Песнь валькирий. Сага о Гарда-Кеттиле

Отец, не замечая моих жалких попыток упираться, под ободряющие возгласы воинов подошел к длинному, словно растоптанному троллем, башмаку, и подтолкнул меня вперед.

— Ступай, — произнес он.

Я вздохнул, пытаясь укротить бешено рвущееся из груди сердце, вытер вспотевшие ладони о рубаху, бросил робкий взгляд на отца. Тот едва заметно кивнул, подбадривая:

— Ну же, смелее.

Торир нервно кашлянул в стороне, и я вступил правой ногой в башмак, постоял так мгновение, вдыхая резкий запах бычьей кожи.

— Моя очередь, — улыбнулся в усы отец.

Я посторонился, и он накрыл мой след в башмаке своей ступней.

Гомон прекратился. Кто-то икнул от голода — никак, неделю крошки во рту не было в предвкушении пира. Все ждали слов ярла, и тот их, наконец, произнес:

— Я ввожу этого человека в права на имущество, что ему даю, на деньги и дары, на сидение и поселение, на возмещение и выкуп, и во всякие личные права, как если бы за его мать был уплачен свадебный выкуп.

Совсем скоро мне минет шестой десяток лет, и за столь долгую жизнь я повидал много чего, как худого, так и доброго. Но сказанные тогда отцом слова до сих пор заставляют мороз пробегать по коже и учащенно биться сердце. Даже сейчас при воспоминании об эттлейдинге слезы радости набегают на глаза, ком встает в горле. Определенно, в тот день Боги улыбнулись тиборну!

Вслед за отцом к башмаку подошел Аскель. Он так же вступил в него и, едва сдерживая слезы, поприветствовал меня. Даже не пытаясь сдержать улыбку, я кивнул в ответ. Ребенку рабыни, ставшему свободным человеком, незачем таить радость!

— Рад видеть тебя, Кеттиль, сын Сигурда! — Торир оскалил беззубый рот и в свою очередь накрыл мой след в башмаке.

И вновь благодарный кивок.

— Рад видеть тебя, Кеттиль, сын Сигурда!

Фраза звучала снова и снова, всякий раз, как кто-то из семьи ярла вступал в священный предмет, опьяняя меня лучше всякой браги. Когда же ее произнес последний родич отца, настал долгожданный пир.

Аппетита от волнения не было и в помине, но я заставил себя проглотить несколько кусков остывшей телятины. Торир показывал пример, перемалывая мясо деснами и заливая все изрядными глотками пива.

За одним из столов затянул песню Снорри — скальд отца. Он пел о давнем походе на остров Эйсюсле, вспоминая, как лишь решительные, смелые шаги ярла Сигурда спасли отряд викингов от орды дикарей. Отец, напоив землю эстов кровью, сумел вывести людей из окружения. И когда, наконец, битва отгремела, а драккар покинул мрачные берега, викинги от усталости не могли поднять весел, но были счастливы. Еще бы! Корабль набили золотом и серебром так, что вода едва не перехлестывала через борта. И все же ярл довел отряд домой и покрыл свое имя славой.

Снорри пел негромко, но каждое его слово жадно ловили гости, позабывшие в этот миг о еде.

Песнь была хороша! Почти так же, как и плата за нее.

Снорри — тощий, как угорь, и бледный, как смерть, — давно жил в доме отца. Ел его хлеб, пил брагу. И слагал песни — надо сказать, удачные. Настолько, что отец, не задумываясь, щедро платил ему.

Воины помнили набег на Эйсюсле. На поверку он вышел не таким удачным, как об этом пелось. Добыча оказалась не столь велика, да и орда эстов представляла собой лишь отчаянную толпу селян, единственной целью которых было — защитить дома и семьи. Викинги просто разорили деревню, потеряв при этом пару человек.

Но скальд хорошо знал свое дело. Слова легко и складно слетали с языка. А все слушали, разинув рты.

— Кеттиль, пошли, — голос отца вернул меня к действительности.

Торир многозначительно подмигнул.

— Удачи! — он сопроводил пожелание громкой отрыжкой, и я последовал за родителем.

Едва мы вышли за ворота, как позади раздались крики, славящие ярла, и просьбы к Снорри спеть еще. Отец довольно улыбнулся — праздник удался. Пиво лилось рекой, и к вечеру вряд ли кто из гостей сможет твердо стоять на ногах.

— Куда мы идем? — осмелился спросить я.

— К богам, — просто сказал отец.

Я замер на месте, как затертый льдами корабль.

— К богам?

— Да, ты должен выслушать Кнута Безногого.

День не переставал волновать.

Кнут Безногий был ведуном. Давным-давно он, пытаясь постичь великую мудрость, по примеру самого Одина заставил приковать себя к ясеню, где провисел девять дней. Не знаю, достиг ли цели, но отмороженные ноги ему пришлось отсечь. С тех пор люди потянулись к Кнуту, как к отмеченному высшими силами, в надежде получить совет. Ведун никому не отказывал, к его словам прислушивались все, от поселянина до ярла, несли в дар богам еду, меха, золото.

И к этому человеку повел меня отец. Ноги подкашивались, как у новорожденного ягненка, в горле пересохло, но я покорно шел, чтобы услышать волю богов.

Маленькая хижина Кнута Безногого ютилась на отшибе деревни, неподалеку от воды. Мне никогда прежде не доводилось здесь бывать. Желания не возникало, даже когда мальчишки шепотом передавали друг другу, что видели ковыляющего к ручью ведуна с ковшом в зубах. Они смешно показывали, как тот двигался, неуклюже переступая культями, а я каждый миг ждал, что их поразит молния.

Отец приподнял тряпье, прикрывающее вход в хижину.

— Иди, — кивнул он, — я буду здесь.

Что мне оставалось делать? Судорожно сглотнув, шагнул в темноту. Полог опустился, тишина до боли резанула слух, и только тонкий луч света с роем пыли напоминал, что снаружи кипела жизнь.

— Проходи, парень, — донеслось из угла, где я заметил движение.

Сделал пару шагов, смахнув рукой затянутую паутиной рыболовную сеть. Глаза постепенно привыкли к мраку, и я разглядел говорившего. Им оказался сутулый старик с длинными седыми космами, ниспадавшими на изъеденный крысами меховой ворот. Он разламывал скрюченными пальцами краюху хлеба и кидал двум воронам. Те, подобно Хугину и Мунину — вечным спутникам Одина, — кружились возле хозяина, ничуть не боясь человеческих рук. Две культи — все, что осталось от ног, — торчали из-под грязного, накинутого на худые плечи, балахона, от которого несло, как из помойной ямы.

— Меня зовут Кеттиль, — я присел на корточки напротив Кнута.

— Кеттиль. Сын Сигурда, — проговорил он хриплым голосом, и его водянистые, почти прозрачные, глаза уставились на меня. — Я знаю, кто ты.

Один из воронов нагло протянул клюв к хлебу, урвал кусок и, довольный, взмахнул крыльями. Ведун, взглянув на птицу, швырнул остатки себе в рот.

— Чего ты хочешь, Кеттиль, сын Сигурда? — спросил он, прожевав.

Вопрос поставил меня в тупик. Говорить должен сам старик, по крайней мере, именно так мне казалось.

— Я?

— Да, ты, — Кнут сделал упор на слове «ты».

В замешательстве я пожал плечами:

— Стать воином, как отец.

— А что для тебя — быть воином?

Мне показалось, что по лицу старика пробежала ухмылка.

— Сражаться с мечом в руке, — начал перечислять я, — стоять в стене щитов, плыть на драккаре, покрыть свое имя…

— …славой, — перебил меня Кнут и тихо засмеялся. — Все мальчишки грезят об этом, но не каждому суждено добиться.

Подле ведуна прошмыгнула крыса. Полено, пущенное меткой рукой старика, ударилось о стену, и грызун юркнул между бревен.

— В твоих жилах течет непростая кровь, Кеттиль, сын Сигурда, — вновь обратился ко мне Безногий. — Отец, ярл, наградил тебя северным духом, силой, отвагой. Но мать разбавила суровую кровь своей, русской. Из Гардарики ты взял ум хитрый, изворотливый, непомерную гордость да мягкое сердце. С годами эта смесь начнет бродить в твоем теле, и что получится — ведомо лишь тебе, — его кривой палец с обкусанным ногтем ткнул мне в грудь. — Ты сам творец своей судьбы. Боги молчат, они скупы на слова, так как видят подле тебя распятого Христа. Думай, Кеттиль, сын Сигурда, думай.

Мороз пробежал по коже, и я захотел обернуться тем грызуном, что так лихо увернулся от полена. Вот кому нет дела до людской суеты и воли богов! Кнут меж тем отвернулся к воронам, словно позабыв о моем присутствии.

Несколько биений сердца я ждал продолжения разговора, однако, видя полнейшее безразличие ведуна, попятился к выходу. Но не успел переступить порог, как за спиной раздался его хриплый голос:

— Остерегайся хромоты, Кеттиль, сын Сигурда.

Я обернулся, однако Кнут по-прежнему взирал на воронов, не обращая на меня внимания.

Отец не стал задавать вопросов. Всю дорогу к дому мы молчали. Я переваривал услышанное, и отец, отлично это понимая, не мешал.

— Кнут велел остерегаться хромоты, — сказал, наконец, я.

Ответ был прост и до смешного очевиден:

— Значит, будешь держать щит ниже.

Безногий врать не будет, поделился потом мыслями старый Торир и взялся обучить меня владению мечом и щитом. Подрезать жилы могут и через много зим, говорил он, а до старости еще дожить надо, потому умение убивать и не дать убить себя всяко пригодится.

Я старался, схватывал науку на лету и готовился к тому, что моя судьба, если верить ведуну, зависит только от меня.

Как оказалось, боги молчали лишь в день встречи с Кнутом, но вовсе не забыли о маленьком сыне ярла. Потому что пророчество сбылось намного раньше, чем поседели мои иссиня-черные волосы.

Глава 2

Все началось с появления в Хрингарики Зигфрида. Священника. В свое время он, как пиявка, присосался к королю Олаву Воронье Крыло. Благо, тот был ярым христианином и с усердием насаждал новую веру в Нореге, в чем ему помогала армия епископов, священников и монахов. Зигфрид — один из крестителей, — лил святую воду направо и налево, пел псалмы и размахивал распятием, как кузнец молотом. Сеял зерно истины на благодатную почву невежества, окропляя ее кровью непокорных. Таких жнецов было великое множество, и они с радостью исполняли волю короля, не считаясь с жертвами. И если раньше христиане молились Иисусу, озираясь по сторонам и не поднимая головы, то после поддержки Олава уже к старым богам приходилось обращаться с осторожностью.

Такое пренебрежение к вере предков не могло остаться безнаказанным. Рукой датского воина, отправившего в битве у Свольде короля Воронье Крыло на тот свет, не иначе управлял сам Один. Так думали многие, и отец в том числе.

— Туда ему и дорога, — говаривал он и неизменно дотрагивался до оберега в виде молота Тора.

Из двух зол — датчан и христиан, — отец выбрал то, с которым можно бороться. А скрестить меч получится только с захватчиками. Скользкие, как угри, святоши выкарабкаются из любой передряги. И восшествие на престол новых правителей лишь подтвердило это.

Смерть Олава не стала глотком свежего воздуха. Датчане не сдерживали священников, и святая вода продолжала литься по норвежской земле вперемешку с кровью.

Мать-христианка, не в пример настырным церковникам, никогда не пыталась склонить меня к своей вере, справедливо полагая, что взрослый человек, коим я, несомненно, являлся в пятнадцать лет, сам разберется, какому богу молиться. И конечно же, мне больше по душе были воинственные Один и Тор, но никак не позволивший мучить и убить себя Христос. Я был тверд в своих убеждениях, всем сердцем ненавидел священников и представить не мог, что спустя годы стану одним из них.

Тогда-то — в пятнадцать лет, — впервые я и увидел Зигфрида. Человек, сыгравший важную роль в моей жизни, в тот момент был всего лишь странствующим монахом и с проповедями следовал по Хрингарики в сопровождении десятка таких же святош. Среди них он выделялся только тем, что, высоко задрав длинный нос, восседал на худой лошади, в то время как его спутники шли пешком.

Внушительный отряд датчан охранял христиан. Щиты на спинах, копья в руках. При желании эта дюжина воинов могла бы с легкостью ограбить нашу деревню, разбив в пух и прах любое сопротивление. И оставалось только гадать, для чего проповедникам понадобилась такая защита.

Я, как и многие другие, вышел на улицу, чтобы хмурым взглядом окинуть непрошеных гостей. Недовольный шепот слышался повсеместно, и, если бы слова могли убивать, отряд, ступивший в деревню, лежал бы уже мертвым. Но подобный прием мало смущал монахов. Еще меньше это волновало датчан.

Они двигались, молча, презрительно оглядывая низкие дома, пока носатый священник не натянул поводья. Худая лошадь возблагодарила Господа, тихо заржав, остановилась подле меня и устало опустила голову.

— Чье это жилище, юноша? — всадник прижал к груди толстый томик и кивнул в сторону длинного дома, принадлежащего отцу.

Я не сразу сообразил, что вопрос относился ко мне, так как был очень занят тем, что, скрестив руки, как можно более вызывающе смотрел на святошу. Он не понравился мне сразу. Колючий взгляд, тонкие, сжатые губы, узкое лицо, на котором утесом торчал гигантский нос. Монаху было лет тридцать, но, судя по толстой серебряной цепи с крестом, золотому перстню на пальце и тому уважению, с которым глазели на него спутники, он обладал большой властью.

Толчок в спину заставил меня опомниться, и я ответил:

— Ярла Сигурда, господин.

— Ярла Сигурда, — повторил святоша, и кривой рот расплылся в улыбке. — Очень хорошо! Здесь мы и остановимся!

Худое создание, на котором он сидел, перестало щипать скудную траву на пыльной дороге и, словно вспомнив, что оно — лошадь, радостно заржало, предчувствуя кров, пищу и отдых.

— Хвала Господу! — продолжал ликовать всадник. — Хоть какое-то пристанище в этом диком крае! — и протянул длань с перстнем мне. — Благодарю, юноша.

Бледная, тощая рука, поданная, явно для поцелуя, ничего, кроме отвращения, вызвать не могла. Но ответить как-то надо было, и я, еще ребенок в душе, быстро поймал тонкие пальцы священника и потряс их в крепком рукопожатии.

Тут же несколько копий уткнулось мне в грудь, монах отдернул руку с гримасой неприязни на лице, а проповедники за его спиной заохали, торопливо осеняя себя крестами. Один из датчан обнажил меч и вплотную подошел ко мне. Шепот вокруг затих, и только отчаянный лай дворовых собак нарушал тишину.

— Оставь его! — оскорбленный столь бесцеремонным поступком священник побледнел, еще выше задрал нос и уколол меня пронизывающим, холодным взглядом. — Мы накажем наглеца после.

Меч спрятался в ножны так же быстро, как и выпрыгнул из них. Копья вновь устремились в небо. Пятки святоши поддали изможденной лошади под ребра, и отряд, минуя примолкнувшую толпу, направился к дому отца, ярла Сигурда.

Тому ничего не оставалось, как принять гостей. Работа на кухне закипела, и, едва солнце прикоснулось к верхушкам деревьев, длинный стол, за которым уместилось более двух десятков человек, уже ломился от яств.

Зигфрид обратился с нескончаемой речью к отцу, благодаря его за теплый прием и пищу, которую гостям предстоит вкусить. При этом датчане с плохо скрываемым раздражением смотрели на священника, потому как тот своим красноречием мешал им приступить к трапезе. Наконец, прозвучали слова молитвы, из коих я с удивлением узнал, что богатство на столе — это заслуга мертвого Христа, а не доброго хозяина.

Отцу было плевать на длинную, как река, речь Зигфрида, но и он терпеливо ждал, когда тот умолкнет.

Я сел на скамью в дальнем углу освещаемой десятком факелов зале, рядом со Снорри. Прошедшие годы не добавили жира на боках скальда. Казалось, наоборот, кожа его еще больше побледнела, что видны были вены на бритых висках и щеках, а глаза едва не проваливались внутрь черепа.

Когда я взглянул на него, скальд, не мигая, уставился на дощатый, почерневший от чада, потолок и теребил пальцами куцую бороденку. Никак придумывал очередную драпу из хвалебной песни, в надежде поразить гостей.

Гомон, поднятый предполагаемыми слушателями, явно мешал созданию оды, и Снорри со злости покусывал ус.

Я не стал испытывать его терпение и, молча, устремил взор на священника.

Зигфрид после долгой дороги не удосужился стряхнуть пыль с рясы, и черная некогда ткань приобрела серый оттенок. Засохшие комья грязи на подоле походили на рыбью чешую. Сбоку, под рукой, словно дупло, зияла прореха. Томик со священным писанием мирно покоился на его коленях.

Во время трапезы Зигфрид больше говорил, чем ел. Для придания своим словам веса он размахивал свиной костью, разбрызгивая во все стороны капли жира. Я с трудом понимал, о чем толкует незваный гость, но отцу его речи явно были не по душе, потому как таких насупленных бровей у родителя я давно не видывал.

— Священник проповедует, — бросил Снорри, будто прочитав мои мысли.

— С таким же успехом он мог бы вещать на кладбище, — усмехнулся я. — Отец никогда не примет христианство.

— Возможно, ты и прав, — пожал плечами скальд, — но священников в Нореге стало едва ли не больше, чем воинов.

С ним нельзя было не согласиться. В Хрингарики христиане встречались довольно редко, но эта область одной из последних во всем Упланде держалась под натиском новой веры. Священники, получив когда-то одобрение покойного ныне короля Олава, с радостью обращали в христианство всех, до кого добирались их длинные руки. И новые короли, Свейн и Эйрик, никак этому не препятствовали. От них вообще мало что зависело. Я мало разбирался в том, кто, чем и почему должен править, однако даже мне не надо было объяснять, что за спинами братьев-правителей стояли датчане, и только они решали, какой будет судьба чужой им страны. Поэтому, скорее всего, настал черед встретиться со святошами и моей родной деревне.

Зигфрид обещал тем, кто решит креститься, вечное счастье в месте со странным названием «рай». Если я правильно понял, в «раю» их ожидало спокойствие, умиротворение и неземное блаженство. Вряд ли это место похоже на Валгаллу, с ее постоянными пирами, схватками и оргиями с женщинами. Но себе после смерти я пожелал бы оказаться именно в шумном зале с богами, воинами и шлюхами, а не в белоснежных покоях, наполненных ангелами — маленькими существами с крыльями, — убаюкивающей музыкой и тихими беседами с подобными священнику.

По пути в Хрингарики, продолжал Зигфрид, он посетил Гренланд и Вестфольд, побывал во многих церквях и встретил большое количество последователей Христа.

— Глаза у людей открываются, — нараспев говорил он, — в моих словах видят истину, ко мне тянутся. Благодарю Господа, — Зигфрид прикоснулся к томику на коленях, — я могу привести к нему много новых заблудших душ!

Лицо священника сияло не меньше креста на его груди, то и дело бросающего блики в свете огня.

Толпа священников подобострастно поддакивала ему и кивала выбритыми головами.

— Слава Господу нашему Иисусу Христу! — повысил голос Зигфрид.

— Слава Господу нашему, — вторили его спутники.

За ними, блеявшими, словно стадо ягнят в стойле, противно было наблюдать, и отец еле сдерживался, чтобы не положить хвалам конец. Он со злостью грыз хрящи, залпом осушал кубки. Датчане старались не усердствовать с вином и с опаской поглядывали на ярла, готовые в любой момент броситься к углу, в котором кучей лежало их оружие, снятое перед трапезой.

— В Вестфольде ярл Орм, дожив до преклонных лет, познал истину! — продолжал священник. — Хвала Господу, он принял христианство. За ним последовала вся его семья и челядь. Это был великий день! — Руки Зигфрида взметнулись к потолку, едва не опрокинув тарелку. — Но в Хрингарики, — колючий взгляд гостя, вмиг посмурневшего, остановился на отце, — меня встретили враждебно.

Сердце подпрыгнуло к горлу. Похоже, Зигфрид приблизился, наконец, к тому, ради чего появился здесь.

— Я не запрещаю людям верить в того бога, в какого хотят, — медленно проговорил отец. — Если они предпочитают Одина и Тора Христу, так тому и быть.

— Глупо чинить препятствия на пути Господа…

— Что привело тебя ко мне в дом, священник? — не выдержал отец нравоучений.

На мгновение Зигфрид замолчал, ошеломленный резким тоном хозяина.

— Я посещаю все церкви в округе, ярл Сигурд, — ответил, наконец, он. — Везу христианам на поклон мощи — мизинец Одо Доброго. Сей святой так же, как и ты, был сыном языческих родителей из Дании.

— Я не датчанин, — отец кинул кость на пол, где ее тут же подобрал громадный пес, — и я остаюсь сыном языческих родителей. Не надо меня сравнивать с этим монахом.

— Одо был архиепископом! — возмутился Зигфрид.

— Хоть самим папой. — Вино полилось по подбородку отца на грудь, когда тот осушил очередной кубок. — Если найдешь, где показать свой засушенный палец, делай это. После я дам тебе человека, который проводит тебя до границы Хрингарики.

Священник, молча, проглотил грубые слова. В зале повисла тишина, прерываемая довольным рычанием пса, обгладывающего мосол.

— Хорошо, — выдавил из себя Зигфрид, опустив голову. Губы его побелели от напряжения, а нос, казалось, стал еще больше. — Я слышал, здесь все же есть монастырь.

— Да, на Фроссен Йорде, — отец кивнул в сторону, где находился остров с турсами.

— Я бы хотел попасть туда.

— Завтра утром мы переправим вас на лодках.

— Сегодня же, — властным тоном сказал священник. И уже мягче добавил, — мне необходимо прочитать молитвы.

Отец удивленно уставился на Зигфрида, но, довольный, что избавляется от неприятного гостя, пожал плечами:

— Как хочешь.

Снорри разочарованно вздохнул. Не суждено ему было исполнить хвалебную песнь этим вечером.

Зигфрид поднялся. Монахи, встав из-за стола, послушным косяком рыб проследовали к двери. Датчане, нехотя, отодвинули тарелки.

— Мне нужен человек, провожатый, — прижав томик к груди, остановился в пороге священник.

— Рыбаки покажут путь, — отец даже не обернулся.

— Я бы хотел, чтобы со мной пошел этот молодой человек, — палец святоши указал на меня, заставив вжаться в стену. Дневная выходка с рукопожатием, все-таки, вышла боком.

Отец удивленно взглянул на гостя. Я молил Одина, чтобы Зигфрид получил отказ. Но ничего необычного или плохого родитель в просьбе не увидел.

— Кеттиль, проводи священника к острову.

Зигфрид мило улыбнулся и пропустил меня вперед.

Улицы погрузились во тьму, и датчане освещали дорогу несколькими факелами, прихваченными из залы. С угрюмым видом я шел рядом с одним из воинов.

— Не торопись, юноша, — сделал мне замечание священник, поскольку монахи в своих длинных рясах с трудом поспевали за моим скорым шагом.

Я, молча, кивнул, и оставшийся до реки путь мы проделали со скоростью черепахи.

Подойдя к берегу, я заглянул в одну из лачуг и передал просьбу отца о переправе святош.

Бьерн Белый, старый седой рыбак, плел снасть из ивовых прутьев, и нежданные гости оказались очень некстати.

— Куда? — грубо спросил он.

— На Фроссен Йорд.

Бьерн оторвался от работы и презрительно плюнул на пол.

— Ждать я их там не буду.

— До утра они останутся в монастыре. Вернусь только я.

— Ждать не буду, — повторил рыбак. — Оставлю одну лодку, доберешься сам.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул я.

Когда дюжина лодок достигла цели, остров был окутан тьмой, и только несколько окон монастыря светили, подобно звездам.

— Видишь, юноша, — сказал Зигфрид, благоговейно смотря на них, — как свеча в келье освещает темноту ночную, так истинная вера разгоняет мрак невежества.

С языка едва не сорвалось, что «истинная вера» во Христа, вряд ли, сможет разогнать даже мух с его мертвого тела, но я сдержался.

Вместо ответа выпрыгнул из лодки. Прохладная вода заставила сжаться естество, но я и виду не подал.

— Идем.

Монахи, охая и подбирая полы сутан, как девки юбки, проследовали следом.

Зигфрид, помимо одежды задравший вверх Библию, недовольно поблагодарил Бьерна и обратился ко мне:

— Веди, юноша, в обитель Господа.

Тропа, петляя между валунов, уводила в глубь острова. Я взял один из факелов и дотронулся до оберега в виде молота Тора на удачу.