

— Спасибо.

Женька посмотрел на него внимательнее, но ничего не сказал. И это было почти милосердием.

В Мире-Скобке Поэт, наоборот, правил слишком много. Вычищал текст до костей, выкидывал рекламные прилагательные, ставил пометки, спорил с фразами на полях. Галина Петровна вернула ему листы.

— Левин. Это рекламная листовка, а не судебная экспертиза. Вы сегодня зачем так зло?

— Простите. Переделаю.

— Не извиняйтесь. Просто не убивайте заказчика раньше печати. Это портит документооборот.