Рабыня для зеков

— Я учился в старшей школе Элдриджа. Место ужасное. Еда была хуже, чем здесь. — Анна улыбается после этих слов, но я продолжаю. — Директор был из тех старых чуваков с прической ёжиком. Когда дул ветер, причёска наклонялась в одну сторону.

— У меня была учительница с самыми большими сиськами, которые ты когда-либо видел. Виктор проводит пальцами по губам, словно смакуя воспоминание. — Больше моей головы. Он смотрит на меня. — Больше твоей.

— Это круто, — говорит Анна, шокируя меня. Я не думала, что она уже готова отвечать, особенно о сиськах учительницы Виктора.

Виктор усмехается в ответ на насмешку, которую, как мне кажется, она не собиралась отпускать. Я большой мужчина со всем большим. Но я не из тех, у кого слишком раздутое эго.

— Она была красивой? — спрашиваю я Виктора, желая поддержать разговор.

— Нет, — говорит он. — Ей было пятьдесят, и она носила кардиганы, застегнутые на все пуговицы, кроме тех, что открывались там, где выпирали её сиськи.

Анна опускает взгляд на свою грудь, словно осознавая, что ей чего-то не хватает. Под слишком тесным платьем виднеются аппетитные маленькие бугорки. Если бы я был любителем поспорить, то предположил бы, что она не носит бюстгальтер. От одной этой мысли у меня в паху все закипает, а страх пульсирует где-то рядом. Она такая невероятно хрупкая, и ни одна из наших рук не будет нежной. Мы могли бы причинить реальный вред своей сдерживаемой сексуальной энергией и грубостью, которая приходит с жизнью в таком месте, как это. Чтобы выжить, нужно закалиться. Это вопрос жизни и смерти, и, к лучшему или к худшему, я всегда буду выбирать жизнь.

Когда Джеймс первым делом ставит перед Виктором еду, он забрасывает её в рот, как будто это его последний приём пищи перед голодом. Всё это время Анна наблюдает, чувствует, определяет, какие мы, и наверное прикидывает, выживет ли она в течение тридцати дней.

Джеймс приносит хлеб, он превращается в кашицу во рту, но очень сытный. Это хорошо. Я крупный, а здешние пайки не поддерживают здоровое телосложение. Я предлагаю Анне отломить кусочек. Она робко отламывает уголок и отправляет в рот. У нее милые пухлые губы с остатками помады, нанесенной ранее. Нос слегка вздернут, придавая утонченность. От её блеска волос хочется нежно погладить её по голове. Готов поспорить, от нее пахнет клубникой, жасмином или другим женским ароматом, который я даже не могу вспомнить.

“Что вы думаете о тюрьме?” — спрашивает еёВиктор.

— Она большая, — говорит она. — Довольно просторна. Никаких других ярких цветов, кроме зековской одежды.

— Это помогает нам понять, где мы, — Виктор опускает вилку. — Эти ублюдки всегда наблюдают.

— Кроме как здесь, — говорю я. Я хочу, чтобы это прозвучало позитивно, но как только слова слетают с моих губ, я понимаю, как они звучат для неё. Без камер и глазков в дверях никто не следит за безопасностью Анна. Она действительно наедине с нами.

Мышцы на ее плечах напрягаются.

Джеймс возвращается с моей едой, а затем уходит, чтобы разогреть свою. На вкус она пресная, но без присмотра охранников и присутствия других заключённых которых всегда полно в столовой это самая вкусная еда, которую я когда-либо ел.

— Так ты любишь музыку? — спрашиваю я, пытаясь придумать, о чём бы ещё поговорить. Я чертовски плохо флиртую.

— Да. Мне нравится кантри, рок, немного поп-музыки.

“И мне нравится музыка кантри”, - говорит Виктор.

“Он даже умеет петь” -говорит Джеймс

Анна приподнимает брови и, взглянув сначала на меня, словно проверяя, серьёзно ли я говорю, переводит взгляд на Виктора, ожидая продолжения.

Виктор запрокидывает голову и начинает петь песню, которая обычно выводит меня и Джеймса из себя. Это композиция о тюрьме, не самая вдохновляющая, но Анна не может оторвать от него глаз. Клянусь, этот парень может спеть любую песню и звучать как ангел.

Джеймс присоединяется к нему из кухни. Его голос низкий и хриплый, но это не мешает. Их гармония грубая и идеально подходит к песне. Я хлопаю в такт, а Анна, распахнув глаза, восхищённо смотрит на нас. Это хорошо. Когда мы поём и работаем вместе, она видит нас не такими пугающими.

Однако, как только её поза расслабляется, Виктор внезапно останавливается, чтобы перекусить, и снова воцаряется тишина. Обычно я хорошо переношу тишину, но сегодня она такая густая, что можно задохнуться. И если я чувствую себя так, то Анна, должно быть, тонет в этой тишине.

— У тебя есть мужчина? — внезапно спрашивает Виктор, указывая вилкой на Анну, а затем обводя ею круг. — У тебя там есть мужчина, Анна?

Её плечи напрягаются, и бретельки, удерживающие платье, слегка расходятся. — Нет. Ни одного мужчины.

“А семья?”

—У моей сестры двое детей. Она живёт далеко. Моя мама живет рядом, но мы не общаемся!.

Как же печально видеть, что эта девушка совсем одна, как и каждый из нас. Мама Виктора умерла от передозировки. Отца он не знает. Донор спермы Джеймса погиб в аварии. Его мама живёт в Айдахо – слишком далеко, чтобы когда-либо приехать.

Моя семья сократилась до сестры, которая служит в армии. Мы не разговариваем с тех пор, как меня осудили. Я не уверен, что смогу доказать ей, что я хороший человек. Воспоминания о нашем отце изменили её мнение обо мне, и она не может избавиться от этих мыслей.

Чувствовать себя одиноким в этом мире неприятно. Но у меня есть друзья. Они стали моей семьёй, которую я сам выбрал. Надеюсь, у Анны тоже есть друзья. Я не хочу думать о ней как об одинокой. Но она оказалась в такой ситуации. Возможно, она действительно одна.

Я не могу проглотить кусок. Меня начинает тошнить от мысли о следующем. Опустив вилку, я пытаюсь придумать что-то ободряющее.

— Когда я только попал сюда, мне было тяжело. Но со временем я привык к запахам и звукам тюремной жизни. То, что раньше меня будило, теперь стало успокаивать. Воспоминания о внешнем мире постепенно померкли. Первые дни здесь покажутся странными, но ты обязательно привыкнешь. Мы тебе поможем..

Анна, застывшая с вилкой на полпути ко рту, внимательно смотрит на меня, оценивая мои слова. Она пытается понять, можно ли мне доверять. Я не знаю, что она видит, но она кивает и продолжает есть.

Что еще здесь можно сделать?

Есть, спать, принимать душ, заниматься спортом, смотреть телевизор,..... дрочить.

А теперь, когда Анна здесь, есть ещё один вариант.

ДЖЕЙМС

Она сильно нервничает. Её тело дрожит в моих руках, будто ей холодно.

Неудивительно. Анна гораздо меньше любого из нас. Она одна в этой изолированной части тюрьмы. Надзиратель будет приходить хотя бы раз в день. Но у нас есть время, чтобы разобраться с ним, если нужно.

Анна ничего не знает о нас. Ни о наших преступлениях, ни о прошлом. За полчаса она успела составить мнение. Надеюсь, оно будет хорошим.

Любой может подумать, что я плохой человек. Татуировки, шрамы, взгляд — всё это наводит на мысль о насилии. Я совершил ошибки, возможно, слишком много. Но я никогда не причиняю боль женщинам против их воли.

Боже, я надеюсь, ей понравится.

Во время обеда я размышляю о дальнейших действиях. Нужно найти баланс между интересами Анны, Виктора и Артура. Их желания не всегда совпадают.

Виктор особенно нервничает. Его глаза всё ещё мутные, хотя и не такие, как хотелось бы.

Анне нужна поддержка и уверенность. Ей необходим кто-то, кто поможет ей освоиться и почувствовать себя комфортно. Если она сможет это сделать, то проведет месяц, наслаждаясь каждым моментом. Я хочу слышать её крики удовольствия, когда я с ней. Хочу почувствовать, как она достигает пика наслаждения на моем члене и вытягивает из меня все накопившиеся эмоции. Я мечтаю погрузиться в неё так глубоко, чтобы мы были неразрывно связаны, даже во сне, и она забыла, каково это — когда её не наполняет мой толстый член. От этой мысли моё сердце сжимается. Но как нам достичь этого, не напугав её?

Если бы я мог не спешить, я бы так и поступил. Я мог бы подождать немного, чтобы месяц завершился идеально. Но Виктор не терпелив. Даже Артур выглядит напряжённым; его обычно расслабленное тело теперь натянуто, пока он ест и следит за Анной, словно за рыбой, которая вот-вот выскользнет из сети.

Я понимаю, что у него были добрые намерения, но не в этот раз. Лучше бы он смог накопить денег на трех женщин. Было бы легче, если бы не требовалось делиться, но, возможно, в его безумии есть смысл. Мы с Артуром доверяем Анне, потому что вместе мы сдерживаем своих внутренних демонов. В одиночку они могут вырваться наружу. Я не смог бы расслабиться, зная, что Виктор наедине с женщиной, а мы с Артуром отвлечены. Нам нужно быть рядом, чтобы защитить Анну, пока она не научится принимать нас.

Когда Анна уходит в туалет, я стараюсь максимально использовать это время.

— Я разберусь с ней, — говорю я. — Успокою. Подготовлю к тебе.

Виктор хочет возразить, но Артур его опережает.

— Это правильно. Ей это нужно.

— Комната, где она оставила свои вещи, предназначена только для нее и тех, кто с ней. Остальные спят в соседней.

— Стены здесь тонкие, — предупреждает Артур. Я понимаю, что он имеет в виду: шум может распространяться и стать триггером.

— Мы можем наблюдать? — спрашивает Виктор.

— Нет.

Он не рад, но пока соглашается.

— Расскажи о ней, — просит он. — Как она выглядит, на ощупь, на вкус?

— Да, Виктор, расскажу.

Он массирует затылок, снимая напряжение.

— Смотрите телевизор, чтобы она не волновалась.

— Хорошо.

Артур встает из-за стола, берет пластиковые контейнеры и относит их на кухню, чтобы выбросить. Виктор садится перед телевизором на один из четырех стульев. Включает его. В комнате разносится звук, и бодрый голос ведущего звучит раздражающе и фальшиво.

Анна появляется в дверях, оглядывая комнату широко раскрытыми глазами. Она освежилась, смыв макияж. Её кожа чистая и слегка розовая от умывания. Без яркого макияжа она выглядит моложе и красивее.

— Они собираются смотреть телевизор, — говорю я, поднимаясь со скамейки. — Хочешь пойти со мной?

Вопрос звучит одновременно как предложение и приглашение. Она сглатывает и прикусывает губу, когда я протягиваю руку, чтобы провести её обратно в импровизированную спальню. Заходим внутрь, она останавливается у кровати, а я медленно закрываю дверь, прислоняясь к ней, но стараясь не подходить слишком близко.

— Это платье выглядит неудобным, — замечаю я.

Она бросает взгляд на себя.

— Нет, это даже не моё.

— У подруги одолжила? — пытаюсь я разрядить обстановку шуткой.

— Да. Она подготовила меня к аукциону.

Я хочу узнать, что случилось на аукционе, почему она оказалась там и сколько Гарри, смотритель тюрьмы, заплатил за неё. Мне интересно, сколько ей лет — она выглядит очень молодой. И, наконец, какой у неё опыт в сексе.

Её поведение заставляет задуматься, девственница ли она. Но я надеюсь, что это не так. Нам и без того хватает проблем. Мы, конечно, злодеи, но потерять девственность в камере с заключёнными — это уже слишком.

Если я начну задавать ей эти вопросы, она, вероятно, замкнётся. Это напомнит ей о жизни на свободе и о том, почему её продали, как вещь, для обслуживания трёх мужчин в тюрьме. Мне бы хотелось, чтобы она забыла об этом.

“Ты хочешь надеть вместо них одну из моих рубашек?”

Взглянув на мою белую футболку, она кивает.

Я достаю из сумки чистую рубашку и протягиваю ей. Анна бросает взгляд на дверь, затем снова смотрит на меня. Я понимаю её мысли: где переодеться? Можно было бы предложить ей вернуться в ванную, но это бессмысленно. Сегодня вечером она всё равно разденется, и она должна об этом знать.

Когда Анна решает не просить о приватности, она стискивает зубы, что удивляет меня. Мне нравятся смелые и решительные женщины. Хотя она хрупкая на вид, её характер совсем не робкий.

Прежде чем я успеваю среагировать, она надевает платье на плечи и стягивает его, оставляя на полу у своих ног. На ней нет бюстгальтера, и при виде её гладкой кожи, изящных форм и тонкой талии у меня замирает дыхание. Чёрное кружевное бельё, скрывающее её фигуру, выглядит достаточно соблазнительно, чтобы мои руки задрожали. Я мог бы разорвать его одним движением пальцев. Она приподнимает рубашку, прижимает её к груди, а затем снова опускает.

Ее темные глаза приковывают меня. Она выпрямляется и тихо говорит:

— Я знаю, зачем я здесь. Раньше я никогда так не делала, и мне страшно. Но если ты хочешь того, что тебе обещали, забирай это. Не будем тянуть.

Я глубоко и шумно вдыхаю, раздувая ноздри, как разъяренный бык. Все мое тело дрожит от нетерпения.

О да я хочу!

Я так сильно хочу её, что у меня болит член. Он скоро лопнет от прилива крови. Чёрт, мне повезёт, если я продержусь хотя бы минуту.

Я делаю два шага и останавливаюсь прямо перед ней. Она расправляет плечи и поднимает подбородок, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, несмотря на разницу в росте почти в пол мерта. От прохладного воздуха её соски напрягаются, и она сдвигается, прижимая бёдра ближе. Её серебристые каблуки стучат по линолеуму, и я облизываю зубы, склонив голову набок.

Я поднимаю правую руку и подношу её к её щеке. Её кожа мягкая и немного холодная из-за воды в ванной. Когда мои грубые пальцы касаются её, её веки опускаются. Она отзывчива. Проводя рукой по её шее сзади, я наслаждаюсь тяжестью и шелковистостью её длинных волос, которые ниспадают на спину. Мне очень хочется прикоснуться к ней везде, но я сдерживаю своё желание, давая ей время привыкнуть к моему присутствию.

“Могу я поцеловать тебя?” спрашиваю ее.

Легкий кивок дает мне разрешение, которого я так добиваюсь.

Сжав её лицо в ладонях, я приподнимаю его и прижимаюсь губами к её губам. Я мог бы заявить на неё права, глубоко проникнуть языком в её рот и трахнуть её языком, чтобы завладеть ею, но я этого не делаю. От простого прикосновения моих губ к её губам она наклоняется, чтобы получить больше, а я сдерживаюсь, наблюдая, как она вздыхает. Я снова ласкаю её губы, на этот раз беру её нижнюю губу в рот и слегка прикусываю. Она тянется к моей руке, хватаясь за бицепс для устойчивости, и прикосновение её маленькой прохладной ладони к моей коже переключает мои мысли.

Маленькие, мягкие руки. Это ведь была фантазия Виктора.

Я хочу, чтобы эта рука обхватила мой член сильнее, чем я хочу сейчас быть свободным. Я притягиваю её ближе, и в следующем поцелуе её губы приоткрываются, и я провожу языком по её верхней губе, как сделал бы между её ног, если бы она позволила.

Только когда она мне позволит.

Лёгкий стон вырывается с её дыханием, и все мои сомнения по поводу того, что мы делаем, улетучиваются. Ей это нравится! Она этого хочет! Я чувствую это каждой клеточкой своего тела. Ай да пай-девочка!

Мне всю жизнь говорили, что я красивый мужчина. Когда я был свободен, женщины легко давались мне. Я привык считать само собой разумеющимся, что простая улыбка приведёт меня туда, куда я хочу.

Теперь я просто благодарен за то, что она нашла во мне что-то, что позволяет ей расслабиться и сдаться.

Я провожу пальцами по её шее, пока облизываю её губы, слегка надавливая, затем спускаюсь ниже, к ключицам, и веду вниз по руке. Когда мои пальцы встречаются с её, я беру её руку в свою, слегка сжимаю и возвращаюсь на прежний путь. Я открываю глаза, чтобы посмотреть, как она принимает мой язык, крепко зажмурив веки. Когда я провожу раскрытой ладонью по её милому розовому сосочку, она распахивает глаза и встречается со мной взглядом.

Я отстраняюсь, не желая упустить ни секунды её реакции на мои прикосновения.

Она прикрывает грудь руками. — Они маленькие, — застенчиво говорит она.

— Они чертовски идеальны, — грубо говорю я ей. Неужели какой-то другой мужчина заставил её стесняться своего тела? Чёрт бы побрал этого чувака за то, что он не видит её совершенства. — Покажи мне.

Её зрачки расширяются, делая шоколадные глаза тёмными, как обсидиан, когда она опускает руки, снова обнажая грудь. Я беру её в ладони, нежно обхватывая мягкую, тёплую плоть, такую сладкую, что я почти чувствую её вкус на кончике языка.

— Ты даже не представляешь, как хорошо ты выглядишь, — бормочу я. — Как мило. После стольких лет, проведённых в этом месте…

“Ты скучал по прикосновениям к женщине?”

“Больше всего на свете”, - признаю я.

— Ты можешь прикоснуться ко мне, — говорит она, расправляя плечи.

Я снимаю ботинки и опускаюсь на кровать, прислонившись спиной к стене.

— Иди ко мне на колени.

Она забирается ко мне, пока её ноги не оказываются по обе стороны от моих бёдер, а её промежность не прижимается к моему возбуждению. Слегка удивлённо охнув, она сдвигается, и я чувствую, как мой член почти протыкает ткань штанов.

Я притягиваю её ближе, облизываю сосок, прежде чем сильно его пососать. Она выгибается, прижимаясь клитором к основанию моего члена, и кружево натягивается. Я вижу её скользкую розовую плоть.

Чёрт, я боялся, что мне придётся уговаривать её, чтобы она постепенно подпускала нас ближе. Но оказывается, она тоже этого жаждет.

Или она думает, что это то, что ей нужно сделать, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Моё сердце колотится в груди, как барабанная дробь, которую я не могу игнорировать. Я хочу двигаться быстрее, крепче сжимать её, толкаться вверх и брать эту женщину с таким неистовством, что она не сможет справиться.

— Чёрт, — бормочу я. — Анна, ты так хороша. Ты чертовски хороша.

Её руки гладят мои волосы, пальцы дразнят кожу головы, воспламеняя все мои нервные окончания. В мгновение ока я переворачиваю её на спину. Её глаза остекленели, она дышит тяжело. Я прижимаю её запястья к матрасу. Он прогибается под нами. Я целую её между грудей, вдыхая её аромат — что-то цветочное и женственное, что сводит меня с ума.

— Анна, — шепчу я, касаясь губами её кожи. — Анна, Анна, Анна.

Опускаясь ниже, я облизываю её пупок, наслаждаясь тем, как она извивается.

— Могу я поцеловать тебя здесь?

Я провожу языком по краю её трусиков, и она снова извивается.

— Да.

— Да?

Поднимаю взгляд, чтобы оценить её реакцию. Её веки опущены, красивые тёмные глаза скрыты. Густые ресницы даже без макияжа. Губы приоткрыты, как будто она хочет что-то сказать. По её телу пробегают мурашки. Она явно возбуждена.

Я прижимаю ладони к её бёдрам и провожу языком по трусикам, ощущая их влажную ткань и сладкий привкус.

Боже, сколько времени прошло! Я едва понимаю, что с собой делать. Хочется наслаждаться моментом, но если я потеряю контроль, это будет слишком. Слишком для неё и слишком для меня. Я вспоминаю, каким был раньше, и это пугает.

— Я хочу снять их, — говорю я ей. Не задавая лишних вопросов, я стягиваю обувь с её ног. Она помогает мне, сдвигая колени, и я снова наслаждаюсь её красотой. На этот раз нет никакого дразнящего предвкушения, только совершенное раскрытие её нежной розовой киски.

У меня текут слюнки, обостряются все чувства. Она будет невероятно вкусной. Я знаю это. Её маленькие лепестки раскрылись, обнажая бугорок клитора и крошечную дырочку.

Мы собираемся использовать её как нам только захочется. Я уверен, что это произойдёт, и мне даже не стыдно. Её тело будет так тугим вокруг моего члена, таким скользким и приятным. Но сначала я должен её возбудить.

Не отрывая взгляда, я наклоняюсь, вдыхаю её аромат и облизываю клитор. Она вздрагивает от этого прикосновения, шире разводит ноги и тянется ко мне. Мне нравится её страстность, но я хочу, чтобы она знала: я контролирую ситуацию. Я сделаю с её телом всё, что захочу.

Её платье валяется на полу. Я беру её за запястья, и её тёмные глаза наполняются страхом. Я сворачиваю платье и привязываю её к спинке кровати. Её грудь приподнята, а на лице застыл испуг.

Может быть, ещё рано показывать, что мне нравится. Но теперь, когда она связана, результат будет более впечатляющим. Я докажу ей, что она должна отдать мне контроль над своим телом.

— Так-то лучше, — говорю я и забираюсь на неё. Она облизывает губы, и я улыбаюсь. — Теперь ты действительно моя.

Уважаемые читатели, не забывайте поощрять автора звездочкой и подпиской!

Глава 4

.— Так-то лучше. Я снова забираюсь на неё и улыбаюсь, когда она облизывает губы. — Теперь ты действительно моя.

Лёгкое прикосновение к её соску заставляет её выгнуться, выкручивая своё тело. Тихий стон, который она издаёт, заставляет мои яйца напрячься и дарит мне ту холодную ясность, которую я люблю. Я снова прикасаюсь к ней, сильнее, и она ёрзает на моём бедре, прижимаясь обнажённой киской к грубой ткани моего комбинезона. Она голодна и жаждет секса.

Когда я снова раздвигаю ее бедра и опускаюсь ниже, от нее исходит аппетитный запах.

Проталкивая язык в её щель, я прижимаюсь к её отверстию, выгибаясь вверх. Её ноги смыкаются, бёдра прижимаются к моим ушам, и я издаю долгий и глубокий стон. Чёрт. Это всё, чего я был лишён долгие годы. Всё, во что я не мог заставить себя поверить, что это когда-нибудь случится со мной снова.

У меня есть женщина, связанная и пленённая. Она принадлежит мне. Я могу её подчинять и делать с ней всё, что хочу. Я могу её погубить, если ей это понравится и она не сможет без этих игр спокойно жить дальше.

Я облизываю её кискуи сосу ей клитор, глажу и дразню, наслаждаясь её тихим дыханием и скрипом кровати, когда она дёргается в своих путах. Когда она вздрагивает и приподнимает бёдра, я продолжаю в том же ритме и ввожу в неё два пальца, сжимаясь и двигаясь вперёд-назад. Она так близко ко мне. Так близко. Свободной рукой я снова тянусь вверх, чтобы сжать её сосок, и она взрывается, как ракета, кончая между моих пальцев, ритмично сжимаясь в такт моим движениям.

Из моего члена между ног течёт предэякулят, яйца болят и напряжены, и я полностью сосредоточен на своём оргазме, но прежде чем я успеваю подумать о том, что делать дальше, сквозь шум телевизора и лихорадочное дыхание Анны я слышу, как кто-то набирает код на внешней двери.

Кто-то пришёл, и мне нужно знать, кто это.

АННА

Джеймс встает с кровати, когда я прихожу в себя после блаженства оргазма, который он вызвал во мне, как искусный фокусник. У меня все еще кружится голова, за закрытыми веками мелькают огни. Когда он вытаскивает пальцы из меня, я сворачиваюсь калачиком на боку, тяжело дыша, потея и пытаясь восстановить дыхание.

Никто никогда раньше не заставлял меня так кончать.

Не с их языком. Не без того, чтобы знать меня хотя бы несколько недель, и не без моего твёрдого руководства и помощи моих собственных пальцев. Как будто он мог чувствовать, что постепенно возбуждает меня, катая снежный ком удовольствия, пока я не становилась всё больше и больше, пока не скатывалась с холма и наконец не кончала.

Боже мой.

Он развязывает меня и выходит за дверь, решительно закрывая её, когда я открываю рот, чтобы спросить, что происходит. Я хватаю рубашку, которую он дал мне перед тем, как обрушить на меня солнце, луну и море блаженства, и натягиваю её через голову.

Рубашка мне велика, и доходит до середины бедра. Но не настолько велико, чтобы мне было удобно ходить без трусиков. Мои трусы сейчас лежат на полу скомканной кучкой, и я уже не в первый раз жалею, что не купила пару простых белых хлопковых трусиков, которые было бы практичнее стирать и носить в течение тридцати дней.

Мне вспоминаются слова надзирателя о том, что много одежды мне тут не понадобится. Если другие мужчины похожи на Джеймса, то он, скорее всего, прав.

Засунуть ноги в запутавшиеся стринги легче сказать, чем сделать, и мне стыдно из-за того, насколько они холодные и влажные на моей коже. Когда Джеймс прислонился к двери, наблюдая за мной своими прозрачно-голубыми глазами, моё тело напряглось по-новому. Я имею в виду, что мне всегда нравились мужчины с татуировками и грубыми манерами. Мне всегда нравились мужчины, от которых исходит какаято опасность. Из-за моего ужасного выбора я оказалась в этой передряге без нормального спутника жизни, который помог бы мне справиться с трудностями. Некоторые из моих школьных подруг замужем за надёжными мужьями-рабочими, которые, скорее всего, приехали бы через пять штатов, чтобы забрать своих нуждающихся сестёр, но что делаю я? В итоге я лежу на спине на тюремной койке, и мужчина, который выглядит так, будто хочет сделать меня своим следующим ужином, делает мне самый великолепный кунилингус.

Джеймс выглядит как «морской котик» или морской пехотинец, а не как преступник, хотя то, что он только что сделал со мной, было похоже на какойто гипноз.

Он может быть убийцей, но я отгоняю эту мысль, боясь, что если буду зацикливаться на том, что привело этих людей в тюрьму, то это парализует меня.

Наклонившись вперёд, я выглядываю из-за двери и вижу, как Джеймс тихо разговаривает с надзирателем Гарри. В руках у него что-то есть, и он передаёт это Гарри, а затем заходит в комнату, чтобы осмотреться.