И будет Тьма

Слезы вновь хлынули по щекам, но Роксана не позволила себе разрыдаться вслух. Весь город погрузился в безмолвие, и она не хотела его нарушать.

Камбиз стоял по левую руку от сестры, с невозмутимым лицом. Внешне спокойный, наследник вынашивал будущие планы мести и расправы. Рано или поздно, но трон империи перейдет к нему. И тогда ничто не остановит персидскую длань отмщения. Египет падет. Он сравняет его с землей и надругается над тамошним царьком, возомнившим себя богом. Бог здесь только один! И он не страдает той жалкой слабостью, так свойственной его отцу, Киру Великому, покорителю земель.

«Киру Милосердному… тьфу! Меня тошнит от одного только слова! Вот куда привело твое милосердие!».

Однако ничего. Письмо отцу уже составлено и передано самому скорому посланнику, а ему — вручены самые быстрые лошади, какие только есть, и приказ менять скакунов так часто, как того потребуется. Гонец достигнет границ уже через несколько дней, и останется лишь отыскать войско в пригирканских[1] степях.

«Печально, что я не увижу твоего лица, когда ты получишь скорбную весть, отец. Не увижу, как на тебя нисходит озарение. Что ты был не прав и слеп с самого начала! С того мига, как протянул руку египетской змее! С мига, как усомнился во мне…».

Ярость, нетерпение и торжество. Все это вперемешку клокотало внутри Камбиза, затмевая горечь утраты. Наследник будто совсем позабыл о погибшей матери, полностью погрузившись в мечтания о будущем. Однако сдерживал проявление чувств. Его лик оставался каменным. Сейчас не время и не место, чтобы показывать их.

И только Бардия, стоявший у края первого яруса зиккурата, прекрасно видел, что происходит за невозмутимой маской Камбиза. Видел и получал от этого неописуемое удовольствие. Даже сильнее того, что могли вызвать слезы Роксаны. Но взгляд царевича не останавливался на лицах Ахеменид. Он цепко скользил по всему городу и многочисленной толпе, собравшейся у подножия вавилонской башни и дальше, за воротами храма. Как люди в пестрых и разнообразных одеждах запрудили всю улицу и дорогу Процессий. Они молчали, покорно присоединяясь к общей церемонии скорби.

«Прелестно… просто прелестно… если смерть способна вызывать у них такое преклонение, разве я смею не дать ее им? Я дам… много. Так много, сколько потребуется. И тогда они уже будут преклонять колени не перед ней. А передо мной!».

Пристальный взор обвел великий город и вернулся к созерцанию собравшихся на первом ярусе башни.

Камбиз и не подозревал, что его внутренние желания подпитываются егоаурой. Егоблизостью.

«Властолюбивый наследник… мы так с тобой похожи, так близки. Тебя лишь нужно немного подтолкнуть. И ты все сделаешь сам».

Помочь составить правильное письмо не стоило труда. Камбиз сам желал подобного. Только не догадывался об истинных намерениях Бардии. Того, кто скрывается под ликом брата.

«Но ему и не надо этого знать. Такое совершенное орудие… само идет мне в руки».

И оно нанесло свой первый удар. Оставалось только ждать. Ждать, когда гонец доставит послание царю Ахеменид. И тогда будет ясно — достиг ли удар цели?

Взгляд карих глаз сместился на Роксану. Теперь он видел царевну насквозь. Видел ее чувственную, презренную натуру. Ее слабость. Все они слабы, но Роксана — в особенности. Онвидит все, что творится у нее внутри. Ее время придет. Не сейчас. Скоро.

Взор переместился дальше и остановился на Атоссе. Старшая дочь Кира была бледна, как камень, на котором покоилась ее мать, но сохраняла ясность ума и присутствие духв. Сейчас она, а не Камбиз, выглядела человеком, решающим все важные дела.

«Ее аура слишком сильна. Немногим слабее Кира. Я не могу пока посмотреть в ее душу».

Их взгляды встретились. Бардия успел нацепить на себя маску печали и скорби, но странный огонь, вспыхнувший в очах царевны, ему не понравился. Он медленно отвернулся и уставился на тело Кассанданы.

«Она умна. Очень умна. И девственно чиста. Тем интереснее будет игра. Тем слаще будет обладание».

Бардия прекратил созерцание округи, полностью погрузившись в хмурые думы и горе. Однако еще несколько мгновений ощущал на себе подозрительный взгляд старшей дочери Кира.

Каким бы тяжелым ни оказалось бремя, Атосса стойко переносила его. В точности, как учил отец. Она больше не падала в обморок. Ни когда тело мамы передали в храм на бальзамирование, ни когда пришла весть о том, что все готово к церемонии, и саркофаг скоро станет последним пристанищем родной души перед уходом в Пасаргады. Ни сейчас… Хотя лекарь явно опасался, что потрясения сделали Атоссу склонной к падучей. Нет. Она чувствовала силы. Несмотря на горе и пустоту внутри, царевна смогла собраться и сделать все, как полагается, пока Камбиз и Бардия занимались «более важными делами».

Она вновь посмотрела на братьев. Первый скрывал чувства за непроницаемой маской. Второй отвел глаза. Что-то кольнуло у Атоссы под сердцем. Осторожно, дабы не шуметь и не нарушать скорбного молчания, она отошла от алтаря и приблизилась к одному из стражников. Тот почтительно склонился, и Атосса прошептала ему на ухо.

— Я бы желала побеседовать с тем конником снова.

— Артавадрией, госпожа? — уточнил тот, также шепотом.

— Правильно, с ним. Наша прошлая встреча прервалась… — ее голос дрогнул, девушка запнулась на мгновение, — и я не успела узнать все, что необходимо. Прошу, отправь за ним кого-нибудь, когда мы достойно проводим Великую царицу.

— Прости, госпожа, — поклонился воин, — но Артавадрия не сможет ничего рассказать тебе. Он мертв.

Царевна резко выпрямилась и расширенными глазами воззрилась на стража. Тот не поднял головы, но почувствовал ее напряжение.

— Когда и как это произошло?

— В ту же ночь, после страшного несчастья, Твое Высочество. Артавадрия возвращался из питейной лавки. Видимо, сильно перепил, не видел, куда шел, споткнулся и разбил себе голову об угол дома.

Полностью ошеломленная, царевна быстро проговорила:

— Почему вы решили, что он был неуемен в питие той ночью?

— От него пахло дешевым шумерским, отвратное пиво, — страж еще ниже поклонился, — прости, госпожа.

Атосса прикрыла веки, сжала ладони в кулаки так, что ногти впились в нежную кожу. Порыв жаркого ветра растрепал черные волосы.

— Тогда я прошу привести ко мне тех, кто приехал из Согдианы вместе с ним.

Воин замялся, не зная, как продолжить неприятный разговор. Царевна, устав ждать, открыла глаза и посмотрела на стражника.

— Не молчи! — громко прошептала она. — Скажи правду, какой бы та ни была!

Он вздохнул:

— Они умерли, Твое Высочество. Той же ночью. Боги забрали их во сне.

— Их убили?

— Нет, госпожа. Да никто бы и не посмел поднять оружие на почетных гостей. Они просто перестали дышать во сне. Хотя казались крепкими мужами. Но такое бывает иногда. Я сам видел, как крепкие бойцы внезапно падают замертво под жарким солнцем. На все воля богов, — он помолчал немного, но потом добавил тише, — или происков злых духов. Может, навлекли на себя их гнев?

Атосса уже почти не слушала. Она непроизвольно обернулась и покосилась на Бардию. Брат стоял по левую руку от Камбиза и с хмурым видом взирал на алтарь. Со стороны царевич выглядел как обычно. Но минувший разговор Атоссы с конником не прошел для первой бесследно. Девушка чувствовала, что что-то происходит. Происходит буквально рядом с ней. Но не могла объяснить что и добраться до истины. Артавадрия был ключом, который откроет потаенный замок. Теперь же он сломан, как и все «отмычки». Сломан в самый неподходящий момент.

«Происки злых духов… происки злых духов… неужели тот конник, Артавадрия, мог оказаться прав? Что-то произошло в той пещере на востоке… но как такое возможно? И мог ли брат…».

Она даже додумать мысль не посмела. Царевна продолжала буравить Бардию взглядом, пока тот, словно ощутив чье-то присутствие, не повернул голову, и Атосса спешно отвернулась к стражнику.

— Вы уверены… что это не убийство?

Брови воина едва не взмыли вверх, однако он вовремя сдержался и отвесил поклон:

— Уверены, госпожа. В дом воинов никто не входил, иначе караульный заметил. Внутри же не было ни следов борьбы, ни ран на телах. Их нашли в тех же позах, в которых они уснули.

— А…, а конник Артавадрия?

— Он напился, Твое Высочество, — терпеливо повторил, словно глупому ребенку, стражник, — споткнулся и налетел на острый угол. Будь это убийство, Артавадрия не позволил бы нанести себе увечья без борьбы. А ее следов мы не нашли.

— Если только он не ожидал нападения… — почти беззвучно прошептала Атосса.

— Госпожа?

— Благодарю. Это все, что я хотела узнать.

— Не за что, госпожа, — чуть оторопело молвил страж, но царевна уже не слушала.

Она тихо вернулась к алтарю и встала недалеко от Роксаны. Мысли плавно возвращались в настоящее, к заботам о похоронах и тому, как следует поступить дальше. Но червь сомнений стал сильнее глодать ее изнутри. Разум царевны отказывался верить в случайности. То, что Артавадрия и его спутники умерли в тот же вечер после беседы с ней — не совпадение. На последнее можно было бы списать одну смерть. Но не три.

Атосса поймала себя на том, что снова хочет посмотреть на Бардию, но не стала этого делать. Брат изменился. Он как будто стал…

«Чужим».

И если вспомнить то, о чем поведал конник…

Нет, нельзя смотреть на него. Нельзя показывать свое недоверие!

Царевна ощущала угрозу, но не могла понять ее сути. И от того становилось лишь страшнее. Слабая дрожь пробежала по телу.

«Что с ним произошло? Это он убил их всех? И если да, то… как?! Зачем? Что ему нужно? Или мне все это только кажется?!».

Девушка закрыла глаза. Со стороны могло почудиться, что ей плохо от горя. Отчасти так и было. Но царевна думала. Она искала ответы. Но не находила.

***

Конная армия приближалась к ним по степи, словно огромная волна. Стремительно и неумолимо. А стрелы, пущенные на полном скаку, неслись еще быстрее, с жутким свистом прорезая воздух и впиваясь в броню. Многие попадали в цель, ибо во владении луком кочевникам мало равных в мире. Но Кир предугадал ход врага и выставил в первых рядах пеших стрелков, обеспечив себе численное превосходство. Рустам наблюдал, как обе стороны обильно поливают друг друга вестниками смерти. Как падают вражеские всадники и лошади, выбиваются из строя собственные бойцы. Но противник нес большие потери.

Воин крепко сжимал меч и сгорал от нетерпения, когда же царь прикажет вступить в схватку основным силам, дабы покончить с ненавистным врагом, посмевшим топтать земли империи!

«Столько дней гонялись за ними, как за ветром в поле, и вот, наконец, прижали полевке хвост!».

Внутри все клокотало от гнева. Так хотелось немедленно обрушить клинок на головы массагетов!

Стрелы продолжали свистеть, смешиваясь с топотом копыт. Одна из них пролетела дальше и впилась в щит всадника неподалеку, тот вовремя успел поднять его. Выбило мелкие щепки. Лошадь под Рустамом фыркнула и переступила с ноги на ногу.

«Не время. Еще не время. Надо подождать, пока они окончательно приблизятся, и вот тогда — окружить! Все просто».

Рустаму все действительно казалось просто. С того момента, как Великий Кир дал согласие, с души словно свалился огромный валун, а прочие трудности уже не выглядели тяжелыми и непреодолимыми. Воин чувствовал, что готов в одиночку остановить надвигавшуюся волну врага, дай только боги такую возможность.

«Еще… еще… давайте ближе! И больше вы не сможете трусливо бегать от нас. Либо умрете от наших стрел и мечей, либо утонете в Вахш[2]!».

Он не думал о тех, кто может сдаться в плен. О благородстве и милосердии, что пытался насаждать повелитель. В том, чтобы щадить ненавистных врагов, нет никакого благородства. Лишь прямой приказ не давал Рустаму сорваться в бой прямо сейчас.

«Ждем… ждем…».

Внезапно приближавшиеся всадники массагетов стали расступаться.

«Что, бегут уже, трусливые мыши? Иного и не ждешь от кочевников, столкнувшихся с мощью…».

Воин осекся, когда осознал — враг не обратился в бегство. Он дал дорогу… тяжелой кавалерии, что все это время скрывалась позади. Всадники в плотных доспехах и с длинными копьями. Лошади покрыты чешуйчатой броней, ослепительно сверкавшей на жарком солнце. И среди них, прямо в центре, выделялся конник в бронзовом шлеме. А металлические пластинки его скакуна были из золота… Вся эта армада неслась прямо на них, готовая втоптать персидских стрелков в пыль.

— Быстро назад! — взревел Рустам, взмахнув мечом.

Лучники незамедлительно начали отступать, пытаясь пробраться через ряды собственной пехоты. Линии смешались, не давая времени бойцам подготовиться к обороне. С оглушительным грохотом тяжелая конница протаранила персидских бойцов, но Рустам этого уже не видел. Немедленно приказав конным лучникам обогнуть позиции и вступить в бой с вражескими стрелками, он возглавил атаку собственных всадников, зайдя сражающимся с обоих флангов. Для полного окружения времени не хватало, массагеты могли в любой миг прорвать линию войска. В бок и спины персам летели стрелы, обильно пускаемые вражескими лучниками. Десятки конников пали еще до того, как вступили в схватку с тяжелой конницей. Одна стрела угодила прямо в шею бойцу, находившемуся рядом с Рустамом. Брызнула кровь, но он ее не заметил. Не почувствовал. Взгляд был прикован к противнику в бронзовом шлеме. Тот отбросил, ставшее ненужным, копье и ловко орудовал небольшим мечом. Конь в золотой броне гарцевал под ним, умело перешагивая через тела и разя копытами тех, кто осмеливался подойти.

«Он мой, мой!».

Ливень стрел прекратился. Кажется, персидским лучникам удалось отвлечь внимание на себя. Рустам слегка выдохнул.

Взмахнул клинком. Сверкнуло лезвие, лязгнул металл. Несколько ударов не достигли цели, ответный он отбил, потом сумел достать одного из массагетов, проткнув того под сердцем. Со стоном враг вывалился из седла, тщетно зажимая рану в груди. По светлой рубахе потекли алые ручьи. Рустам же рвался вперед. Снискать еще большую славу. Заслужить еще большую любовь своего царя в этот миг жизни — что могло быть лучше?

Будто читая его мысли, всадники противника кидались наперерез, преграждая путь к бойцу в богатых доспехах. Еще двое выпали из седел, пронзенные клинком. После короткого боя рухнул третий с перерезанным горлом. Дорога к врагу оказалась открыта и, словно почувствовав, тот обернулся. Взор, полный угара битвы, встретился со взглядом Рустама. Массагет взмахнул клинком, разрезая голову ближайшего перса. Лошадь в золотой броне встала на дыбы, а затем обрушила копыта на еще одного. Хруст костей потонул в хаосе схватки.

Он пошел на него.

[1] Гирканское море — Каспийское море.

[2] Вахш — Амударья.

Глава 13

Рустам одной рукой увел коня в сторону, второй поднял меч, и это спасло ему жизнь. Лязг вдарил по ушам сильнее грохота опрокинутых колесниц. Массагет что-то крикнул, но перс не разобрал. Лишь уловил яростный тон. Да, он сам желал изрубить врага на куски. Гнев клокотал в нем, подобно кипящей воде на углях.

Несмотря на тесноту и давку, лошадь в броне ловко развернулась, сбив с ног пару бойцов и втоптав их в землю. Конь же под Рустамом споткнулся, наступив на чьи-то тела. Это увидел массагет и вновь ринулся вперед. Снова скрестились клинки. Теперь несколько раз. Отбив два удара, Рустам попытался достать соперника, но тот ловко уклонился. Миг — и уже персу снова пришлось отбивать яростные атаки.

Массагет предпочитал рубить, будто вознамерился быстро снести сопернику голову. В какой-то момент он оказался по правую руку от Рустама. Кочевнику стало труднее наносить удары, а персу — легче их отражать. Но это будто не мешало всаднику в броне. Его атаки оставались не менее яростными и сыпались одна за другой. Рустаму с трудом хватало времени, чтобы их отбивать. Увернуться он уже не успевал. Меч вибрировал в ладони после каждого удара, а звон сотрясал голову. На секунду даже почудилось, что оружие сейчас не выдержит и сломается пополам. Но металл оказался крепким. В конце концов, Рустаму удалось заставить лошадь отступить, и атаки противника перестали его доставать.

Пот каскадом стекал по лицу кочевника, смешиваясь с каплями крови. Он зарычал, тронул лошадь и вновь проатаковал, но на сей раз перс выбрал позицию поудобнее и теперь мог не только отражать удары, но и наносить свои.

Несколько взаимных выпадов. Ни один не достиг цели. Тогда массагет чуть развернулся в седле и кольнул Рустама в живот. Тот собрался отразить выпад, но в последний момент клинок врага резко сменил направление и попытался достать шею. Лишь чудом перс успел увернуться. Подставил лезвие для блока новой атаки. Лязг. А следующая, мощнейшая из всех, со звоном выбила меч из руки. Клинок сверкнул в лучах солнца и скрылся в месиве из крови и тел. Глаза соперников встретились. Рустам увидел в зрачках массагета ликование вперемешку с торжеством, когда он начал замахиваться для решающего удара.

Что-то со свистом разрезало воздух прямо между ними. Затем еще и еще. Лишь секунду спустя Рустам сообразил — это стрелы. Кто-то пускает их сражающимся в спины! Массагет удивленно обернулся, и в этот миг перс привстал в седле и кинулся на него. Со всей силы толкнул в грудь и выбил с лошади, кубарем полетев следом. Тела убитых смягчили падение. Тряхнув головой, Рустам сдул волосы, упавшие на глаза и катнулся вбок, чудом увернувшись от копыт скакуна в золотой броне. Вскочил, едва сохранив равновесие, и увидел врага. Массагет был рядом и атаковал кулаком в висок. Рустам перехватил руку и ударил в ответ — прямо в незащищенный шлемом нос. Брызнула кровь, противник застонал, но не растерялся и нанес несколько сильных ударов свободным кулаком в живот. Вот теперь из Рустама выбило весь дух. Он жадно хватанул воздух ртом и отпустил противника. Тот даже не обратил внимания на разбитое лицо и текущую кровь. Ринулся в бой без промедления. Рустам отбил мощный удар ладонями и смог наконец перевести дыхание. Следующую атаку парировал уверенней. Спустя минуту понял, что враг бьет примерно так же, как орудовал мечом, полагаясь больше на силу. Потому не стал отбивать очередной предсказуемый удар, а поднырнул под кулаком и со всего размаха заехал по шлему массагета. Кожа с костяшек слезла, боль пронзила кости. Но звон, который не заглушил и хаос битвы, стал усладой для ушей. Однако мощный толчок в грудь отбросил Рустама в сторону. Массагет же, явно дезориентированный, снял шлем, оголяя короткую и волнистую шевелюру, тряхнул головой.

Звуки боя продолжали литься отовсюду, хоть свиста стрел больше не было. Рустам поискал глазами меч. Не нашел. Повсюду валялись трупы. Из некоторых торчали копья и стрелы. Чуть пошатываясь, перс вытащил из тела мертвеца осколок копья.

«Лучше, чем совсем ничего».

Повернулся к массагету, который уже пришел в себя, и в этот миг услышал злобное ржание позади.

«Проклятие!».

Он совсем забыл об этом!

Рустам отскочил, пытаясь удержать в поле зрения обоих, и замер.

Почти все массагеты оказались перебиты и лежали ничком с пронзенными спинами. У некоторых меж лопаток торчало по несколько стрел. Конь в золотой броне истошно ржал и пытался достать персов копытами, но тем уже почти удалось пленить строптивое животное. Только теперь Рустам осознал, что произошло. Конным лучникам Кира удалось одолеть стрелков врага, а затем они ударили в тыл тяжелой кавалерии массагетов. Бой окончен.

«Победа! Еще одна победа!».

Счастливая улыбка тронула губы, однако через миг она испарилась. Рустам крепче сжал осколок копья и обернулся к противнику, готовый отразить любую атаку. Но тот, похоже, сам осознал бессмысленность дальнейшей схватки. Лишь стоял среди тел, злобно сверкая глазами, и наблюдал торжество персидского войска.

— Ты сдаешься? — хрипло и коротко бросил Рустам, демонстративно сжимая копье сильнее.

Губы массагета вытянулись в тонкую, волевую линию. Спустя секундное промедление, он сдержанно кивнул и бросил клинок под ноги персу.

— Тогда станешь моим… почетным пленником.

Последние слова Рустам выдавил с трудом. Так хотелось покончить с ненавистным врагом. Врагом, посмевшим нападать на земли империи. Скрытно и подло. Такие, как он, не заслуживали милосердия. Но Рустам помнил заветы Кира. Потому подошел к массагету, чтобы связать ему руки, а не вонзить в шею копье. Пленник не сопротивлялся, лишь злобно посматривал на перса прищуренными глазами. И этот взгляд, полный бессильной ярости, был единственной наградой для Рустама в этот миг.

***

Они расположились лагерем неподалеку, однако он стоял полупустым в оранжевых лучах заката, что освещали степь и поле битвы. Вечерний жар смешался с угаром сражения, и даже свежий ветер с просторов Вахш не мог их остудить.

Многие занимались сбором тел, дабы потом с почестями предать погибших земле. Пленных захватили меньше, чем когда-либо. Почти всех массагетов перебили в окружении, лишь часть из них сдалась добровольно, а еще меньшей части удалось уйти вниз по течению. Персы радовались победе, и только один момент слегка портил пьянящий вкус — основные силы врага не были разбиты. Так, по крайней мере, думал Кир, ибо ни среди убитых, ни среди пленных не нашли правительницы кочевников — царицы Томирис. Потому первым решением Ахеменида, принятым тем же вечером, было допросить знатного воина, которого Рустам захватил в ходе схватки.

Пробираясь сквозь ряды шатров и палаток, перс то и дело замечал усталые, но довольные лица. Бойцы были счастливы. Они остались в живых и возносили благодарственные молитвы Ахура-Мазде да готовились к вечерней трапезе, чтобы потом с наслаждением предаться отдыху и сну. Бряцание оружия и сбруи, топот сапог по земле и ржание лошадей смешались в привычный шум армии в походе.

Массагет, которого Рустам придерживал за плечо, со связанными за спиной руками шел рядом. Казалось, он даже не помышлял о побеге. С чувством собственного достоинства, пленник гордо поднимал голову и смотрел перед собой. Но перс все равно был настороже. Временами он замечал, как взгляд массагета косится то вправо, то влево, будто стремясь подметить каждую тонкость, каждую мелочь окружения. И это давало Рустаму основание полагать, что спокойствие да покорность пленника видимые. Наверняка тот использует первую возможность для побега, а там уже и расскажет своим все, чего коснулся взор в персидском лагере.

«От меня не сбежишь, мерзавец. Я буду держать тебя крепче, чем поводья колесницы на полном скаку».

Словно в подтверждение своих мыслей, перс сильнее сжал плечо массагета. Последний явно испытывал боль, но ничем не выдал сего. Даже не поморщился.

Они приближались к шатру Кира. Немногие из враждебных народов видели тот во время походов. Царь Лидии Крез в свое время искренне восхитился простотой убранства станища Ахеменида. Как внутренней, так и внешней. Правитель персов не кичился роскошью и старался быть близок к простым бойцам. Этим он снискал уважение не только среди своих, но и среди врагов. Однако на лице массагета не отразилось никаких чувств. Ни восхищения, ни удивления. Оно оставалось каменным, с запекшейся кровью на щеках и под носом. Лишь слабые порывы свежего ветра трепали волнистые локоны пленника.

«Что взять с кочевника?— с презрением подумал Рустам. — Они как горцы. Дикие и глупые овцы!».

Стража у входа наградила пленного мимолетными взглядами. Массагет же не удостоил их даже оным.

— Повелитель ждет, господин Рустам, — поклонился один из бойцов.

Перс кивнул и легонько подтолкнул связанного внутрь. Тот вошел в шатер, не склонив головы. Это заставило вскипеть кровь в жилах Рустама, но он не посмел давать волю чувствам в присутствии Кира.

Здесь все было, как обычно. Простая кровать с козьими шкурами. Небольшой стол из дерева с глиняными табличками. Сам повелитель в привычном бронзовом шлеме и кожаном нагруднике, на котором прибавилось отметин. Да, царь старался быть близок к простым воинам даже в пылу сражения. Но вот новых шрамов после этой битвы, кажется, не получил.

Лишь один предмет выбивался из простой картины убранства шатра Ахеменида — серебряный кубок в виде льва, тускло мерцавший на столе. Рядом стоял глиняный кувшин. Рустам с удивлением воззрился на дорогой сосуд, но промолчал. Массагета же словно ничего не волновало. Даже то, что он находился лицом к лицу с завоевателем половины мира… и до сих пор не склонил пред ним колени. Рустам уже хотел исправить это недоразумение да сбить спесь с зарвавшегося кочевника, но, столкнувшись со взглядом царя, остановился. Кир глазами попросил ничего не делать. Внутри раздосадованный, перс перечить не посмел.