Песнь валькирий. Сага о Гарда-Кеттиле

Турсам-великанам нет никакого дела до Белого Бога и его служителей, их не отпугнуть крестами, книгами и глупым бормотанием. Поэтому, углубляясь в Фроссен Йорд, я впервые порадовался, что рядом шагал добрый десяток угрюмых датских воинов.

Возможно, благодаря им, мы спокойно добрались до монастыря, у стен которого рос куст терновника, объявленный христианами святым.

Двери, заскрипев, распахнулись.

— Слава Господу нашему Иисусу Христу!

Зигфрид подал руку для поцелуя выбежавшим навстречу монахам. Дюжина рабов в рясах — от безусых юнцов до слепых старцев, — подобострастно сгибала перед ним спины. Видимо, важная птица пожаловала в монастырь, раз его пальцы облобызали с таким тщанием!

Я брезгливо поморщился и, отдав факел датчанину, торопливо развернулся к выходу.

— Погоди, юноша, — остановил меня визгливый голос священника.

— Что-то еще?

— Да, — Зигфрид сделал знак своим людям, — я хочу показать тебе кое-что.

За этот день я достаточно насмотрелся на христиан и горел желанием побыстрей добраться до лодки, но железный взгляд священника и тон, не терпящий возражений, не оставляли выбора.

— Ну же, смелее, — проговорил он и повел меня вслед за снующими, как крысы, монахами. — Доводилось ли тебе когда-нибудь видеть чудо, Кеттиль?

Зигфрид впервые назвал меня по имени, и признаюсь, мне это не понравилось. Он словно заискивал, льстил недавнему обидчику. От матери часто приходилось слышать о том, что христиане обязаны прощать и не отвечать ударом на удар, но бегающие глазки и крепко сжатые губы священника говорили намного больше его вежливых слов, а от тона, которым те были сказаны, так и веяло угрозой.

— Да, конечно.

— И где же? — искренне удивился святоша.

— Однажды на моих глазах Кольбенс, воин отца, проглотил целого поросенка и не поперхнулся, хотя я едва смог бы осилит ляжку.

Зигфрид с отвращением скривился.

— Ты не понял меня, Кеттиль. Я говорю о Чуде, — священник, взмахнув рукой, напыщенно произнес последнее слово, — благословении Божьем!

— Нет, я никогда не видел Богов, — мне надоел этот разговор, пользы от которого было, как меду от мухи. — Но зато не один раз слышал грохот колесницы Тора.

Зигфрид осенил себя крестом, защищаясь от язвы. Тем временем мы оставили монастырь за спиной, и вышли к оврагу, у края которого в обилии росли «священные» терновые кусты. Рядом с ними стояла столь большая бочка, что в ней легко бы смог искупаться турс. Благо наполнена она была темной, как зев пещеры, водой.

— Сегодня ты увидишь настоящее чудо, — он подвел меня к бочке, — Чудо перерождения.

За спиной тут же возникли два воина. Оружия они не обнажали, но их суровый вид явно говорил о том, что, сделай я шаг в сторону, и мечи моментально покинут ножны.

Под руку меня взял старый монах, от рясы которого несло, как из нужника.

— Пойдем, сын мой, — сказал он. — Таинство крещения — величайшее чудо на Земле!

Только теперь до меня дошло, что бочка представляла собой купель, а просьба о провожатом на остров — хитро продуманный план.

Отчаянно, словно косуля, загнанная в ловушку, я взглянул на край обрыва.

— Даже не думай, парень, — усмехнулся вонючий старик. — Костей не соберешь.

Он подтолкнул меня к бочке, где уже стоял Зигфрид.

— Запомни эти мгновения, Кеттиль, — сказал священник, перебирая страницы книги. — Момент, когда узришь Истину!

Христианство не было для меня чужой религией. Вера матери не может быть мерзкой. Но я даже представить себе не мог, что предам старых Богов, которым поклонялись многие поколения моих предков, сменить сурового Одина на мертвого Христа. Прародители будут ждать меня в Валгалле, а я проведу вечность, слушая нудные песнопения в Раю?!

Паника медленно, но верно, овладевала мной. Бегло оглянулся. Отступать не куда! Позади стояли датчане, за руку вцепился старик, словно боялся упасть, впереди — безжалостный Зигфрид, нашедший нужную страницу и с радостью поднявший перст. Выхода не было!

С уст священника начали слетать слова на незнакомом языке. Обряд крещения против моей воли начался.

И тогда я принял решение, которое считал единственно верным, и которое, как оказалось, стало судьбоносным.

Кулак врезался в живот старому монаху. Тот охнул, сложился пополам. Хватка ослабла, и я, схватив его за ворот, кинул на Зигфрида.

Священник не ожидал такого поворота. И когда старик влетел в него, неуклюже взмахнул руками. Библия, хлопая страницами, как летучая мышь крыльями, промелькнула в воздухе и булькнула на дно бочки.

— Нет! — закричал Зигфрид, с ужасом смотря на воду, сомкнувшуюся над книгой.

А я рванул к обрыву. За спиной, выскакивая из ножен, засвистели мечи. Страх оказаться нанизанным на клинок, как поросенок на вертел, на поверку вышел куда больше испуга перед тьмой и высотой, с которой предстояло прыгнуть.

Ступив на край, я, как можно сильней, оттолкнулся и, зажмурившись, рухнул вниз.

Грохот, с которым вода билась о камни, оглушил. Я закричал, но не услышал сам себя, а время, пока летел, показалось вечностью. И, когда начало казаться, что вместо Рёумы я падаю в Хельхейм, бездну мертвых, меня захлестнули волны.

В последний момент успел набрать в легкие воздуха, а затем бурный поток кинул меня, как игрушку в сторону.

Одна нога попала меж камней, и дикая боль пронзила насквозь. Я едва не раскрыл рот, иначе этот рискованный прыжок оказался бы последним в моей жизни.

С трудом освободив ногу и едва не теряя сознание, я вынырнул на поверхность, и волна выбросила меня на берег.

Со стороны монастыря слышались крики. Датчане, явно, бросились вниз на розыски беглеца. Нужно было торопиться. Откашлялся и попробовал встать, но жуткая боль напомнила о себе, выдавив из груди стон. Голень была сломана, и я, сжав зубы, запрыгал к лодке, которая, по счастью, ждала меня в сотне шагов.

Мысленно поблагодарил Бьерна Белого — он, как и обещал, оставил только одну лодку. Но к ней еще нужно было добраться.

Нога, как ее ни поджимай, цеплялась за камни, заставляя помимо воли, литься слезам. Я до крови искусал губу, скакал, словно раненый заяц, но продвигался вперед.

Голоса датчан и хруст ломаемых веток слышался совсем рядом, когда я доковылял до лодки и столкнул ее в воду. Неуклюже запрыгнул, сжался в комок и закричал. От страшной боли, от злости, от обиды.

Впрочем, в случившемся я винил только себя. Ребяческая выходка днем привела к тому, что влиятельный священник, прихвостень датчан, стал моим врагом, и от него, скорее всего, стоило ждать ответного хода. Только принимать удар на себя придется уже не мне, а отцу.

Свет факелов озарил берег, вдогонку понеслись проклятия. Обессиленный, я закрыл глаза и отдался на волю течению Рёумы.

* * *

Очнулся я от того, что кто-то, пытаясь разбудить, тряс меня за плечо.

— Ну, наконец-то!

Я раскрыл глаза и увидел Торира. Старое, сморщенное, как сушеный гриб, лицо, но до чего приятно было его видеть!

— Хвала Одину! Ты проснулся.

— Да, — я приподнялся на локтях и с удивлением обнаружил, что нахожусь в собственном доме. Потолок, похожий на перевернутую лодку, обмазанная торфом северная стена, даже паутина в углу. От вида родной обстановки на душе сразу потеплело. — Давно я сплю?

— Уж второй день как! — Торир подошел к столу и взял тарелку. — На, поешь, а то скоро одни кости останутся.

Хорошо знакомый запах густой, приготовленной матерью, похлебки из перемолотых в муку злаковых зерен защекотал ноздри. В животе сразу заурчало, словно напоминая, сколько дней он голодал. Я торопливо сел и охнул от боли.

— Давай, разломай мою работу, — пожурил меня Торир. — Две ночи глаз не смыкал, собирал его проклятую ногу, чтоб хоть ходить мог, а он прыгать удумал!

Я посмотрел на сжатую со всех сторон деревяшками и перемотанную тряпьем голень. Жалкое зрелище!

— Как меня нашли?

— Лодку прибило к берегу, недалеко от Гренндаля, — ответил старик, протягивая ложку.

Хоть в этом боги оказались милостивы. Гренндаль, соседняя деревня в несколько дворов, ниже по течению Рёумы. Ярл Гудбранд, ее хозяин, часто ходил с отцом в набеги и всегда был желанным гостем в нашем доме.

— Тебя нашел Магнус, — добавил Торир.

Я скривился, словно съел кусок соли. Магнус, сын ярла Гудбранда, был немногим старше меня, однако уже успел побывать в одном походе на Восток, о чем при любом удобном случае не забывал помянуть. Как по мне, обычный хвастун и пустослов. Мы не были с ним дружны, и редко разговаривали, но из обрывков фраз, которыми перебрасывались друг с другом Аскель и Магнус, я понял, что именно он вскоре станет мужем Гудрид, моей сестры.

— Смеялся, наверно, — хмуро сказал я, уплетая похлебку.

— Да уж, живот надорвать можно!

— Зигфрид ушел?

Торир посмурнел и дотронулся до костяного оберега.

— Хвала Богам, убрался на следующее утро, как и обещал, — сказал он.

— И отец его отпустил? — удивился я.

— С чего бы ярлу удерживать эту крысу? — усмехнулся в бороду Торир. — Или это он сломал тебе ногу?

Я вспомнил, что никому не успел рассказать о том, как покидал остров, и вместо ответа предпочел проглотить последние ложки с похлебкой.

— Святоша, конечно, был бледен, как грудное бабье молоко, когда лодки приплыли с Фроссен Йорда, — старик выловил вошь в бороде и с довольным видом раздавил грязным ногтем. — Но я решил, что это от того, что ночь в монастыре выдалась неудачной. Все-таки, спать под боком у турсов не очень приятно.

Торир был как никогда прав. Ночь в монастыре и правда оказалась ужасной. Только великаны были совсем не причем.

— Ярл дал проводника священнику, — продолжал он, не замечая моего смятения. Все его внимание было обращено на очередную блоху, которая никак не хотела повторять судьбу своей подруги и ловко ускользала от неуклюжих пальцев, прячась в седых волосах старика. — И тот направил свои священные стопы в Раумарики. Вот уж кому не повезло!

Я поставил на пол тарелку и решительно сказал:

— Зигфрид пытался меня крестить.

Торир на мгновение замер, затем впопыхах, чтобы не отвлекаться, спрятал бороду под засаленный ворот рубахи.

— Что?

— Зигфрид пытался меня крестить, — повторил я.

— И? Ты теперь тоже поклоняешься Белому Богу и льешь слезы ручьями? — осторожно спросил старик, чем вызвал невольную улыбку на моих губах.

— Нет, — поторопился я его успокоить и рассказал о происшествии на острове.

Торир слушал внимательно и только раз меня перебил:

— Ты ударил священника?

— Мне пришлось, — будто извиняясь, пожал я плечами.

Старик довольно хохотнул и хлопнул себя ладонью по колену.

— Молодец! Только надо было бить в грудь, а не в пузо. Глядишь, одним святым на небесах стало бы больше.

Я представил, как толпы христиан бьют поклоны вонючему монаху, и рассмеялся. А Торир, дослушав рассказ до конца, надолго задумался.

— Зигфрид ушел, — промолвил, наконец, он. — Не стал ничего говорить об утонувшей священной книге. Не помянул и о твоем побеге. Просто молча ушел. Ссоры он не искал. Пока, по крайней мере. Но кто знает, не вернется ли Зигфрид позже с отрядом более внушительным, чем в этот раз?

Старик вслух повторил мои мысли. Гадкое чувство вины и обреченности, мучающее меня со времени побега, еще более усилилось.

— По весне я уйду из Хрингарики, — твердо сказал я. — Отец даст нам с Аскелем драккар, и мы уплывем на Восток. Зигфриду некому будет мстить.

Однако Торир грустно покачал головой.

— Можешь забыть о море, — слова его будто обухом ударили по голове.

— Что?

— Попомни мое слово. Вода оттолкнула тебя и вряд ли примет обратно.

— Нет, не может быть, — по мне, так старик нес откровенный бред. — Не может быть. Я выйду в море. Вот увидишь, выйду.

В голове не укладывалось, как сломанная нога может помешать идти под парусом. Но старый Торир был неумолим.

— Знавал я одного рыбака, Ульва, — сказал он. — Всю жизнь провел на воде. Плавал лучше, чем ходил. Увы, норны решили зло пошутить над ним. Когда после одной из зим Ульв готовил лодку к плаванию, та опрокинулась, сломав ему ногу, как тростинку. Кость срослась, но стоило рыбаку выйти в море, начинала ныть так, что он с трудом доползал до хижины на берегу. — Палец Торира уткнулся в мою ногу. — Она не даст тебе плавать, поверь, сынок.

Верить не хотелось, хотя я и понимал правоту слов старика. Согласиться с ним, значило отказаться от детской мечты, расстаться с грезами о боевых походах. Это было выше моих сил.

— Не может быть, — шептал я снова и снова, — выйду, я выйду в море.

Старик говорил очень уверенно, но, как оказалось, прав был не он, и спустя несколько лет я все же плыл на драккаре по большой воде. Однако для этого мне пришлось пережить страшные, полные крови и смерти, события.

Глава 3

Шло мое двадцатое лето, и жизнь в Нореге изменилась до неузнаваемости.

Всему виной — молодой конунг из Вестфольда, Олав, сын Харальда Гренландца. Уплыв довольно давно на Запад, он сражался на стороне датчан с саксами, и в тех боях сделал себе имя. Песни о его победах и подвигах достигали даже нашей деревеньки.

— Стоять плечом к плечу с датчанином — хуже не придумаешь. Но убивать этот сопляк умеет! — отдавал должное Олаву отец.

Однажды я видел «сопляка», и он, действительно, не внушал своим видом испуга или трепета. Это случилось, когда мы с отцом и братом ездили в Вестфольд на тинг, собранный как раз перед походом на саксов.

Олав оказался моим ровесником. Он был худым, болезненно бледным юношей, на плечах которого мешком висела толстая куртка из шкуры северных оленей с вшитыми костяными пластинками. На лице его не успел пробиться ус, а речей только и было, что о войне с островитянами.

Ему не поверил даже его побратим, конунг Хрингарики, Эймунд, а значит, как соблазнительны ни были слова Олава, наши драккары отплыли в тот год на Восток, в противоположную от Британии сторону.

Юного оратора, впрочем, мало заботило недоверие ярлов и конунгов. Заодно с ним были датчане, и этого было достаточно, чтобы пересечь Большую Воду.

Но одними сражениями с саксами поход на остров не ограничился. Чем думал Олав, когда связывался с монахами и священниками, неизвестно, но очень скоро он попал под их влияние и стал послушным и податливым, как мягкая глина в руках гончара. Его меч, только недавно отсекавший головы саксам, теперь повернулся против бывших союзников, а сам конунг принял христианство.

— Безмозглый мальчишка! — всякий раз ворчал Торир при упоминании Олава.

Возможно, но именно он, вернувшись на родную землю, изгнал из Норега датчан, а их прихвостни, Свейн и Эйрик — правители, свергнутые «сопляком», — исчезли, даже не пытаясь защитить свою власть.

К сожалению, всеобщая радость была недолгой. Вслед за Олавом нагрянули толпы священников, которые еще яростней принялись обращать в христианство норвежцев. Новая вера, как надоедливые блохи, проникала всюду, спасения не было даже в отдаленных уголках страны.

Олав сильно рисковал, покровительствуя святошам. Люди только скинули одно ярмо, и вполне могли не согласиться подставить шею под другое. Но молодой конунг упрямо гнул свою линию. Новые союзники — саксы, — чувствовали себя в Нореге хозяевами, проповедники все громче убеждали забыть старых богов, а сам Олав не стеснялся прилюдно становиться перед епископами на колени и целовать протянутые руки.

Терпение народа лопнуло, и, как уверяли слухи, за один только день около десятка монахов отправились на встречу к Мертвому Богу в родном Олаву Вестфольде. Следом поднялись Раумарики, потом еще несколько провинций.

Олав не церемонился с восставшими бондами, заливая землю кровью. Саксы, чье нутро пропитала ненависть к норвежцам за долгие годы войн, с радостью убивали врагов конунга. К счастью, Эймунд не дал волнениям захлестнуть Хрингарики, и эта участь нас миновала. Вместо этого он собрал десяток драккаров, среди которых был и отцовский, для похода на эстов.

Одним из помощников Эймунда был и Аскель. А я, как и предполагал Торир, в который раз после встречи с Зигфридом остался на берегу с жуткими болями в ноге. Каждую весну кость напоминала о себе, не давая ходить.

— Ничего, это пройдет, — утешал отец, с горечью наблюдая за моими мучениями.

— Твоя стихия — земля, — противоречил ему Торир, стоило нам остаться наедине. — Научись с ней дружить, забудь о воде, и ты познаешь новый мир!

От его речей тошнило, слишком они напоминали проповеди священников, и я всякий раз отмахивался от старика и старался занять себя каким-нибудь делом.

Кому уж точно был по нраву мой изъян, так это моему брату. Хромота — лишний повод для поддевок со стороны Аскеля, и он им пользовался при любом удобном случае.

Отец, как всегда, оставался в стороне от перебранок. Взрослые сыновья и сами должны решать все споры. Но зато от него я никогда не слышал ни одного слова упрека. Более того, в то время, когда Аскель уплывал с Эймундом, часто бродил со мной по берегу Рёумы, беседуя о делах Хрингарики.

— Эймунд мудро поступил, — сказал он мне в одну из таких прогулок, — даром, что молод, как и ты.

Я с грустью взглянул на медленно бегущие волны. Конунг в свои двадцать лет видел дальние земли, участвовал не в одной битве и командовал десятком боевых кораблей. Мне же кроме Фроссен Йорда нигде не приходилось бывать.

— Чтобы не скрещивать мечи с Олавом, он просто уплыл, — продолжил отец. — Ему так же не по нраву новая вера. Но нет Эймунда — нет и войны. Умно!

— Олав может сюда прийти и без повода, — пожал я плечами.

Отец улыбнулся, от чего по его лицу побежали морщины.

Он сильно постарел за последние годы. Хотя немудрено, ему шел уже шестой десяток, и многие из тех, с кем он ходил в походы, давно ушли в мир иной. И все чаще причиной смерти был не вражеский клинок, а простая болезнь, с которой не смогли совладать никакие снадобья. Волосы отца, некогда золотистые, стали цвета остывшего пепла, борода и вовсе побелела.

Он всегда говорил, что с удовольствием бы принял смерть с мечом в руке, но силы были уже не те. Ему оставалось только радоваться успехам старшего сына, Аскеля.

— Олаву достаточно сражаться там, где обнажились мечи, — ответил отец, подставив лицо теплому ветру и вздохнув полной грудью. — Зачем без надобности убивать, если ему не перечат?

Ответа не было, и я надеялся, что у конунга тоже такового не найдется. А отец указал на монастырь, чьи стены белели среди буйной зелени Фроссен Йорда.

— Христиане есть и у нас. Их не убивают, хоть и не любят. А Олав хочет править всей страной, и для этого не стоит проливать кровь там, где недовольство не переросло в восстание.

Он, как всегда, был прав, и Хрингарики ничего не угрожало. Но именно в этот момент, беседуя о поступках конунга и безопасности на родной земле, мы увидели на горизонте струйку дыма. Сперва еле заметная и тонкая, она быстро темнела и набирала силу.

— Клянусь глазом Одина! Ярл Гудбранд! — выругался отец, потому что именно над его деревней, Гренндалем, угрожающе поднимались черные клубы.

— Гудрид, — сорвалось с моего языка.

Как и ожидалось, пару лет назад сестру выдали замуж за Магнуса, сына Гудбранда. И она даже успела родить ему первенца, толстенького светловолосого мальчишку, будущего викинга. Гудрид никогда не была мне близка, но все-таки в наших жилах текла одна кровь, и, увидев дым, я в первую очередь подумал о ней.

— Бери лошадь, — велел отец, — скачи в Гренндаль, узнай, что случилось и нужна ли помощь.

Я рванул к конюшне настолько быстро, насколько позволяла увечная нога. Седлать времени не было, и, взобравшись на спину лошади, поддал пятками ей в бока. Животное заржало и понеслось так, словно вслед за мной на круп примостилась сама бело-синяя Хель, повелительница мира мертвых.

Тропа вела к Гренндалю через холм, заросший лесом, но там я бы не заблудился даже ночью и уверенной рукой направлял лошадь в нужную сторону.

Клубы дыма не шли из головы. Они, явно, не сулили ничего хорошего, так как слишком сильны были для случайного пожара. Однажды мне приходилось видеть, как горела кузня. Десятки людей, выстроившись в цепь, передавали друг другу ведра с водой. Пламя было беспощадно, и спасти кузню не удалось, но даже тот, стремящийся в небо, дым не шел в сравнение с густым черным покрывалом Гренндаля. Словно в подтверждение плохих мыслей лошадь, не доскакав совсем немного до долины, давшей имя расположенной в ней деревне, резко остановилась, отчего я едва не упал на землю.

— Что ты творишь?!

На все толчки пятками животное упорно не реагировало, и мне пришлось идти дальше пешком. Лес быстро редел, превращаясь у края в рощицу, окутанную дымом, словно утренним туманом. До слуха дошли гул от огня и плач. Я осторожно прокрался к кустам можжевельника, откуда хорошо просматривалась деревня.

В Гренндале царила смерть.

Огнем были охвачены почти все хижины. Одни только занялись, от других уже остались обугленные стены. Горел даже длинный дом ярла. Но тушить пламя никто не торопился. На взрытой копытами и колесами земле я заметил несколько неподвижных тел. У одного сидела женщина. Она смотрела в затянутое дымом небо и причитала. Руки ее гладили по голове мужчину, на груди которого расплылось пятно крови. Чуть в стороне лежал в неестественной позе мальчишка лет десяти с торчащей из спины стрелой. Он пытался дотянуться до нее, да так и умер, явив собой яркий пример страха и безнадежности, что царили в долине.

Гренндаль подвергся нападению, но кроме кричащей женщины я не увидел ни одной живой души.

Налет был быстрым, и убийцы убрались так же молниеносно, как и появились. Но куда они ушли? Тропа, по которой я прискакал к деревне, была единственным удобным проходом для конного отряда, но мне не встретился ни один всадник. Река, тихо несущая волны вдоль долины, выглядела девственно чистой. Возможно, нападавшие скрылись в том же направлении, откуда и пришли, и одной уничтоженной деревни им хватило с головой?

Крыша дома ярла с треском обрушилась, и пламя с гулом вырвалось на волю. Сноп искр голодной волчьей стаей устремился ввысь. Я вздрогнул от неожиданности. Надо как можно скорее рассказать отцу о том, что случилось! Кто знает, может, завтра враги будут уже на пороге нашего дома?

Лошадь, испуганная запахом смерти, с радостью помчалась обратно. Я неустанно понукал ее и бил пятками, боясь опоздать.

Родная деревня стояла в тиши, словно не ведая об ужасах за холмом.

— Отец!

Лошадь, подняв тучу пыли, остановилась у входа в дом, и я второпях распахнул дверь, чтобы замереть на месте. Потому что в грудь мне уперся холодный клинок.

Меч держал огромный воин. Руки его украшали серебряные браслеты, могучую грудь прикрывала дорогая кольчуга. При виде моей растерянности он усмехнулся в бороду, заплетенную косицами.

— А вот и твой сопляк, — раздалось за его спиной. — Пропусти его, Эйванн.

Эйванн опустил меч и отошел в сторону.

У очага сидел богато одетый мужчина. Роскошный плащ из меха выдры покрывал его плечи, накинутый летом не иначе, как для самолюбования. В отблесках разведенного огня блестела кольчуга. Множество золотых браслетов на руках и такой же золотой обруч на шее говорили о знатности воина. На коленях его покоился меч, рукоять которого пестрела драгоценными камнями, а ножны разукрасила золотая вышивка.

— Проходи, Кеттиль, — повернулся он ко мне, и я сразу узнал его, хоть и видел впервые. Страшный шрам, едва прикрываемый густой рыжей бородой, изуродовал половину лица воина, отчего от улыбки, которой он одарил меня, повеяло смертельным холодом.