Пять секретов моего мужа

Пролог

Юля

Некоторые спины настолько выразительные, что ты узнаешь по тылам человека даже спустя много лет.

Что это? Интуиция? Внутренняя тяга?

Я смотрю на спину человека, в которого была влюблена всю юность, и не понимаю, какого черта он делает здесь? Не просто в этом городе, но еще и в моей больнице?!

Рядом с ним стоит мальчик лет десяти с прямыми каштановыми волосами, как у отца. Он с любопытством озирается на взрослых явно пытаясь понять, что он здесь делает.

Ах, если бы он знал, что даже мы, взрослые, не в курсе, зачем нас сюда притащили.

Официально это называется «Открытие перинатального центра. Явка всем обязательна, будут журналисты и федеральный канал».

Вот мы тут и стоим, натянув улыбки на лица, как латексные перчатки слишком маленького размера на руку. Еще хоть миллиметр — и лопнет.

— О, Юленька Елисеевна, очень рад, что и вы здесь! — выводит меня из задумчивости ласковый голос главного врача, он же главный гад, собравший нас на сие бессмысленное мероприятие, из-за которого были отложены две плановые операции.

— Да, Валерий Александрович? — поворачиваюсь к главному врачу с фирменной, годами отточенной улыбкой, которую многие мужчины из моего профессионального окружения почему-то считают оскалом.

Лицо главврача на миг перекашивается. Но он быстро берет себя в руки и нагло хватает за локоть стоящего неподалеку мужчину. Именно того, который любовь всего моего детства. Который с сыном своим стоит.

И Дима оборачивается. Я задерживаю дыхание, несколько секунд всматриваясь в изменившиеся черты мужчины. Да, на лбу прорезалась морщина, как и мелкие по углам серо-синих глаз. Да, задорный огонь погас, зато на его месте разбушевалось торнадо, которое заставляет меня сжаться в комочек от строго взгляда.

— Юля?

Торнадо в его глазах успокаивается, как будто кто-то сдул его, как задувают свечу на праздничном торте.

— Дима? — разлепляю губы я, потому что уже срочно требуется что-то сказать.

— Это наш новый юрист Дмитрий Сергеевич, — радостно сообщает Валерий Александрович, игнорируя, что мы и так знакомы. Он оборачивается на сцену. — А, ладно, потом поговорим. Дим, умоляю, дождись меня здесь, чтобы я представил тебя на внутреннем собрании, сразу после официальной части.

Главврач протискивается через толпу к сцене, а мы с Димой стоим, глядя друг на друга, и не зная, что сказать.

— Па-а-ап, — тянет мальчишка, дергая Диму за пиджак. — Я хочу пить.

— Подожди, Тим, я же говорил, что нужно быть терпеливым, — не глядя на сына, отвечает Дмитрий.

— Здесь не с кем даже поговорить, — удрученно выдыхает мальчик.

Рядом щелкает вспышка. Я жмурюсь, прикрывая рукой глаза. Отступаю шаг назад и, подвернув ногу, неловко заваливаюсь на Диму, придерживаюсь за его руку, чтобы не рухнуть на землю. Благо, что и он меня быстро подхватывает, удерживая от падения.

— Это для новостной сводки, — сообщает взявшийся из ниоткуда журналист. — Нам нужно показать, что семьи приходят вместе на открытие перинатального центра!

— Эээ, нет, — выдаю я, но журналюга растворяется в толпе, как антибиотик в физрастворе. Вроде уже не видно, а осадочек остался. Поворачиваюсь к Диме. — Извини.

— Ты не виновата. Слушай… — он осекается, потому как в динамиках раздается оглушающее:

— Всем здравствуйте! Дорогие гости, мы собрались здесь в такой важный день по особому поводу. Открытие перинатального центра! Позвольте уступить микрофон нашему главному спонсору Василию Ильичу Петковскому!

Дима выпускает мой локоть, я пытаюсь отодвинуться подальше. Моя неуклюжесть добавила неловкости между нами. Отворачиваюсь с преувеличенным энтузиазмом, приготовившись слушать долгую и занудную речь.

Валерий Саныч уступает место высокому мужчине лет сорока пяти, в светло-сером костюме. Именно его симпатичное мужественное лицо с ямочкой на подбородке встречает меня по утрам на билбордах по дороге на работу «Голосуем за правильные ценности» и далее по тексту.

Примерно через минуту пафосной речи о чудесной жизни, которая нас всех ждет, мой мозг отключается, и я бессмысленно блуждаю взглядом по лицам свиты, держащейся на другой стороне сцены. Мужчины и женщины в дорогой одежде, далекие от проблем мира сего. На всех из них солнечные очки, потому как день выдался очень жарким, погода не подкачала.

— А теперь время выйти той, ради кого я поддержал этот проект. Эля, моя дорогая жена, надеюсь, скоро станет пациенткой этого центра.

Из толпы богатеев властной походкой выходит женщина. На ней светло-серое облегающее платье, оттеняющее смуглую кожу, на огромных бриллиантах в колье и сережках искрится августовское солнце. Женщина поднимает очки на макушку, убирая длинные черные прямые волосы за спину. Подходит к мужу, который сразу же кладет руку ей на талию, и поворачивается к публике всем корпусом.

В моей жизни нет места сказке. Если и встретишь прекрасного принца, до где-нибудь неподалеку обнаружится местная ведьма, злая-презлая. Только в нашем случае еще и до оскомины красивая. Как была картинкой в детстве, так и осталась.

Что сводная сестра стала женой депутата, я не удивлена. А вот то, что она рассуждает о семье, улыбаясь всем, не поверю никогда. Слишком она всегда любила себя, холила и лелеяла, потакаемая моей мамой. Что такое забота о других, сопереживание, внимание, Эля и не знает.

Наши взгляды встречаются как два разнополюсовых магнита. Эля сбивается в середине слова «репродуктивный», словно приключилась неожиданная ямка на идеально гладкой дороге к богатству и роскоши.

Цирк уехал, мы остались.

Я делаю несколько шагов назад, инстинктивно пытаясь стать незаметной, скрыться, но меня пихают в спину. Слишком много народа на открытии. Неожиданно моего предплечья касается чужая рука.

— Уже уходишь? — Дима нагибается ко мне, чтобы услышать ответ.

— Пора, дела не ждут, — бросаю я, ныряя в толпу и чувствуя меж лопаток нестерпимо зудящий взгляд. Или даже два.

Глава 1

Осень. Октябрь

Если мой день рождения приходится на рабочие сутки, что-нибудь обязательно случится. Едва успело пробить полночь, и я задула свечу с цифрой тридцать один, как раздаётся оглушающий звонок.

— Доктора Салтыкову срочно в операционную номер три!!! — истерично верещит динамик.

Со вздохом откладываю бенто-тортик, крепкий травяной чай и пластиковые тарелку с вилкой. Накидываю халат и быстро покидаю приятный полумрак и одиночество ординаторской. Уже по дороге ко мне подлетает дежурная медсестра Елизавета Васильевна, суёт историю болезни с результатом обследований. Одновременно с этим она тараторит:

— Острые боли в правой подвздошной области, по УЗИ аппендикулярный перитонит.

Елизавета, моя операционная медсестра, помогает мне застегнуть хирургический костюм и натянуть перчатки. Мальчик уже лежит на операционном столе. Наш вечно веселый анестезиолог, Валентин Елизарович, с серьезным видом сидит во главе стола, регулируя дозу препарата.

Мне кажется смутно знакомым лицо ребенка, но обычно нервозное настроение в операционной отвлекает от разглядывания. Выдыхаю и беру себя в руки, кто-то включает «Дорожное радио» и под привычный выдох Елизаветы Васильевны: «С Богом, дорогие», начинаю.

Операция проходит сложнее обычного. У мальчика особенное строение кишечника, поэтому мне приходится извернуться, чтобы грамотно провести манипуляцию. Ещё и перитонит добавляет проблем. Но это ничего. У меня был замечательный преподаватель, он гонял нас, своих учеников, в хвост и гриву.

Спустя час оставляю пациента на попечении медсестёр, переодеваюсь и иду в ординаторскую, откуда ожидаемо раздается храп. Почему-то именно наша комната отдыха так нравится всем врачам этой больницы. Тихонько забираю свой остывший чай и оставшуюся одинокую свечку: тортом уже кто-то угостился.

Иду на пост, где Елизавета Васильевна активно что-то пишет в журнале.

— Юлия Елисеевна, как хорошо, что вы не спите! — громко шепчет медсестра. — Этот мальчик, как бишь его… Так… — она перебирает планшетки с историями болезней. — Тимофей Дмитриевич. Сын нашего Дмитрия Сергеевича, юриста. Его бы проведать.

— Что, прям ночью? — удивляюсь и отставляю свою чашку в сторону.

— Да-да! Скажу по секрету, Дмитрий Сергеевич, хоть и простой юрист, дружит с нашим главным врачом, так что…, — она многозначительно округляет глаза и играет бровями. Видимо, таким образом пытается донести до меня всю важность моего маленького пациента для клиники.

Что ж, донесла.

— Хорошо, зайду.

Спать все равно не получится, поэтому иду по длинному коридору к нужной палате. Лишь мои шаги нарушают тишину. Становится зябко. Внутри шуршит тревожное предчувствие, хотя никаких предпосылок для этого нет. Я живу спокойно с тех пор, как сбежала от прошлого. Сбежала далеко, и ничто не сможет меня вернуть обратно.

В нужной мне палате тускло горит свет.

Тихо приоткрываю дверь.

Мальчик лежит на огромной кушетке и спит. Грудная клетка двигается размеренно. Все приборы показывают стабильное состояние пациента. Присаживаюсь на отодвинутый стул и только сейчас замечаю на тумбочке лежащую открытой затертую книжку «Сказки Андерсена». Улыбаюсь. Хоть Тимофею десять лет, он все ещё неравнодушен к сказкам. Это правильно, нечего детям быстро вырастать. Надо успеть помечтать.

Беру книжку. Когда-то у меня была такая же, с золотыми буквами и русалочкой на обложке. Помню, как её разорвали на моих глазах ради забавы сводный брат и его сестрица.

— Что-то не так? — раздается хрипло-сонный голос позади.

От неожиданности я вздрагиваю. Стоило предположить, что кто-то из родителей может быть в клинике, хотя обычно отцы редко здесь бывают. Они слишком заняты, чтобы заботиться о ребенке, поэтому чаще мамы. А уж если и они заняты сверх меры, то оставляют нянюшек.

— Нет-нет, — спешу успокоить. — Пришла убедиться, что пациент приходит в себя и его состояние стабильно, — откашлявшись, отвечаю профессиональным «суровым» тоном и встаю.

Одергиваю полы халата, тем самым сгоняя дурные воспоминания. Я взрослая и могу позволить себе что угодно, хоть сотню таких книжек.

Поворачиваюсь к Диме, невольно вытягиваясь и расправляя плечи.

— Спасибо, Юля, — он протягивает мне руку.

— Елисеевна, — машинально поправляю, отвечая на рукопожатие. Моя маленькая ладошка тонет в его огромной.

— Помню. Но здесь мы одни. — Он улыбается устало, но искренне.

Я медленно втягиваю воздух через нос. Дима и без того огромный, метр девяносто и широкоплечий, а при приглушенном свете похож на великана. В синей футболке и простых серых спортивных брюках. На щеках трехдневная щетина, под серыми глазами залегли тени, а кожу вокруг испещрили морщинки. Впрочем, следы усталости его не портят. Передо мной стоит по-настоящему красивый мужчина. И даже след от подушки на щеке не смог его испортить.

Мы снова смотрим друг на друга, как только что прозревшие слепые.

— Тимофей вот-вот должен отойти от наркоза, — решаю уточнить, чтобы тишина была не такой тяжелой.

— Я, можно сказать, воспользовался служебным положением. Но я рад, что мой сын попал именно в твои руки.

— Ясно, — устало хмыкаю.

Ясно, что пора бежать. От неловкости, от близкого присутствия Димы, от прошлого.

— Па, — мы оба вздрагиваем, оборачиваясь к кровати.

Дмитрий быстро подходит к сыну. Я отхожу в сторону. Мне давно уже привычно видеть эмоции, которые проявляют родители к детям, но каждый раз ком в горле.

— Я здесь, малыш. Как ты?

Тимофей обводит палату мутным от наркоза взглядом, смотрит на меня, затем на Дмитрия.

— Пап, ты нашел мою маму?

Глава 2

— Я думаю, мне пора, — говорю и тактично сливаюсь из палаты. Пусть отец с сыном разбирается сам.

Ночь выдалась относительно спокойной. И мне даже удалось поспать часок, после того как я с боем выставила дежурного травматолога из нашей ординаторской.

— Злая ты, Юлия Елисеевна, — хмурится спросонья Виктор Саныч Любимцев, когда я с радостью пшикнула в него из пульверизатора холодной водой. Он садится на диване, потирает лицо.

— То есть ты схомячил мой торт, не поздравил меня с днём рождения, занял мой диван, а злая я? С чего это? — цежу. Ругаться среди ночи мне не хочется, понимаю, что я не одна сегодня на сутках.

— С того, что мужика у тебя нет, — заявляет Витя и в пару шагов сокращает расстояние между нами.

— Знаешь что, Любимцев! Есть у меня мужик или нет — не твоего ума дело! Или ты себя в кандидаты предлагаешь? — оправившись от возмущения, я позволяю себе ехидную улыбку.

Любимцев у нас в больнице известный ходок. Только, по слухам, от женщин не сам уходит, а они от него. По причине его мужской несостоятельности. Но мы все делаем вид, что не в курсе «таких» мелочей.

— А что? Я мужчина в самом соку. Помогу скрасить твои одинокие вечера, доем твой торт, найду для тебя место на нашем диване, — Витя подходит ещё ближе, и сердце срывается в аритмию. Не потому, что он мне нравится, наоборот, мне противны такие подкаты, меня выворачивает изнутри. Ладони сами потеют, против воли, хотя я была уверена, что смогла подавить рефлексы, выработанные в юности. Ненавижу в себе эту слабость и тем более ненавижу Витю за то, что заставил вспомнить.

Улыбаюсь по-фирменному стервозненько и отрезаю:

— Это же сколько вам, Виктор Саныч, надо Виагры закупить, чтоб качественно скрасить мои вечера? Боюсь, не потянете материально.

Надо отдать должное Любимцеву он умеет держать удар. Хохочет громко и отступает от меня.

— Ну ты, Юлька, и стерва! Я восхищен! Но замуж тебя не возьмут. Кто же захочет такую змеюку дома держать? Но уела ты меня красиво. Целую ручки, — он, всё ещё посмеиваясь, расслабленной походкой выходит из ординаторской.

А я достаю из шкафчика свой любимый плюшевый плед и небольшую подушку, укладываюсь на жесткий диван.

Слова Вити про замужество меня задели. В тридцать один год почти каждый знакомый задает мне этот вопрос: мужчины во время подката, чужие подружки на общих женских посиделках. Не понимаю, почему всех так интересует моя личная жизнь? Своей мало, что ли?

Но уплывая в сон, я вспоминаю серые глаза Димы и слова его сына про маму.

Утром успеваю заскочить к своему пациенту перед тем, как сдать смену. И очень надеюсь не встретиться в палате с Дмитрием.

Мне как-то неловко после того, что заявил Тимофей, придя в себя после наркоза. Хотя кто чего только не городит и под наркозом, и после. Были у меня пациенты, которые пели песни, а потом оказывалось, что в здравом уме они их и не знают. Были такие ребята, что хохотали, приходя в себя после операции, или ревели белугами. Некоторые придумывали, что летали с феями, или утверждали, что гладили динозавров. Всякое бывало. Но чтоб заявлять, что я снилась и не только во время воздействия наркоза, но и раньше — такое впервые.

Однако я испытываю облегчение, когда обнаруживаю, что Тимофей в палате один. Он спит, и я не бужу его. Температуры нет, умеренная бледность и спокойное дыхание — значит, пока его ничего не беспокоит. Скоро придёт медсестра и возьмёт кровь на анализы, лечащий врач посмотрит шов, проконтролирует лечение, медсестры обеспечат комфортное пребывание и маленькому пациенту, и его папе. А моё дежурство закончено, и пора уходить. К моей следующей смене здесь их уже выпишут. А с Димой мы не пересечемся еще какое-то время.

Смены в коммерческой клинике я беру только в свободное от работы в государственной больнице время. Для опыта, для денег, конечно же, но хоть меня и зовут на постоянку, я считаю себя обязанной отработать в обычной больнице.

В ординаторской непривычно шумно. Елизавета Васильевна организовала всех, чтобы меня поздравить. Это неожиданно мило и приятно, разгоняет мрачные тучи моего настроения. Мне вручают букет белых мелких роз и конверт с деньгами, собранными среди врачей и медперсонала. Премию от руководства мне выдали вместе с авансом. Это было очень кстати. Я ещё вчера купила продуктов и сейчас вместе с Елизаветой Васильевной и парой медсестер ночной смены быстренько организовываем стол.

Даже Любимцев приходит и приносит небольшой, но милый букет розовых георгин и бенто-тортик с надписью «Ведьмы не стареют».

— Один-один, — Витя целует меня в щеку и отчаливает к столу, попутно щипая Олю из травмы за попу. Та с хихиканьем бьёт его по руке.

Довольная и почти счастливая, я выхожу из клиники уже ближе к двенадцати, прижимая к себе цветы и подарки. В планах заехать домой и поспать часов до пяти, а потом…

— С днём рождения, сестренка! — мужской голос, что раздаётся у меня над ухом, заставляет кровь застыть в венах, дыхание прерывается. Я каменею, не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. От теплого дыхания на ухе у меня подкашиваются колени и слабеют руки, я чуть не роняю на землю цветы. Но мужская рука цепко держит мой локоть, не позволяя упасть.

— Юлечка Елисеевна, ещё раз с праздником. До свидания, — щебечет медсестра из неврологии, покидая клинику.

Это приводит меня в чувство. Я сжимаю сильнее цветы и разворачиваюсь лицом к Артуру, резко стряхиваю его ладонь с моего локтя.

Мы не виделись столько лет, и наверное, он здорово изменился, но я узнаю его с первого слова. Страх и ненависть волной поднимаются во мне, мешая мыслить спокойно.

Отступаю на пару шагов, интуитивно желая увеличить расстояние между нами, отгораживаюсь цветами, хотя из них слабенький щит. Рассматриваю Артура в упор. Он улыбается и делает вид, что рад меня видеть, только глаза смотрят холодно и оценивающе.

— Рад тебя видеть, сестрёнка, — Артур голосом выделяет последнее слово, и меня передёргивает.

— Зато я тебя нет. Как ты меня нашёл? — сухо чеканю. Где проколалась? Какие дыры своей обороны надо подлатать, чтобы всякие подобные люди не объявлялись на моем горизонте?

— А я и не терял, — он стоит напротив, засунув руки в карманы пиджака, и мерзко кривит губы в усмешке. — Просто пришло время встретиться.

— Зачем? — хотя вопрос скорее к себе самой.

В голове крутится мысль: может быть, что-то с мамой?

— Ну как зачем? — Артур растягивает тонкие губы в змеиную улыбку. — Соскучился. Вспомнил, что где-то живёт моя любимая сводная сестрёнка.

— Что тебе от меня надо? — я повышаю голос. Можно, конечно, гордо уйти, но если один раз этот мерзавец меня нашел, то в следующий раз точно найдет, если сразу не выяснить все.

На крыльце за моей спиной о чём-то громко спорят люди. Я оглядываюсь, замечаю за стеклянными стенами охрану и далее мелькает мысль броситься обратно в здание под защиту стен и людей на посту.

— Даже не думай, — шипит Артур, опять приближаясь ко мне вплотную. Меня обдает резким ароматом его одеколона, от которого задохнуться можно. — Всё равно достану.

— Зачем? Зачем ты опять появился? — смотрю в упор в его чёрные глаза. Некогда много девчонок сходило с ума от Артура, но мне он никогда не нравился.

— Я собираюсь получить то, что мне принадлежит!

Глава 3

— Ты ошибся адресом, — как можно равнодушнее отвечаю. Делаю вид, что меня не пугают его слова, не интересуют его умозаключения. Лицо Артура мгновенно наливается кровью. — У меня нет ничего, и никогда не было, что принадлежит тебе.

— Ты ошибаешься, детка, — вкрадчиво шепчет он, резко притягивает к себе и шумно втягивает мой запах, небрежно касается губами щеки. Цветы хрустят от его напора. Я резко отталкиваю его и пытаюсь влепить пощечину, но Артур успевает перехватить мою руку. Сжимает мою кисть до боли, но я не подаю виду.

— Больше никогда ко мне не приближайся!

— А то что? — роняет Артур надменно, резко отпускает, разворачивается и демонстративно щелкает брелоком. Стоящий рядом, прямо на территории больницы, суровый БМВ отвечает сигналкой. Больше я за ним не смотрю и возвращаюсь в здание на ватных ногах, чтобы уйти домой, когда горизонт будет пуст. Что-то мне подсказывает: Артур ещё появится. Страшно представить, как он меня нашёл и что мне теперь делать.

— Что-то забыли? — любезно интересуется охранник на посту.

— Да-да, — отрешенно отвечаю, встаю так, чтобы с улицы не было видно, что я наблюдаю. БМВ с ревом срывается с места, как будто у её владельца задница горит.

— Нет, ну БМВ — это диагноз, — цокает языком охранник.

Это вызывает у меня улыбку и немного расслабляет.

Направляясь к автомату с кофе — подожду ещё минут пятнадцать, — с сожалением собираюсь налить третью чашку за эти сутки. А они начались совсем недавно.

— Позволь, я тебя угощу?

Моего плеча легко касается чужая рука, но я подпрыгиваю от неожиданности и чуть не роняю букет.

— Прости, я напугал тебя?

«Да сколько можно вопросов?!» хочется крикнуть мне, но я лишь улыбаюсь и медленно разворачиваюсь, чтобы отказать, только…

— А давай, — соглашаюсь неожиданно для самой себя.

Мой коллега и друг по работе, врач-терапевт Ростислав расплывается в радостной улыбке, что звезды Голливуда позавидуют, а я вижу на заднем фоне Дмитрия, который идет с шикарной молодой женщиной под руку. Неужели это мама Тимофея? Если так, то сын на неё совсем не похож.

— Здесь или...? — быстро сориентировался Ростислав. — Хотя лучше в местном кафе.

— Пожалуй.

Ростислав из того рода красавцев, которые об этом знают и ежеминутно пользуются. Эритроциты оседают медленнее в осадке крови, нежели очередная дурочка влюбляется в Ростислава. Его улыбка, обращенная к женщине, у каждой вызывает микроинфаркт.

Благо у меня срабатывают внутренние предохранители. Мне кажется, я уже не способна влюбиться. Мое сердце давно замерзло и очерствело, а учёные и вовсе доказал, что любовь — это просто всплеск гормонов.

Тем более Ростик коллега, хотя несомненно хорош. Старше меня на шесть лет. Статный, обаятельный.

Он заказывает нам кофе. Уже знает, какой я люблю, не спрашивая.

— У тебя сегодня день рождения, а мне не сказала. Как празднуем? — глядя мне в глаза, вкрадчиво спрашивает Ростислав.

Он вообще любит говорить таким тоном постоянно, чем иногда раздражает. Постоянно кажется, что он всегда что-то еще имеет в виду, а что — должен догадаться сам. Только я терпеть не могу догадываться.

Я хмурюсь. Дурное настроение после встречи с Артуром не желает растворяться. Увы, Ростик не мой анестетик.

— Я не люблю праздновать, говорила же неоднократно. И подарки мне не нужны.

— Ну-ну. Торт и цветы совсем не подарки, — Ростик кивает на коробку. — Да и шум был на вашем отделении такой, что захотелось узнать, в чём причина. Уж не поверил, что в твою честь.

— Ах это. Не знаю, кто спалил контору, — отмахиваюсь, игнорируя лукавую улыбку Ростика.

Я ненавижу свой день рождения с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать.

В тот день в нашем доме была вечеринка. Разумеется, не в мою честь. Это было частым явлением, когда отчим и мама уезжали в отпуск. Меня хотели взять с собой, но я отказалась: не любила, когда меня выделяют. Потому что мне из-за этого ой как доставалось.

Артур позвал весь свой класс из элитной школы, те позвали друзей, а те позвали своих друзей. В общем, толпа была огромная. Пьяные и богатенькие подростки. Не удивительно, что соседи вызвали ментов. Хотя только после двух ночи: моего отчима побаивались.

Мне было шестнадцать… Сводные никогда не звали меня на свои тусовки. Я никогда не была, да и не хотела быть им ровней. Не носила дорогие тряпки, усердно училась и часами играла в подвале, который был обустроен специально для меня, на пианино. Мечтала стать композитором. В ту ночь я уже легла. Трое ворвались в подвал. От них разило потом и алкоголем. Двое схватили меня, натянув какую-то кофту на голову, а третий… От него воняло дорогущим одеколоном отчима, да так, что глаза слезились от одного запаха. Наверное, он своровал в родительской спальне и вылил на себя весь флакон.

Все трое похабно посмеивались и пускали дурацкие шуточки. Им было все равно на мои слёзы и мольбы остановиться. А потом что-то произошло. Началась потасовка, видимо, они решали, кому я достанусь. Меня отпустили, и я выскользнула из комнаты, благо знала её на ощупь. Выскочила из дома, пронеслась за ворота и бежала, куда глаза глядят. Остаток ночи провела в круглосуточном магазине.

Надо ли говорит, что никому ничего за это не было?

Мы оба молча пьем кофе. В очередной раз проникаюсь уважением к Ростиславу, что он ничего у меня не выпытывает, хотя его тоже накрывают тучи моего настроения.

— Может, отметим потом вдвоем? Я знаю отличный ресторанчик, джаз, ты и я. О, или лучше клуб! Как же хочется оторваться и с тебя пыль стряхнуть, — радостно предлагает Ростик и смахивает чёлку со лба.