Песнь валькирий. Сага о Гарда-Кеттиле

Песнь валькирий

Сага о Гарда-Кеттиле

Влад Николаев

© Влад Николаев, 2026

ISBN 978-5-0070-7239-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПЕСНЬ ВАЛЬКИРИЙ

Часть 1. Тиборн

Глава 1

Хвала Господу!

Добрые вести пришли издалека в это холодное, зимнее утро! Дрова, пылающие в очаге, давали свет да радовали глаз. Но по-настоящему согревали мое старческое тело лишь вести. От них кровь, словно в юности, быстрее бежала по жилам, а ноги, едва державшие еще накануне, готовы были пуститься в пляс!

Старый князь мертв!

Князь, что был мне наставником и другом, «старшим братом» и покровителем. Князь, что обернулся впоследствии смертельным врагом, жаждавшим моей гибели пуще, чем власти.

Охваченное огнем полено переломилось, взмыв снопом искр и облаком дыма. Я доковылял до окна, приоткрыл створку, впустив морозный воздух. Сегодня он был мне приятен. Ласково щекотал сухую кожу, выжимал из глаз слезы. Да, я плакал, чего не случалось уже много зим. Одна за другой слезы бежали по сморщенным щекам, и влажные следы тут же студенели на колючем ветру. И пусть! Господь с ним, с холодом, с ветром! Я вновь чувствовал себя молодым, а, значит, мне ли, человеку, урожденному на Севере, бояться стужи?!

Да, почти семь десятков лет назад я явился на свет в далекой северной стране Нореге, на островах, отовсюду омываемых ледяной водой. Видно, Богу было угодно, чтобы там провел лишь детство да отрочество. Мне довелось побывать во многих местах, увидеть моря и дивные земли. И даже умереть придется вдали от милой сердцу деревни. Что поделать? То утро, когда моя нога впервые ступила на корабль, стало последним утром, встреченным на родине, а взгляд на исчезающий в предрассветной дымке берег — прощальным. Тогда я и помыслить об этом не мог. Но пути Господни неисповедимы!

Со двора донесся крик. Крестьянин грязно ругал заупрямившуюся лошадь. Телега прочно засела в снегу, и бедное животное, исчерпав попытки вытянуть ее, взмолилось о передышке. Заодно выслушивая поток оскорблений.

Я невольно усмехнулся. Ругань — она на всех языках ругань, и за свою долгую жизнь мне довелось оскорблять собеседника на нескольких. Спохватившись, впопыхах перекрестился, захлопнул створку окна и побрел к массивному дубовому столу.

Если говорить я был обучен на нескольких языках, то писать и читать — только на одном. Вот уж не знаю — благодать ли это или кара небесная? Теперь мне вменено переписывать старые, полуистлевшие книги монастыря. Делаю это ежедневно, пока глаза видят, а руки — держат перо. А заодно пишу историю своей жизни. Пишу тайно, дабы не дошло это до хозяина моего, короля Казимира. Еще бы! Проведай он мою правду, одним могущественным врагом у меня прибавится. А, несмотря на семь десятков лет, умирать ох как не хочется! Потому, получив утром вести, я и вздохнул свободней! По крайней мере, с той, дальней стороны гибель не грозит.

Хвала Господу! Старый князь мертв!

Дней, отпущенных на мой век, осталось не так много, и надобно употребить их со всей пользой.

Подышав на озябшие руки, я взял гусиное перо. Огонь потрескивал в очаге, крестьянин, не умолкая, осыпал проклятиями лошадь. У меня же — своя задача. С ясной головой и легким сердцем склонился над пергаментом.

Я все расскажу, изолью всю правду. Рано или поздно кипы листов отыщут, и о ней узнают. Не иначе, для этого князь, мой «старший брат» и злейший враг, и обучил меня грамоте. Чтобы я мог поведать историю. О себе. О нем. О стране.

О стране, не чужой мне, но так и не ставшей родной. О стране, насквозь пропитанной кровью, предательством и лицемерием.

О Гардарике.

* * *

Моя мать была рабыней.

В Хрингарики — месте, где я родился, — к ней относились с почтением. Может, недолюбливали, но уважали точно. И, все-таки, она была рабыней.

Ярл Сигурд, отец мой, добыл ее в дальнем походе на Гардарику. Девушка с волосами темными, как ночь, и глазами цвета морской волны приглянулась тогда многим. Сам Хринг, сын конунга Дага, не прочь был ею завладеть. Что уж говорить о ярлах и воинах, готовых променять меха и серебро на пленницу?! Но Млада — так звали мать — была добычей ярла Сигурда, и принадлежала ему по праву.

Все, что ни творится в этом мире, творится по воле Господа!

И в тот день, когда конунг Даг разрешил спор о том, кому достанется рабыня, моя судьба была предопределена. Все, что со мной случилось после, корнями уходит в то давнее решение.

Отец уверял, что никакой не Христос — Белый Бог, — вершит судьбы людей. Урд, Верданди, Скульд — три норны у древа Иггдрасиль, — и только они! — ведают, что нам уготовано.

Уж не ведаю, кто прав. Отец, верящий в старых богов, или священники, годами вбивающие любовь к Христу в мою неразумную голову. Белый Бог или норны-волшебницы — хозяева судеб? Не так уж это и важно! Главное, что со словом конунга моя участь была решена.

И первой прихотью богов стала ссора отца с ярлом Халльвардом.

Они были побратимами. Не разлучались с юных лет, а повзрослев, вместе ходили в походы. И в тот набег на Хольмгард, когда пленили мою мать, тоже шли плечом к плечу.

Гардарика — богатая страна, а Хольмгард в достатке уступает, разве что, только Кэнугарду. Разорив этот город, можно позабыть о бедности на несколько зим. Если удастся выжить. Русичи сильны, отчаянны и никогда не уклоняются от боя! А когда меч и огонь угрожают их крову, становятся вдвойне опасней.

Ярл Халльвард позабыл об этом и попал под горячую руку какого-то русича. Страшный удар кистенем по голове заставил воина пролежать в беспамятстве все то время, пока разорялись земли под Хольмгардом. Отец добыл в том походе славу, много мехов, серебра и красивую рабыню. А ярл Халльвард разжился только уродливым шрамом, глубокими бороздами, вспахавшим одну сторону его лица.

— Не иначе, Фенрир освободился от цепей Глейпнир? — поминая чудовищного волка, сына Локи, хватались в притворном ужасе за обереги воины, стоило им увидеть обезображенное лицо Халльварда.

— Демон вселился в ярла, — крестились христиане, шепча молитвы.

Подобные разговоры вкупе с неудачей последнего похода озлобили ярла Халльварда. Он стал сторониться отца, предпочитая проводить время в одиночестве. Красота же рабыни вконец отдалила побратимов, и Халльвард, пожалуй, яростнее прочих старался выкупить девушку, суля деньги конунгу в надежде, что тот ответит благодарностью и велит отдать Младу именно ему.

Но старый Даг был непреклонен. Толстый палец конунга указал на ярла Сигурда, и Халльвард, как и многие другие, остался ни с чем. Между побратимами был вбит клин, навсегда их разлучивший.

Халльвард решил уйти, покинуть Хрингарики. Отец, надеясь больше не видеть его, вздохнул с облегчением — взгляды, что кидал обезображенный ярл на пленницу, вызывали его недовольство и злобу. Но не попрощаться с побратимом отец все же не мог.

Он поднялся на палубу кнорра, когда люди ярла Халльварда готовили судно к отплытию и спускали широкий прямоугольный парус из домотканого сукна. Заглянув в трюм, отец увидел тюки с товарами да мешки, набитые сушеной рыбой и хлебом. Еды было немного — путь, видно, предстоял не такой уж и дальний?

— Мы выходим в море, ярл Сигурд! — Халльвард, заметив гостя, приблизился. Вместо приветствия плюнул за борт и пренебрежительно заметил: — Корабль полон, лишние люди мне ни к чему. Если надеялся плыть со мной — напрасно!

Отец не ожидал таких слов. В глубине души теплилась надежда, что побратим хоть перед расставанием вновь станет прежним другом, верным товарищем. Но, увы, Халльвард переменился. Поход в Гардарику изменил его. И, видимо, навсегда.

— Я не собираюсь плыть с тобой.

— Тогда что делает достославный ярл Сигурд на моем утлом судне? — лицо Халльварда, и без того ужасное, исказила кривая ухмылка.

— Я пришел пожелать тебе доброго пути, — отец пытался не замечать язвительных слов.

— Дары Ньёрду я уже принес. Море будет спокойным, ветер — попутным. Ты зря пришел, ярл Сигурд!

Отец заглянул в глаза Халльварду. Он не верил, что тот говорил искренне, но взгляд побратима был таким же холодным, как и его слова.

— Мы выходим в море, — повторил Халльвард. — Если не хочешь возвращаться на берег вплавь, уходи.

Парус был спущен, рулевой замер у кормового весла. Люди Халльварда нетерпеливо поглядывали на гостя, явно готовые помочь ему покинуть кнорр. Лучше было сделать это самому, что отец прекрасно понял.

— Увидимся, Халльвард, — молвил он, надеясь об обратном. — Через год, два, но мы увидимся. Быть может, при следующей встрече твои слова будут иными.

— Да, ярл Сигурд, я вернусь, — отозвался Халльвард, и рука его, будто невзначай, опустилась на рукоять меча. Намек более чем ясный. — Обязательно вернусь! Тогда и поглядим, как я заговорю.

Что оставалось отцу? Призвать в помощь Вали да разрубить обидчика надвое, или стерпеть обиду, как учит Белый Бог? Воин, он всегда высмеивал жалкие учения христиан, их непрерывные слезы и беспрестанные поклоны, но в тот момент, почему-то, поступил именно так, как велят плачущие священники — отступил, сошел на берег, а кнорр, ловко лавируя между лодок, устремился вниз по течению Рёумы.

Молчание — золото! Старики уверяют, что так и есть. И мудрость эта — единственное, в чем последователи Христа согласны с язычниками. Но кто знает, не промолчи в тот день отец, ответь силой на грубое слово, и как бы повернулась моя жизнь?

Жизнь, зародившаяся вскоре после отплытия Халльварда. Об этом, как и о той ссоре, впоследствии рассказывала мне мать. И клянусь, в ее словах я, тогда еще ребенок, слышал гордость, а в глазах видел любовь. Еще бы! Отец — ярл, воин, — пришел после ссоры с побратимом не к жене, а к ней, к рабыне.

Исрид — супруга отца, смирилась с присутствием красивой наложницы. Она подарила ярлу двух замечательных детей — сына Аскеля и дочь Гудрид, — его законных наследников. А рабыня — не повод для тревоги! И даже мое появление на свет не могло поколебать уверенности этой женщины в том, что Млада — лишь забава для ее мужа. И Исрид никогда не отказывала себе в удовольствии напомнить об этом матери, которой оставалось лишь выслушивать оскорбления да изредка огрызаться.

Отец не вмешивался в препирательства женщин. Не мужское дело — в бабью ругань влезать. Он не одергивал жену, когда та наиболее рьяно набрасывалась на рабыню. Не унимал Младу, когда буйная кровь русичей вскипала в ней, и она дерзала осадить хозяйку. Он рассудил, что женщины разберутся сами. А ему предстояло решить другую, более приятную, задачу. И все чаще ложе по ночам славному воину согревала именно моя мать.

Исрид кипела, вымещала, как могла, злобу на сопернице. А та, отогретая вниманием ярла, стала пропускать гневные речи мимо ушей, а по деревне и вовсе вышагивала с высоко поднятой головой.

Что прощалось женщине ярла, не спускалось ее отпрыску. Сколько себя помню, я всегда был предметом насмешек, издевательств и побоев. Дети жестоки по своей сути, и чужие недостатки легко принимают за свои достоинства. Презрительное «раб» не смолкало у меня за спиной, вслед нередко летел камень. Особую радость это доставляло моему брату, Аскелю. Он первым кричал оскорбления, первым — швырял в спину голыш. А когда забавы ради к нему пристала толпа детворы, осмелился поднять на меня руку. Синяки не сходили с лица долгими днями, боль в боках стала привычной. Но я терпел.

Терпел, потому что вечерами мать вытирала мои слезы своей огрубевшей от работы, но такой нежной рукой. Гладила по голове, нашептывала, что все это скоро пройдет, и я стану уважаемым человеком и могучим воином. И перед сном непременно пела песню на родном языке о далекой стране, где родилась и куда мечтала вернуться. А я слушал, запоминал странные, незнакомые слова, пока не засыпал у нее на груди, вдыхая запахи козьего молока и луговых трав, что исходили от ее одежды.

Терпел, потому что отец, едва я появился на свет, вложил в мои неокрепшие ручонки меч. Он рассчитывал, что сын его вырастет свободным человеком, и никогда не будет гнуть спину перед хозяином. Станет воином, а не рабом. И пусть время для этого еще не пришло, воин, по моему разумению, не должен проявлять слабость, показывать противнику слез.

Поэтому я терпел, а отец взирал на издевательства равнодушно, предоставив мне самому разбираться со всеми трудностями. Я долго молчал, стойко переносил побои, но однажды не сдержался.

Это случилось, когда мне не было и десяти зим. Тот день выдался на редкость знойным, и мать освободила меня от дел по дому.

— Налови рыбы, Кеттиль, — предложила она, и просить дважды не пришлось. Быстро наловив мух для наживки и взяв удочку, побежал к реке.

На берегу мною давно уже было облюбовано одно место. Узкая полоска земли вдавалась далеко в русло Рёумы, словно норовя разрезать ее надвое. У самой кромки воды склоняла ветви одинокая ива. Здесь всегда царила тишина. Лишь ветер лениво шевелил длинные плети дерева, да река убаюкивала журчанием.

Так же отсюда хорошо был виден остров, на который мне всегда нравилось смотреть. Он лежал совсем рядом — рукой подать! — но я никогда не отваживался подплыть к нему. Всему виной сказки, которыми пугали детвору по вечерам. Если верить им, турсы — злые великаны, — обитали на куске земли, сиротливо приютившимся среди потока. Несмотря на их присутствие, христиане возвели в угрюмых скалах монастырь. Последователи Белого Бога считали это место святым. Ходили слухи, что однажды ягненок какого-то безумного монаха-отшельника запутался в колючих кустах терновника. Первое христиане считали символом прихода Христа в наш мир, второе — его смерти. Этого им хватило, чтобы объявить остров священным и частенько навещать несчастный куст, отбивая ему поклоны. Глупцы, что с них взять?! Я же подолгу мог не спускать глаз с участка суши, в надежде разглядеть страшного турса. Великан не показывался, мелькали лишь бритые головы монахов. Но чуда можно ждать годами, а упорство мать всегда считала моей отличительной чертой.

Столь важным делом я был занят и в тот день — вглядывался в невысокие скалы, поросшие зеленью. Дюжина рыбешек жадно хватала ртами воздух, молотила хвостами по траве у моих ног. Просьба матери исполнена, и ничто не мешало предаться любимому занятию.

— Кеттиль, скотина! — резкий окрик заставил вздрогнуть. — Опять бездельничаешь?

Я обернулся. От хорошего настроения не осталось и следа — скрестив руки на груди, на меня сверху вниз смотрел Аскель. Длинный, худой, как оглобля, он был значительно выше сверстников. Из-за узкой спины украдкой выглядывал тучный Торд, лучший друг Аскеля. Как могли поладить эти двое, брат-тростинка и жирный сын воина Кольбенса — ума не приложу! Но они были не разлей вода. Сильный не по годам Торд дополнял хитрого, изворотливого Аскеля, и эта парочка терзала меня с завидным постоянством.

— Тебе нечем больше заняться, как мочить ноги в воде?

— Мать велела принести рыбы, — не отрывая глаз от острова, ответил я.

— Велела мать?! — последнее слово он повторил с неприкрытым презрением. — Ты должен был у меня спросить позволения уйти, а не у этой шлюхи, тиборн! — и пнул ногой одну из рыбин.

Гнев вскипел во мне мгновенно. Причиной тому не выброшенный в воду улов, и не грязное «тиборн», означающее «сын рабыни». Аскель оскорбил мою мать, и я не сдержался.

Кулак врезался брату в челюсть, опрокинул его на землю. Я тут же навалился сверху, одной рукой вцепился в рыжий вихор, второй — продолжал мутузить костлявое тело.

— Я убью тебя, мразь!

— Отпусти, ублюдок! — брат заверещал, как резаная свинья. — Отстань!

Поделать он ничего не мог, хоть и был старше на пару лет. Не настолько силен оказался я, просто Аскель не ожидал нападения и получал удар за ударом, почти не сопротивляясь.

Глаз обидчика быстро заплыл, нос хрустнул и заливал кровью лицо. Наконец, брату удалось меня оттолкнуть. Я упал в воду, тут же вскочил, зарычал и приготовился к прыжку.

И в этот момент увидел отца.

Он стоял чуть поодаль, положив руку на плечо Торда. Толстяк сжался, виновато потупил взор. А я-то думал — отчего этот жирдяй не помогал моему худосочному братцу?!

Остыл я так же быстро, как и вскипел. Опустив руки, ждал гневной речи, или того хуже — хорошей порки. Аскель, с трудом сдерживая слезы, утер рукавом разбитые губы. Надеясь на поддержку, он посмотрел на отца, который, в свою очередь, довольно улыбался.

— Ты готов, Кеттиль, — обратился он ко мне, словно не замечая старшего сына.

— К чему?

— К эттлейдингу.

Развернулся и ушел.

Аскель разинул рот от удивления, а я стоял, как вкопанный, боясь любым неловким движением развеять сказочное наваждение, охватившее меня после слов отца.

Улов мой, махнув на прощание хвостом, скрылся в водах Рёумы. Брат хныкал, трогая сломанный нос. А ярл Сигурд собрался признать дитя рабыни законным сыном.

* * *

Эттлейдинг.

Введение в род

Сколько себя помню, я всегда мечтал об этом, ждал, надеялся. И все равно слова отца стали полной неожиданностью. По обрывкам фраз, невзначай оброненных матерью, можно было догадаться, что рано или поздно этот день настанет, но чем дольше приходилось терпеть, тем больше казалось, что норнам нет никакого дела до судьбы сына рабыни, и нить моей жизни заброшена.

Но Боги не забыли обо мне, а я, в кои-то веки, ошибался!

После драки у реки Аскель еще больше озлобился. Бросал косые взгляды, говорил сквозь зубы. Но поднять на меня руку уже не решался. Вслед за вожаком оставила попытки помучить тиборна и свора ребятни. Я просто стал изгоем, что, признаться, мало меня печалило.

Приготовления к обряду заняли не один день. Отец велел сварить как можно больше пива, и несколько бочек с солодовым зерном — не менее трех мер, — прикатили на задний двор. Десяток женщин активно размалывал зерна деревянными скалками, мужчины возились у огромных чанов с горячей водой, куда опускали мешочки с полученной крошевом. Старый Торир, дальний родственник отца, окунал сморщенный палец в варево.

— Огню добавь, — командовал он у одних емкостей, у других, наоборот, — советовал ослабить жар, после чего садился в тени у забитой мхом стены дома и застывал, как каменное изваяние.

Торир любил варить пиво и, без сомнения, делал это отлично. Но на то, чтобы приготовить напиток из стольких бочек с зерном, ушло четыре недели, и такие сроки не могли не огорчать. Однако я терпел, тем более что старик как-то открыл мне глаза на суть обряда и мое место в нем.

— Думаешь, Сигурд решил признать тебя законным сыном, потому что ты разбил нос Аскелю?

Мы обходили бочки с бродившим пивом, которые стояли в темном прохладном погребе, и Торир, ухмыльнувшись, прижался ухом к одной из них.

— Разве не так? — спросил я.

Старик закрыл глаза и странно захрипел, дергая худыми плечами.

— Отлично, отлично, — проговорил он, наконец, и я догадался, что Торир смеялся. — Оно дышит. Дышит, как баба при соитии, — его смешок заставил меня густо покраснеть. К счастью, темные своды погреба скрыли стыдливый румянец. — Славное будет пиво!.. Нет, сломанный нос плаксы Аскеля не причем.

— Тогда, почему?

— Бычок, — бросил старик и приник ухом к очередной бочке, а я с любопытством наблюдал, как луч света, проникнув внутрь сквозь дверную щель, застрял в торчащей во все стороны седой бороде Торира.

— Бычок?

— Да, — кивнул он косматой гривой, которой позавидовали бы и молодые люди. — Для эттлейдинга нужен трехгодовалый бычок. Так что к обряду готов он, а не ты, — Торир вновь захихикал. — А свернул нос брату тиборн, или тот выбил ему глаз — не так уж это и важно!

Осознание того, что не удаль и кулаки стали причиной решения отца, а возраст животного, несколько умерило возникшую гордыню. Все было решено задолго до драки, и мне оставалось только ждать.

Ждать, когда придет черед и бычка. Наконец, норны прикоснулись к моей нити судьбы, и отец взял в руки огромный молот. Кольбенс, отец Торда, и Рюкиль, по кличке Кривой, держали животину мертвой хваткой.

— Не промахнись, ярл Сигурд, — наваливаясь всем телом на бычка, хохотнул Рюкиль, и его лицо повело, то ли от приложенного усилия, то ли от улыбки, благодаря которой он и получил свою кличку.

— Мне все одно, с кого шкуру сдирать, — отец поднял молот над головой. — Если не хочешь быть на месте скотины, уворачивайся.

— С моей ляжки худой башмак выйдет, — не унимался Кривой. — В кого и целить, так в Кольбенса. С него с десяток пар сошьешь, еще и останется.

— Заткнись, и держи! — прорычал отец Торда.

Рюкиль не успел ответить, как молот резко опустился. Ноги бычка подкосились, рев прервался, и мужчины выпрямились, довольные проделанной работой.

Отец своей рукой содрал шкуру с правой ляжки скотины, и к следующему дню башмак для эттлейдинга был готов.

С самого утра дом отца походил на пчелиный улей. Люди сновали во все стороны, словно готовились к празднику Йоля. Разговоры, смех, окрики сливались в единый гул. Вареную и жареную говядину укладывали на огромные блюда, пиво разливали по кувшинам, после чего яства относили на двор, где ставили на длинные столы. Запахи блюд с легкостью перекрывали вонь слежалой соломы, что устилала землю, и многочисленные гости, заполнившие дом отца едва встало солнце, потирали руки в ожидании трапезы.

Торир не отпускал меня от себя, постоянно напоминая, что и как нужно делать во время обряда. Я кивал, соглашался, твердил, что все помню, но от назойливого старика не так просто было отделаться.

— Сопротивляться, — в который раз шипел он мне в ухо. — Ты должен сопротивляться.

— Помню…

— Отец обязан вести тебя силой, заруби на носу, сопляк!

— Знаю, — отмахивался я, но вновь и вновь выслушивал одни и те же наставления.

И когда, наконец, в центр круга из столов женщины вынесли сшитый из кожи башмак, вздохнул с облегчением. Во дворе повисла тягучая, как смола, тишина. Несколько десятков пар глаз уставились на меня, вызвав жгучее желание сбежать в тихое местечко у Рёумы.

— Ты готов? — раздалось за спиной, и я вздрогнул.

Отец — это был он, — положил ладонь мне на плечо. Какой же тяжелой она показалась в тот момент! Может, от множества серебряных браслетов, добытых в боях, что обвивали его руки? О таких трофеях я мечтал долгими ночами, когда сон, бывало, обходил меня стороной. Грезил походами, жаркими схватками, богатой добычей. Тогда же я дал себе зарок, что первый браслет принесу в жертву Одину. Обязательно это сделаю, стану лишь свободным человеком, воином.

— Да, — торопливо ответил я.

Торир тут же наградил меня оплеухой, заставив поправиться.

— Нет, не готов.

Отец улыбнулся, пригладил длинные усы.

— Пошли.

— Нет, не хочу, — уперся я и охнул, когда его рука больно, как тиски, сдавила плечо.

— Ты должен, — молвил отец и поволок меня, словно щенка, к скамье, у которой лежал башмак.

Я беспомощно оглянулся. В толпе разглядел Исрид с окаменелым лицом, и Аскеля, еле сдерживавшего слезы. За спинами воинов легким дыханием ветра промелькнула мать. В ее длинных черных волосах солнечным лучом блестел золотой ободок, подаренный отцом.

— Мама! — крикнул я.

В Гардарике давно чтили Белого Бога, и мать, пусть и прожила много лет в Хрингарики, не была исключением, и посему эттлейдинг считала варварским, диким обычаем. Но звал я ее не от того, что искал материнской защиты или заступничества Христа. Сопротивление отцу и явно проявляемое недовольство — часть обряда. Ярл Сигурд принимал сына в свой род, и мне всем видом надлежало показать духам рода матери, от которых меня отрывали, что не предавал я их, не оскорблял, не забыл. Лишь подчинился грубой силе, противиться которой невозможно.