Привет, Я!

Евгений Ищенко

Привет, Я!

Все совпадения с реальными именами, местами и событиями, описываемыми в книге, — случайны.

Все несовпадения неслучайны.

«Каждое личное существование держится на тайне, и, быть может, отчасти поэтому культурный человек так нервно хлопочет о том, чтобы уважалась личная тайна».

А. П. Чехов, «Дама с собачкой»

Глава 1. Ничего нового

Конец августа в Южно-Сахалинске выдался сырым.

Дождь зарядил ещё с обеда — мелкий, настырный, без настоящей силы, но с той упрямой последовательностью, с какой вода всегда умела побеждать сахалинские города. К вечеру четверга город раскис окончательно: тротуары потемнели, дворы и дороги проросли лужами, а окна домов стали похожи на тусклые аквариумы.

Артём смотрел в окно автобуса.

За стеклом плыло серое пятно, в котором изредка проступали огни магазинов, фары встречных машин, красные точки стоп-сигналов. Всё тут же размазывалось дождём, будто кто-то проводил по городу мокрой ладонью.

Сегодня он опять задержался на работе.

И вовсе не потому, что был ответственным работником. Просто увлёкся.

Работу корректора в небольшой местной типографии сложно было назвать творческой, но Артём давно научился находить в ней то, что другим, наверное, показалось бы смешным. Чужая ошибка — маленькая брешь в порядке вещей. Лишняя запятая. Неверное окончание. Неправильный перенос. Сдвоенный пробел.

Практика показывала: ни текстовые редакторы, ни онлайн-корректоры не спасали людей от ошибок.

А исправить — это значит на несколько секунд ощутить себя человеком, который ещё способен что-то привести в норму. Ощутить себя почти богом. Маленьким, усталым, плохо выспавшимся богом районного масштаба.

Но задерживаться Артём не любил. Любое отклонение от графика давало осадок — не сразу, нет. Сначала просто лишние десять минут. Потом непродуманная фраза. Потом чужой вопрос, на который у тебя нет ответа. Потом необходимость делать вид, что всё так и должно быть.

Всё должно идти по канве.

Иначе начиналась волна.

Автобус дёрнулся, вздохнул тормозами и остановился. Артём поднялся, придерживаясь за липкий поручень, протиснулся к выходу и шагнул под дождь.

На остановке он торопливо накинул капюшон, перепрыгнул через две лужи, неудачно наступил в третью и, уже не пытаясь спасти кроссовки, почти бегом свернул на узкую тропинку между домами.

Под козырьком подъезда стояла Тамара Ивановна Шульц.

Стояла так, будто её поставили туда караулить конец света, а потом забыли на этом посту сменить. Куртка поверх домашнего халата, тапки на босу ногу, в одной руке пакет с мусором, в другой — потухшая сигарета. Пакет она, очевидно, собиралась донести до контейнера, но дождь внёс коррективы, и теперь Тамара Ивановна смотрела на тучи с личной обидой.

Мимо неё проскочить было невозможно. Никогда.

Бывший комендант студенческого общежития — это не должность. Это состояние души. Привычка знать всё обо всех въелась в Тамару Ивановну глубже, чем никотин въедается в обои прокуренной квартиры. Теперь, на пенсии, она управляла подъездом старенькой пятиэтажки на проспекте Мира с тем же чувством долга, с каким когда-то управляла тремя сотнями студентов.

И с тем же усердием.

Знала, кто во сколько уходит. Кто когда возвращается. У кого новая девушка. Кто выносит мусор не по расписанию. Кто не выносит вовсе. Кому пора убрать коробки с балкона. Кто опять курил на лестнице и думал, что запах не выдаст. И нарушителям образцового порядка доставалось от Тамары Ивановны по полной программе.

Но Артёма Левина из тринадцатой квартиры она любила.

Не курит. Не буянит. Весной помог починить клумбу у подъезда — сам, молча, она даже не просила. Соседям помогал с мебелью. Летом поймал двух воробьёв, залетевших на лестничную площадку, — аккуратно, ладонями, не придушил, выпустил во двор.

Вежливый. Тихий. Странный немного, это да. Но кто из нас не странный, если присмотреться?

— Артём? — Тамара Ивановна посмотрела на него поверх очков. — Опять на работе задержался? Или девушку провожал?

Голос у неё был с хрипотцой — наследство от сигарет и двадцати трёх лет окриков «Отбой в одиннадцать!».

— Здравствуйте, Тамара Ивановна! — Артём заскочил под козырёк и скинул капюшон. С волос на лоб сразу упала холодная капля. — Да нет, доделывал рекламный проспект.

Тамара Ивановна прищурилась.

— Утром здоровались, забыл, что ли? Вот поражаюсь я твоей памяти, Артём. День через день по два раза здороваешься.

Он запнулся.

На секунду. Не дольше.

Внутри коротко ёкнуло — привычно, почти без боли, как старая царапина, задетая ногтем.

Конечно, они могли видеться утром. Наверняка тут же, у подъезда. Но писать себе об этом напоминание — слишком мелко. Другое дело, если сказал что-то важное Лене. Или накосячил на работе. Или купил что-нибудь дорогое. Такое нужно фиксировать. Иначе потом стоишь перед человеком и улыбаешься слишком долго — как будто забыл, о чём вы только что говорили.

Артём улыбнулся.

— Тамара Ивановна, я вас настолько ценю, что готов здороваться даже трижды в день. Это моя персональная программа лояльности.

Она довольно хмыкнула.

— Программа, значит… Что-то ты бледный сегодня. Заболел? Сейчас простудиться — раз плюнуть. Погоду видишь?

— Всё нормально. Неделя выдалась длинная, текстов много, голова квадратная. Завтра пятница, на выходных отосплюсь. Вам помочь мусор вынести?

Тамара Ивановна чуть приподняла пакет, будто сопоставляя его вес и собственное достоинство.

— Справлюсь. Иди уже, труженик. Отдыхай.

Артём кивнул, нырнул в подъезд и, привычно перешагивая через одну ступеньку, поднялся на четвёртый этаж. На площадке пахло сыростью и жареным луком.

Ключ мягко провернулся в замке. Щёлк — и он дома.

В квартире было темно. И почти тихо.

Абсолютной тишины в хрущёвке не бывает. На кухне гудел холодильник, у соседей сверху бубнил телевизор, смеситель в ванной подкапывал с тем особенным занудством, с каким делал это уже третий месяц, не желая ни сломаться окончательно, ни самостоятельно починиться. Артём давно подозревал, что кран действует так из принципа.

Он сбросил кроссовки. Стянул мокрую серую куртку — лёгкую, невзрачную, из тех, что покупаешь не потому, что нравится, а потому, что практично. Повесил на крючок. Мимо.

Куртка шлёпнулась на пол.

Артём посмотрел на неё. Потом поднял и повесил нормально. Под ней сразу начала собираться лужица.

В ванной он открыл кран, сполоснул руки, плеснул водой в лицо, протёр очки и вернул их на место. Выпрямился. На секунду задержался взглядом на зеркале — хотя обычно старался этого не делать.

Из зеркала смотрел мужчина, которого трудно запомнить.

Тридцать два года, но при плохом свете можно дать двадцать пять, при хорошем — все тридцать восемь. Худое лицо, обозначенные, но не резкие скулы. Тёмные волосы коротко острижены, чуть отросли на висках и затылке — пора бы к парикмахеру, но всё некогда. Серые глаза. Тёмные круги под ними не проходили ни после восьми часов сна, ни после десяти — видимо, шли в базовой комплектации. Трёхдневная щетина — не стиль, а отсутствие решения. Очки в тонкой металлической оправе чуть съехали на кончик носа.

М-да. Красавчиком не назовёшь.

Артём поправил очки, провёл мокрой рукой по волосам и отвернулся. Достаточно общения с отражением на сегодня.

Однокомнатная квартира почти в центре Южного была его единственной собственностью. И он ею гордился.

Если у Артёма Левина, корректора типографии «Буквица», и было одно безусловно верное решение в жизни, то вот оно: продать родительскую квартиру в Александровске-Сахалинском и купить эту, в Южном, за год до того, как цены на «недвижку» решили, что они — акции «Газпрома».

Квартира была небольшая. Но и сам Артём был человеком небольших потребностей.

Комната: кровать, шкаф, стол у окна. На столе — лампа, стопки распечаток, красная ручка. Возле шкафа — чехол со старенькой гитарой, на которой Артём так и не научился играть. На журнальном столике — шахматная доска с расставленными фигурами. Партия застыла на середине, как прерванный разговор.

У стены — книжная полка. «Остров Сахалин» Чехова — весь потрёпанный, ещё с университета. «Трудно быть богом» Стругацких. Розенталь с закладками. Бродский — тонкий сборник, зачитанный до того состояния, когда книга сама открывается на нужной странице. Между Бродским и Розенталем — Мураками, «Кафка на пляже».

Артём Мураками не любил и не читал.

Книга стояла. Ну и пусть.

На стене висел календарь с видами Сахалина. Август: маяк Анива в тумане, чёрные скалы, белая пена.

За окном был конец этого самого августа.

Южно-Сахалинск лежал в долине мокрый и серый, как собака, которую не пустили в дом. Проспект Мира блестел, машины шуршали по воде. Сопки за крышами угадывались больше по памяти, чем глазами — тёмно-зелёные, размытые, ещё не тронутые первой желтизной. В Александровске в такую погоду пахло бы солью и водорослями. Здесь пахло только мокрым асфальтом.

Город на острове, который забыл, что он на острове.

В животе заурчало. Организм напоминал о себе грубо, но справедливо.

Артём прошёл на кухню. Перед тем как открыть холодильник, привычно скользнул взглядом по дверце.

Магнитик со скалами «Три Брата» был на месте — слева от центра.

Рядом — стикеры. Его система координат. Его штурманская карта.

Жёлтый: «Купи хлеб и кефир!»

Два зелёных: «Бабушка — суббота, 8:00 автобус, не забыть лекарства!» и «15 сентября — день рождения Лены. Не забудь!»

Розовый: «Галине Петровне — макет к пн! Я обещал».

Самый старый, выцветший: «Побрейся, изверг!»

Артём кивнул самому себе, открыл дверцу холодильника и замер перед ней, как перед витриной магазина, в который не хочешь заходить, но деваться некуда.

Жизнь внутри еле теплилась.

Кефир. Масло в полупрозрачной маслёнке с отколотым краем. Банка джема. Три помидора, один из которых уже сдался и лежал на боку с видом побеждённого. Пакет поронайского молока. Батарея кетчупов. В дверце — капли в нос, соевый соус, несколько яиц. В морозилке — сосиски, кусок мяса неустановленного происхождения и два пакета пельменей местного производства.

Артём несколько раз перевёл взгляд с сосисок на пельмени и обратно, прикидывая трудозатраты на их приготовление.

Победили пельмени.

Он набрал воду в кастрюлю. Из-под крана сначала пошла рыжеватая вода, как бывало к вечеру, и пришлось подождать, пока станет нормальной. Поставил на плиту, щёлкнул переключателем, посолил воду. Не потому, что так быстрее закипит. Просто так его когда-то научила бабушка, и спорить с этим было поздно. Да и не нужно.

Пока вода нагревалась, он включил стиральную машину. Корзина с бельём стояла в ванной немым укором: рубашка, две футболки, носки. Артём укоризненно покачал головой, закинул всё внутрь, стянул с себя джинсы и футболку, бросил следом, нажал кнопку.

Машина загудела. Зажурчала.

На кухне сразу стало чуть менее пусто.

Телевизор, висевший рядом с микроволновкой, он включил на минимальном звуке — не смотреть, а чтобы бубнил. Ведущий сообщил, что в Сахалинской области ожидается усиление ветра до двадцати метров в секунду. Это было примерно так же неожиданно, как известие о том, что вода мокрая.

Артём вернулся к плите.

Вода ещё не закипала. Под прозрачной крышкой мелкие пузырьки отчаянно цеплялись за дно кастрюли, не решаясь оторваться. Он прислонился к столешнице, скрестил руки и стал ждать.

Ждать, пока закипит вода, — одно из немногих занятий, от которых он получал что-то вроде удовольствия.

Ничего не надо делать. Ничего не надо решать. Просто стоять и смотреть, как пузырьки набираются смелости.

Часы показывали 22:05.

Артём взял телефон. Экран вспыхнул — на заставке тёмное небо и белая ломаная линия. Молния.

Набрал Лену. Гудок. Второй.

— Алло? Тём?

Голос у неё был чуть усталый, но живой. Больничный фон слышался сразу: далёкие шаги, приглушённые голоса, короткий металлический звук где-то рядом.

— Привет. Как дежурство?

— Пока тихо. Маринка опаздывает, я одна на этаже, но это вечная история. А ты что делаешь?

— Пельмени варю.

— Левин. — Глубокий вздох. — Ты безнадёжен. Когда-нибудь я приду и обнаружу, что ты сам превратился в пельмень.

— Это будет эволюционно оправдано. И вообще пельмени не простые. Говядина с кимчой. Острые, по-корейски.

— Левин, ты — корректор! Правильно говорить: «с кимчи».

— Я же сейчас не на работе. А бабушка вообще её чимчой называет…

Она засмеялась.

У Лены смех всегда начинался с выдоха — короткого, будто она сначала снимала с плеч что-то тяжёлое, и только потом позволяла себе смеяться по-настоящему.

Хороший звук. Правильный. Ради одного этого выдоха стоило звонить каждый вечер.

— Слушай, я вчера на тебя ни с того ни с сего вскинулась из-за какой-то ерунды… сама не пойму, что нашло. Не злись, ладно? Устала, наверное.

— Да ерунда. Я и не помню уже.

— Ты — лучший, Левин! Ладно, я побежала, — сказала она. — Маринка пришла наконец. Утром созвонимся?

— Да, конечно. Спокойного дежурства!

— Спасибо, Тём. Спокойной ночи.

Связь оборвалась.

Вода в кастрюле уже кипела.

Артём надорвал пакет, высыпал пельмени. Они ухнули разом, вода на секунду обиделась, перестала кипеть, потом забурлила снова. Он помешал ложкой, убавил огонь, засёк время не по часам, а своим внутренним счётчиком.

Семь минут. Не больше.

Разваренные пельмени — это уже не еда. Это капитуляция.

Он стоял, помешивал и смотрел, как пельмени всплывают один за другим: бледные, набухшие, покорные.

Думал о Лене.

Год и два месяца. Для нормального человека — ещё начало. Для него — рекорд. Абсолютный, мировой, с занесением в личную книгу Гиннесса.

Ни одни его отношения до Лены не продлились дольше полугода. Девушки уходили. Не потому что он был плохой, скучный или жадный. А потому что он был странный.

Кому понравится человек, который не всегда помнит, что говорил пять минут назад? Который вздрагивает от предложения вдруг сорваться за город или пойти вечером в клуб. Который живёт по расписанию и нервничает, когда оно ломается.

«Тебе вообще кто-нибудь нужен?» — спросила Инна, последняя девушка перед Леной.

Хороший вопрос. Честный.

Ответа у него тогда не нашлось.

А потом появилась Лена.

Они столкнулись в дверях областной больницы, когда он проходил очередной внеплановый медосмотр. Она несла стопку карточек, он толкнул дверь, карточки разлетелись испуганными воробьями, но три из восьми он успел поймать на лету.

— Какие быстрые руки, — заметила она.

— Профессиональное.

— Вы хирург?

— Почти. Вырезаю больные буквы и пришиваю здоровые. Я корректор.

Она засмеялась.

Вот так. Короткая встреча, после которой что-то в нём сместилось. Не громко. Не торжественно. Просто прежний порядок перестал быть единственно возможным.

Лена не лезла с вопросами. Не спрашивала, почему он иногда не помнит, о чём они говорили утром. Не трогала стикеры на холодильнике. Не требовала объяснений сразу.

Она работала с больными детьми по двенадцать часов через смену. Терпение у неё было не врождённое — натренированное.

Она просто была рядом. И от этого было так хорошо, что делалось страшно.

В последнее время Лена начала намекать. Мягко, почти небрежно:

— Мама звонила. Спрашивает, когда приедем.

— Папа хочет познакомиться.

И, увидев его растерянность, тут же отводила разговор в сторону.

Она давала ему дышать. Давала время на «подумать».

Родители Лены жили в Охе — другой конец острова, почти тысяча километров. За сутки туда и обратно не обернёшься. Артём понимал: рано или поздно ехать придётся. Но пока он был не готов. Потому что поездка к её родителям означала ломать расписание.

А расписание ломать нельзя.

Всё должно быть в канве.

Пельмени сварились.

Артём выловил их шумовкой в тарелку, бросил сверху кусок масла. Масло поползло, растворяясь и оставляя жёлтый след. Он ел стоя у окна, макая пельмени в кетчуп и глядя, как дождь стекает по стеклу.

Впрочем, смотреть было уже не на что: за окном висела сплошная чёрная простыня.

Завтра пятница. Последний рабочий день. Дотянуть — и выходные. Каталог «Сахалинмебели» почти добит. Буклет стройфирмы на подходе. Галина Петровна вроде бы довольна. Женька обещал доверстать обложку к обеду.

Нормальная пятница. Спокойная. Если ничего не случится.

Артём поймал себя на этой мысли и замер с вилкой в руке. Потом медленно прожевал.

Ничего не случится. Четверг прошёл чисто. Завтра всё пройдёт так же.

Канва. Держись канвы.

Послезавтра нужно к бабушке. Два часа автобусом до Холмска, потом маршрутка до посёлка. К одиннадцати — на месте. Антонина Павловна будет ждать с пирогами. Она всегда ждала с пирогами — даже когда болела, даже когда ноги ходили плохо.

Завтра надо купить лекарства по списку. Список — в телефоне, чтобы помнить.

Пельмени неожиданно закончились.

После ужина — обязательный ритуал: вымыть тарелку и кастрюлю, поставить в сушку, протереть стол. Не потому, что он любил порядок. Просто некоторые вещи должны были оставаться на своих местах. Хотя бы вещи.

В комнате Артём остановился перед шахматной доской. Посмотрел на позицию. Чёрные вчера сходили конём на f6. Хороший ход. Неожиданный.

Он подвинул белого слона на c4 и записал свой ход в блокнот, лежавший рядом с доской.

Потом сел за стол и открыл ноутбук.

Ноутбук загружался с тем же энтузиазмом, с каким сам Артём по утрам вставал на работу: через силу и с паузами.

На рабочем столе он открыл папку с названием «НЕ читать».

Три с лишним сотни файлов.

Вместо названий — даты.

Он помнил, что вчера писал что-то стоящее. Про осенний свет на сопках. Про то, как солнце перед закатом пробивает облака, и на несколько минут весь город становится золотым, и ты стоишь посреди улицы, не в силах двинуться, потому что боишься спугнуть.

Он помнил не строки. Ощущение. Строчки складывались сами, легко, одна за другой. Оставалось всего два-три слова, чтобы замкнуть.

Но вчерашнего файла в папке не было. «Вчера» вообще — слово ненадёжное. Особенно для него.

Артём пролистал список, уже зная, что не найдёт. Последний файл — трёхдневной давности. Неоконченные строки про дождь. Он открыл его. Посмотрел. Попытался дописать.

Не получилось. Момент ушёл.

Артём открыл один из старых файлов — черновик, который тянулся за ним уже более полугода:

«За твоим окном — зима...»

Дальше первой строфы никак не шло. Но он и не собирался никому это показывать. Никому — особенно ей.

Артём вздохнул и создал новый файл:

«Опять дождь. Город молчит, как будто ему нечего мне сказать. А может, всё уже сказано, и я просто не расслышал, пока правил чужие запятые и считал чужие ошибки. Ну и ладно. Я привык не дочитывать до конца…»

Он остановился.

Не то. Не так. Вчера летело. Сегодня — ползло.

Он не писал стихи — он их слышал. Правильное слово звучало чисто, а неправильное фальшивило, и не было в мире красной ручки, способной это исправить.

Но он всё равно сохранил файл и закрыл папку.

Взгляд сам скользнул к гитарному чехлу возле шкафа. Пальцы левой руки шевельнулись. Сами. Будто вспомнили что-то, чего он не умел.

Артём отвернулся.

Открыл отечественный мессенджер.

Страница: Артём Левин — Молния.

Закрытый профиль. Аватарка — серый силуэт. Друзей — ноль. Подписчиков — ноль.

«Мои сообщения».

Одна переписка — с самим собой.

Артём Левин — Молния → Артём Левин — Молния.

Лента была длинная. Очень длинная. Годы. Каждый день — по одному-два сообщения. Иногда три. Иногда четыре. Все — от себя к себе.

Он не стал перечитывать предыдущие. Незачем.

Набрал:

«Привет, Я!

Четверг.

Лене звонил, пошутил про пельмени, она смеялась — думаю, нормально, не перегнул. Позвони ей утром, она ждёт! Хлеб купить забыл, прости. Ход — слон c4. Опять два раза поздоровался с Тамарой Ивановной. Мог бы и предупредить, между прочим!

Поэт.»

Отправил.

Всего несколько строк.

Потому что день был хороший. Чистый.

Он ничего не сломал. Не создал волну. Не сказал лишнего. Не свернул не туда.

В чистый день писать почти нечего. И это лучшее, что бывает.

Артём закрыл ноутбук.

Прошёлся по квартире. Стиральная машина уже перешла на отжим и гудела с надрывом, будто внутри кто-то боролся за жизнь. Телевизор всё ещё бубнил на кухне, и он выключил его. За окном — чернота, дождь, редкие фонари.

А где-то далеко было море.

В Александровске он вырос с запахом моря. Потом четыре года прожил в Хабаровске, учился на филфаке — и отвык. Потом вернулся на остров, но не в Александровск — сюда. В город без моря.

Иронично.

Он задёрнул штору. Почистил зубы. Выключил свет. Лёг.

Тишина. И дождь — ровный, бесконечный, безразличный.

Артём уснул.

Ему снилась дорога.

Мокрая, разбитая, с лужами, в которых отражалось серое небо. Сопки по обеим сторонам — тёмные, мохнатые от ельника. Низкие облака цеплялись за вершины. Перевал.

Он сидел на заднем сиденье.

Ему восемь.

Ноги не доставали до пола. На коленях лежал маленький синий рюкзак с нашитой ракетой. Внутри что-то тихо звякало при каждой кочке — тонко, стеклянно, как маленькие колокольчики.

Впереди — папа за рулём. Мама рядом, на пассажирском. Папины руки на руле — большие, крепкие, в рыжих волосках. Мама что-то говорила. Слов он не слышал, только голос — тёплый, спокойный.

Дождь бил в лобовое стекло.

Дворники метались из стороны в сторону и не справлялись. Ветер ударил в борт. Машину повело. Папа сказал что-то маме — коротко, напряжённо. Она замолчала.

Потом всё случилось сразу.

Грохот. Скрежет.

Машина ушла вбок, и мир начал вращаться — медленно, почти торжественно, как бывает только во сне, хотя внутри сна всё было по-настоящему. Мамин крик — или не крик, а резкий вдох, будто ей не хватило воздуха. Папины руки на руле побелели от напряжения.

Он вцепился в рюкзак. Там что-то звякнуло — тонко и чисто, сквозь грохот.

И он закричал с заднего сиденья:

— Папа, влево!..

Артём открыл глаза.

Темнота. Тишина. Дождь за окном — ровный, мерный, по карнизу.

Сердце стучало гулко, быстро, почти в горле. Во рту был привкус металла. Руки мокрые. Футболка мокрая.

Левая рука сама, раньше мысли, скользнула к правой ключице. Под пальцами — тонкий рубец. Шрам был на месте.

Артём выдохнул. Медленно. Длинно.

Двадцать четыре года — один и тот же сон. Одна и та же дорога. Один и тот же крик.

Он повернулся на бок, натянул одеяло до подбородка. Дождь стучал по карнизу.

Ровно.

Ровно.

Ровно.

Он снова уснул.

Будильник зазвонил в 7:15.

Артём открыл глаза.

Потолок. Трещина в штукатурке, похожая на реку с притоками.

Левая рука — привычно, раньше, чем он проснулся полностью, — скользнула к правой ключице.

Пальцы прошли по коже — гладко. Шрама не было.

Правая рука поднялась к виску. Над правым ухом — тонкий рубец.

Артём сел на кровати. Спокойно. Так садятся люди, для которых утро начинается не с потягивания, а с проверки. Очки нашли своё место на носу.

Потянулся к тумбочке. Телефон лёг в ладонь привычно. Экран блокировки — серый фон, белая закрывающая скобка.

Не молния — скобка.

Артём положил телефон обратно.

Комната была та же. Стол. Лампа. Полка. Гитарный чехол в углу. Календарь с маяком.

На тумбочке рядом с телефоном лежала книга — раскрытая, обложкой вверх.

Мураками. «Кафка на пляже».

Опять читал перед сном. Чего удивляться, что зрение портится.

Артём посмотрел на шахматную доску.

Партия была в эндшпиле. Белый король на g2, чёрная ладья на e1, россыпь пешек. Ничего общего со вчерашней позицией. Вчера он двигал слона на c4. Там была другая игра. Другая стадия. Другое напряжение.

Он смотрел на доску несколько секунд. Потом отвёл глаза.

На кухне магнитик «Три Брата» висел на правой стороне дверцы.

Артём включил чайник. Открыл хлебницу. Белый. Свежий.

Пятница. Последний рабочий день. Завтра — бабушка.

Он вернулся в комнату, сел за стол, открыл ноутбук. Пока тот загружался, потёр пальцы, посмотрел в окно. Дождь. Сопки. Южно-Сахалинск просыпался медленно, придавленный небом.

Ноутбук ожил, и Артём открыл мессенджер.