Жена с Изъяном. Исцеляющая любовью

***

Дорогие мои! С Праздником вас!

Весны в душе и гармонии в сердце!

Продочки будут выходить через день.

ГЛАВА 9

МАРИ

Утром, когда Дурен ушел на работу, я побежала в храм.

Вчера мне удалось избежать близости с ним.

Я сказала, что мне нельзя после его побоев. Что у меня еще кровотечения, что Гленда велела беречься, что если он тронет меня сейчас — может вообще детей не быть никогда. Я говорила тихо, спокойно, глядя ему прямо в глаза.

Он слушал. Хмурился. Но не тронул.

Будь он пьян, вряд ли бы его это остановило.

Но вечером он был трезв. И хоть это мне помогло.

Но сколько это продлится? День, два, неделю? А вдруг он явится прямо сегодняшним вечером пьяным? Например, отметит наше «воссоединение» или подвернется любой другой повод? Я не хотела оттягивать и жить в страхе, и поэтому как только за ним закрылась дверь, я начала собираться и отправилась в храм узнать о разводе.

Полночи меня терзали мысли.

Я уже и не думала, что буду спать снова в этой кровати. Рядом с Дуреном. Он крепко обнимал меня, прижимая к своей горячей груди, а мне хотелось скинуть его руки и лучше лечь на пол. Но стоило мне убрать его руку, как муж начинал шевелиться и притягивал меня сильнее к себе, словно боясь, что я убегу. А я бы и убежала.

А как он проснулся, сел за стол и стал ожидать завтрак.

— Мариса, знаю, что ты не спишь уже. Давай готовь завтрак мужу.

Я встала, зло на него посмотрела, села напротив.

Он усмехнулся.

— Все же плохо я тебя воспитывал, раз такая упертая.

— Я тебе сказала, найди другую и воспитай правильно. А меня забудь как страшный сон.

— Не говори глупостей. Мне другая не нужна. Детей тебе нужно и вся дурь из головы выйдет, — заладил он старую пластинку.

С ним бесполезно говорить. Я пойду в храм и попрошу развода. Я ждала этого момента с той самой минуты, как вчера мы легли спать, как поняла, что снова в ловушке. Я лежала в темноте, слушала его дыхание и думала только об этом.

Храм был на другом конце деревни. Так что шла я долго.

Нога болела невыносимо. Каждый шаг отдавался в бедре, в пояснице, в ребрах, которые все еще ныли. Снег под ногами то проваливался, то скользил, и я хромала сильнее обычного, ловя на себе взгляды редких прохожих. Бабы у колодца проводили меня глазами и зашептались. Я не слышала, о чем они, но догадывалась: «Вон хромая Дуренова пошла. Опять видимо сбегает.» Сплетни по деревне разлетаются быстро.

Тело болело, а нога будто одеревенела вовсе. Я почти не чувствовала ее, только тяжесть, только тупую пульсирующую боль при каждом шаге. Но я шла. Потому что откладывать нельзя.

Я шла и вспоминала.

Гленда прибежала под вечер. Я услышала ее голос еще с улицы. Она кричала, ругалась, требовала, чтобы ее впустили. Дурен стоял на пороге, загородив дверь, и не пускал.

— Нечего тебе здесь делать, старая, — говорил он. — Она дома, с мужем. Иди отсюда.

— Пусти меня к ней! — кричала Гленда. — Я должна видеть, что она жива!

— Жива, жива. Не твое дело.

Дурен ее не пускал на порог, как в свое время она его.

Я встала и пошла к двери.

— Мари, сиди! — рявкнул Дурен, когда услышал мои шаги.

Я не послушалась. Подошла, оттеснила его плечом и вышла на крыльцо.

Гленда стояла передо мной маленькая, сгорбленная, в своем сером платке. Глаза у нее были красные, щеки мокрые от слез.

— Жива, — выдохнула она. — Жива, слава тебе, Богиня.

— Жива, — сказала я.

Мы смотрели друг на друга. Между нами стоял Дурен, тяжелый, злой, готовый в любой момент захлопнуть дверь.

— Уйдешь к ней, я тебя снова принесу, — заявил он мне в спину. — Волоком притащу. И запру. На ключ.

Я не обернулась.

— Я завтра пойду в храм, — прошептала я Гленде. Тихо, одними губами, чтобы он не услышал.

Она кивнула. Глаза ее наполнились болью.

— Тяжело будет, — также тихо ответила она. — Очень тяжело. Жрец на твою сторону не встанет.

— Я знаю.

— Но ты попробуй, — она сжала мою руку. — Попробуй, девонька.

Дурен схватил меня за плечо, рванул назад.

— Хватит шептаться. Иди в дом.

Я успела увидеть лицо Гленды. Оно было печальным. И я знала отчего.

Получить развод не так просто, если того не желает муж.

Особенно в деревне. Особенно для женщины. По закону, по обычаю, по людской молве — муж всегда прав.

Гленда это знала. Я это знала. Все это знали.

Но у меня были весомые причины.

Я надеялась, что главный жрец пойдет мне навстречу.

Я шла к храму и повторяла про себя, как молитву: «Я имею право. Я человек. Я не вещь. Я имею право».

Добравшись до храма, я замерла.

Он стоял передо мной — белокаменный с резными дверьми. Таким же, как год назад.

И вдруг такая нерешительность напала на меня.

Ноги приросли к земле. Руки задрожали. Сердце оголтело заколотилось. Я стояла перед этими дверями и не могла сделать шаг.

Нет, я не передумала разводиться.

Просто обида и горечь сдавили грудь.

А слезы навернулись на глаза.

Я вспомнила нашу скромную свадьбу в этом храме. Я в белом платье с полевыми цветами в волосах. Дурен в белой рубахе, подстриженный, красивый, с ямочкой на подбородке. Он смотрел на меня и улыбался. А я была счастлива.

Я думала, что все будет хорошо. Что я наконец-то нужна. Что у меня будет свой дом, своя семья, свои дети. Я представляла, как принесу сюда своего первенца для записи. Как жрец помажет его священным маслом. Как Дурен будет стоять рядом, гордый. Как мы будем жить долго и счастливо.

Глупая.

А теперь вот она я. Стою у дверей храма и собираюсь просить развод. Просить, чтобы этот же жрец, который венчал нас, разорвал то, что соединил. Чтобы признал: брак был ошибкой. Чтобы освободил меня.

И вдобавок стало стыдно.

Потому что я вспомнила, какие черные мысли охватили меня ночью.

Я думала, а что если подсыпать что-то Дурену. И сегодня тоже, когда готовила чай на завтрак. До чего же он меня довел…

Но мысль — она была. Черная, липкая, страшная. И теперь, стоя перед храмом, я чувствовала стыд. Как я могла думать о таком? Как я могла стать той, кто решает — жить человеку или нет?

— Богиня, прости меня, — прошептала я. — Я не хотела. Я просто боюсь.

Слезы текли по щекам. Я вытирала их рукавом, но они текли снова.

Я все же зашла.

Прежде чем подойти к жрецу, я подошла к статуе Богини.

Она возвышалась надо мной с грустными глазами и с руками, протянутыми к людям. Лицо Ее было спокойным и печальным. В полумраке храма казалось, что Она смотрит прямо на меня, сквозь меня, в самую душу.

Я опустилась на колени.

Прежде чем подойти к жрецу, я помолилась, попросила Богиню простить меня и помочь. Ведь без ее помощи действительно будет сложно. Но я верила.

Моя жизнь никогда не была сказкой, но я не роптала.

С самого детства — хромота, холод материнского взгляда, вечное чувство, что я лишняя. Потом замужество, которое оказалось хуже одиночества. Побои.

Даже когда было невыносимо, я не спрашивала: «За что мне это?» Просто жила. Просто терпела. Просто ждала. Чего? Сама не знала.

А теперь, стоя на коленях перед Богиней, я вдруг поняла: я ждала этого момента. Момента, когда смогу сказать: «Я больше не буду терпеть. Я хочу жить. По-настоящему».

— Помоги мне, — прошептала я, — Пожалуйста.

Ответом мне была тишина.

Я постояла еще немного на коленях, потом с трудом поднялась. Нога затекла, тело ныло, но на душе стало чуточку легче. Как будто я разделила свою ношу с кем-то, кто не осудит и не предаст.

Я оглядела храм.

В глубине, у алтаря, я заметила движение. Там сидела женщина в сером платье — помощница жреца. Она перебирала свечи, складывала их в корзину.

Я подошла к ней.

— Простите, — сказала я тихо, — Мне нужно поговорить с главным жрецом. Это очень важно.

Женщина подняла голову. Лицо у нее было простое, доброе, с мелкими морщинками у глаз. Она посмотрела на меня: на мое заплаканное лицо, на дрожащие руки и ничего не спросила, а лишь кивнула.

— Подожди здесь, — сказала она, — Я схожу, спрошу.

Она не стала спрашивать причину. Не стала выпытывать, зачем я пришла, что случилось, почему я плачу. Просто выполнила мою просьбу.

Я села на скамью у стены, сложила руки на коленях. Смотрела на статую Богини, на мерцающие огоньки свечей, на светлые своды потолка. Сердце постепенно успокаивалось, дыхание выравнивалось.

Я думала о том, что сейчас скажу.

Минуты тянулись медленно. Наконец, дверца, за которой скрылась женщина, скрипнула. Она подошла ко мне.

— Иди. Жрец Игний тебя ждет.

Я встала. Ноги дрожали.

— Спасибо, — сказала я.

— Богиня с тобой, — ответила она просто.

И я пошла.

Комната оказалась небольшой. Узкое окно пропускало достаточно света, освещая полки с книгами, простой деревянный стол и мужчину за ним. Жрец Игний поднял голову от свитка, который читал, и посмотрел на меня.

Он был нестарым — лет сорок, может, чуть больше. Лицо худое, аскетичное, с глубокими складками у губ. Глаза светлые, пронзительные, такие, что под их взглядом хотелось опустить ресницы и признаться во всем сразу. Длинные темные волосы убраны назад, одежда простая, без украшений.

— Садись, — сказал он, указывая на скамью у стены.

Я села. Руки сжала на коленях, чтобы не дрожали.

— Ты Марисия, жена Дурена? — спросил он без предисловий.

Я кивнула. Удивляться, что он знает, не приходилось — в маленькой деревне все всех знают. А уж жрец тем более в курсе всех дел.

— Зачем пришла?

Я глубоко вздохнула.

— Я хочу развод.

Он не удивился. Вообще никак не изменился в лице. Только отодвинул свиток в сторону и сложил руки перед собой.

— Говори.

И я сказала.

Сначала сбивчиво, потом ровнее. О том, как Дурен пил. О том, как бил, о Гленде, которая выходила меня. О том, как он пришел с цветами, обещал измениться, а потом снова схватил и притащил домой.

— Я боюсь, что он убьет меня, — закончила я. — В следующий раз — убьет.

Жрец Игний слушал молча. Не перебивал, не задавал вопросов, просто смотрел своими светлыми глазами. Когда я замолчала, он долго сидел неподвижно.

— Тяжелая история, — сказал он наконец. — Жалко тебя, дочка.

У меня защемило сердце от этого «жалко». Значит, понимает? Значит, поможет?

— Но развода я тебе не дам.

— Почему? — выдохнула я. — Вы же сами сказали — жалко...

— Жалко, — кивнул он, — Но закон есть закон. Не я его придумал, не мне его менять.

Он встал, подошел к окну, посмотрел на улицу.

— По нашим законам, развод — право мужа, не жены. Муж может отпустить жену, если она ему не угодна. Может прогнать, если изменила. Может требовать развода, если жена бесплодна. Но жена... жена просить не может.

— Почему? — в голосе моем зазвенели слезы.

— Потому что брак — это союз, в котором муж — глава, — сказал он, не оборачиваясь, — Жена — продолжение мужа. Она не может отделиться по своей воле, как рука не может отделиться от тела.

Я молчала, сжимая кулаки.

— Но есть исключения. Я знаю, что женщинам разрешали развод!

— Если муж не выполняет супружеский долг. Если он уходит в монастырь. Если он поднимает руку на жену при свидетелях... но даже тогда — это решает суд, а не жена. И нужны доказательства.

— У меня есть свидетели! — выпалила я. — Гленда видела. Авил с Петром, когда меня везли. Соседи слышали, как он орал...

— Свидетели того, что тебя избили? — жрец обернулся, — Или свидетели того, что ты упала сама? Потому что Дурен скажет — сама упала. И соседи скажут, что не видели, не знаем, не вмешиваемся в семейные дела.

Я прикусила губу.

— Есть еще один случай, — сказал жрец Игний. — Если жена не родила за два года. Тогда развод дают беспрепятственно.

Я подняла голову.

— Два года?

— Два года бесплодного брака, — кивнул он, — Считается, что Богиня не благословила союз, и его можно расторгнуть. Такое бывает. Осуждают, конечно, женщину обычно винят, но... развод дают.

— Два года, — повторила я. — А я прожила только год.

— Значит, еще год ждать, — сказал жрец.

— Год? — я не верила своим ушам, — Вы предлагаете мне год еще терпеть? Год побоев? Год страха? Год, в конце которого он может меня просто убить?

— Я не предлагаю, — голос его стал жестче, — Я объясняю закон.

Я вскочила.

— А если бы я была аристократкой? — вырвалось у меня, — Если бы у меня были деньги и родня? Если бы мой отец пришел к вам и потребовал?

— Если бы ты была аристократкой, — сказал он тихо, — у тебя были бы другие возможности. Деньги. Связи. Право на защиту рода. Аристократки могут просить развода через Совет. Но ты — не она. Для тебя — один закон.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри все обрывается.

— Значит, мне нет спасения?

— Есть, — сказал он, — Через год — приходи. Я дам тебе развод.

— Через год, — прошептала, — Если я доживу.

Он подошел ко мне ближе. Взял мои руки в свои — сухие, теплые.

— Я помолюсь за тебя, дочка, — сказал он, — Богиня видит твою боль. Но закон — это закон. Я не могу его нарушить даже из жалости.

Я выдернула руки.

— Спасибо, — сказала я горько, — Спасибо за молитвы. Они меня точно защитят от его кулаков.

Он вздохнул.

— Иди, Марисия. И помни: год — не вечность. Терпи.

ГЛАВА 10

МАРИСА

Я вернулась домой. Чувствовала себя ужасно. Не успев окончательно выздороветь, слишком много и далеко ходила. Устала села на лавку на кухне, закрывая лицо руками.

Год… Ждать год. И лишь в том случае, если я не забеременею. А если вдруг это произойдет?

Если за это время я понесу — все. Прощай, надежда. Ребенок привяжет меня к нему намертво. Ни один жрец не даст развода матери, потому что ребенок должен расти в семье. И я останусь с ним навсегда — с тем, кто едва не убил, с тем, кого больше не люблю. Кого ненавижу!

Нет-нет…

Как бы я ни желала ребенка, но родиться с таким отцом... Этого я не могла позволить. Не могла обречь невинную душу на жизнь с Дуреном. Не могла дать ему в руки новую жертву.

Я подняла голову и посмотрела на шкаф.

Там, на верхней полке, стояли мои травы.

Я слышала, как одна девушка просила у Гленды.

Молодая, совсем еще девочка, из соседней деревни. Пришла под вечер, пряча лицо, шептала что-то сбивчивое, а Гленда слушала и качала головой. Я тогда была на кухне, готовила отвар, но слышала обрывки.

— ...не могу больше, — шептала девушка. — Каждую ночь. Я устала. Сил нет. А он не понимает, ему все равно, он хочет и хочет...

Я тогда не придала значения. Мало ли что бывает в чужих семьях. А теперь...

И самой пить и Дурену подсыпать для ослабления мужской силы. Только бы он не узнал. Он чай пить не любит, не так просто ему будет их дать.

Я не пошла сегодня к Гленде.

Просто не смогла. Не хватило сил идти к ней, смотреть в ее добрые глаза и рассказывать, что развода не будет. Что жрец отправил меня терпеть еще год.

Она и так слишком много для меня сделала. Рисковала, ругалась с Дуреном, выхаживала меня, тратила свои травы и время. А я пришла бы сейчас и сказала: «Все зря. Я остаюсь. Мне нужно продержаться год».

Я не могла.

Я наивно надеялась, что все же получу развод.

Всю дорогу до храма я убеждала себя, что жрец войдет в положение.

Но я не аристократка. Тем позволено больше. Аристократки могут просить развода. Могут уйти от мужа, если он жесток. Могут потребовать защиты у Совета. У них есть право голоса, право выбора, право на жизнь.

Мы же полностью зависимы от мужчин.

Ведь в нашей крови нет драконьей искры.

Как же нечестно! Почему закон так несправедлив?!

Мы такие же женщины. Мы так же любим, так же боимся, так же страдаем.

Почему драконья искра решает, достойна ли ты нормальной жизни?

Богиня, зачем ты разделила нас?

Погоревав над своей судьбой, я начала готовить ужин.

Руки делали привычное дело сами — чистили картошку, резали мясо, зажигали печь, ставили чугунок.

К вечеру явился Дурен.

— Мариса! — закричал он с порога.

Он влетел в кухню, широко улыбаясь, и я сразу заметила — что-то не так. Глаза блестят, щеки раскраснелись, движения размашистые.

— Мариса, — обнял меня, проходя в кухню, даже не разуваясь. Схватил в охапку, прижал к себе, и я замерла, боясь дышать. — Заживем!

От него пахло морозом и еще чем-то... Я вгляделась в его глаза.

А мне показалось, что в его глазах увидела хмель. Или показалось? Может, это просто радость? Может, он правда трезв и просто счастлив?

— Сейчас обмоюсь и все расскажу, — сказал он, отпуская меня.

Он ушел в сени раздеваться, а я осталась стоять у печи, прижимая руку к бешено колотящемуся сердцу.

Через двадцать минут Дурен сел ужинать.

Я поставила перед ним тарелку с тушеной картошкой и мясом, налила квасу.

— Вкусно, — похвалил он, отправляя в рот очередную ложку, — Вот всегда бы так готовила. Умеешь же.

Умею.

Но не хочу.

Я стояла у печи, сложив руки на груди, и смотрела на него. Мне лучше людям помогать, чем готовить ему. Лучше сидеть у постели больного ребенка, лучше собирать травы, лучше месить глину для припарок, чем стоять у этой печи и стряпать для того, кто поднимал на меня руку.

После его побоев желание как-то вкусно накормить мужа пропадает. Напрочь.

— Не спросишь, что случилось? — он поднял на меня глаза, — И сама почему не ешь? Одни кости остались, подержаться не за что.

Он ухмыльнулся своей шутке и придвинул ко мне тарелку с супом.

— Ешь давай.

Я послушно села, взяла ложку. Есть не хотелось, кусок в горло не лез, но я заставила себя проглотить несколько ложек, чтобы не злить его.

— Что случилось? — все же спросила, когда он с ожиданием смотрел на меня.

Я боялась, что ему расскажут, что я ходила в храм. Но на этот случай я приготовила ответ, что ходила просить благословения на ребенка. Врать плохо. Особенно прикрываясь именем Богини… Может, поэтому она мне и не помогает. Потому что мысли мои черны, а планы страшны?

— Арид уходит на пенсию, — сказал Дурен, довольно улыбаясь, — И угадай кому должность главного отдают?

Я замерла с ложкой у рта.

Арид — его начальник. Старший на лесоповале. Если он уходит...

— Тебе?

— А что так нерадостно? — он нахмурился, но тут же снова расплылся в улыбке. — Ты бы хоть обрадовалась! Главный! Денег больше будет. Дом новый купим, большой, просторный, для детей места хватит.

Он говорил и говорил, распаляясь все больше.

— Я теперь уважаемый человек. Ко мне все по-другому относиться будут. И к тебе тоже. Не посмеют пальцем тыкать, что хромая. Жена главного — это статус. Понимаешь?

Я понимала.

— Заживем теперь, Мариса. Забудем все старое. Начнем сначала. Ты родишь мне сына, мы переедем в новый дом, заведем хозяйство... Тебе не придется подрабатывать… будешь спокойно детьми заниматься.

Я открыла было рот, но заставила себя молчать.

Я сидела и молчала. Кивала. Вот и верь его словам…

— Это хорошо, Дурен, — сказала я тихо, — Я рада за тебя, — соврала.

— Вот видишь. А ты не верила. А я говорил, что все наладится.

Еще больше денег. Еще больше власти. Еще больше уверенности, что он все может. Еще меньше шансов вырваться.

***

Дорогие мои, приглашаю заглянуть ко мне в новиночку в соавторстве с замечательной Николь Фенникс:

"Доктор Вера. Я исцелю тебя, Дракон!"

https://litnet.com/shrt/cM2d

ГЛАВА 11

МАРИ

Через два дня, вернувшись с работы Дурен снова меня «обрадовал».

— Мариса! — крикнул он с порога, — Собирайся!

Я вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Сердце привычно сжалось, каждый его окрик заставлял меня вздрагивать, хотя я училась это скрывать.

— Сегодня вечером идем к старосте на праздник, — объявил Дурен, сияя. — Отмечать мое назначение. Ялай лично пригласил.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри все каменеет.

— Это обязательно? — спросила я тихо.

Лицо Дурена изменилось. Радость померкла, сменилась раздражением.

— В смысле — обязательно? Я тебя приглашаю. Как жену. Ты должна быть рядом. Или ты считаешь, что мое повышение не повод?

— Я не то хотела сказать...

— А что ты хотела сказать? — он шагнул ко мне, — Что у тебя какие-то дела имеются важнее?

Я опустила глаза.

— Я пойду, Дурен. Конечно, пойду.

— То-то же.

Он прошел в комнату, довольно потирая руки.

Я же никуда идти не хотела. А тем более к старосте.

Точнее, не к самому Ялаю. С ним можно было разговаривать, ему можно было смотреть в глаза. Старосту нашего побаивались, но я боялась не его.

А Керена. Его сына. Который непременно будет там.

В последние два раза, когда я его видела, он вел себя странно.

Первый раз — на ярмарке, еще за пару недель, как я ушла к Гленде. Я стояла у прилавка с травами, продавала сборы, а он подошел. Просто так, без дела. Спросил, что это у меня за цветы, от чего помогают, как заваривать. Я отвечала коротко и сухо, стараясь не смотреть в глаза. А он смотрел. Долго. Так, что мне стало не по себе.

А второй как раз совсем недавно, когда лечили его дочь, внучку старостину. Он тогда и вовсе хотел зажать меня на кухне, пока я готовила отвар.

Будто девки в деревне закончились. Про жену его молчу. Родила она ему четверых детей и немила стала. Фигуру потеряла, так он теперь на других с «чистой» совестью засматривается. Потому что имеет право. Потому что мужчина. Потому что сын старосты.

— Мариса, ну хватит обижаться, — Дурен подошел близко, заглядывая в глаза, — Все хорошо теперь у нас будет. Пусть знают, что и должность теперь у меня и какая жена красавица.

Всё противилось этому вечеру. Хотелось остаться дома. Но я должна была идти с Дуреном. На праздник. Где люди расслабятся, где вдруг Керен будет смотреть… Где будет выпивка.

А Дурен обещал бросить. Но сегодня — праздник, его повышение. Вспомнит ли он свое обещание при людях? Я знала, чем кончаются такие вечера.

— Мариса!

Голос Дурена вырвал меня из мыслей. Он стоял в дверях комнаты, уже без рубахи, довольно скалясь.

— Ну чего застыла? Иди собирайся. Надень свое яркое платье.

Я вздохнула.

— Какое?

— Красное. То, что я люблю.

Красное. Которое он купил мне в первую неделю после свадьбы. Яркое, с вышивкой на груди, облегающее. Тогда я обрадовалась — думала, хочет, чтобы я красивой была. А потом поняла: он хочет, чтобы другие видели, какая у него жена. Чтобы завидовали. Чтобы знали: у Дурена есть чем гордиться.

Я носила это платье два раза. Оба раза на праздники. И оба раза ловила на себе чужие взгляды. Оба раза Дурен потом ревновал, злился, обвинял.

— Дурен, может, другое? — осторожно спросила я, — Синее, например?

— Красное, — отрезал он, — Я сказал — красное. Чтобы все видели, какая ты у меня красавица.

Он подошел, взял меня за подбородок, поднял мое лицо к себе.

— Пусть знают, что должность теперь у меня. И жена — загляденье.

Я смотрела в его глаза. Они были трезвыми. Пока трезвыми. И в них горел тот самый огонь, который я видела в первый месяц после свадьбы — собственнический и гордый.

— Хорошо, — кивнула, — Красное.

Он улыбнулся, отпустил, хлопнул по плечу.

— Вот и умница. Собирайся. Через час выходим.

Я пошла в комнату, достала с верхней полки шкафа это платье. Красное, с вышивкой, с глубоким вырезом, который я всегда стеснялась. Разложила на кровати, посмотрела на него.

Оно было красивым. Оно мне нравилось, когда-то…

Я села рядом, погладила ткань. Мысли метались.

Может, сказать, что плохо себя чувствую? Что ребро болит? Что голова кружится?

Нет. Не поверит. Скажет, что притворяюсь. Заставит идти.

Я вздохнула и начала одеваться.

Красное платье село по фигуре, как влитое. Я посмотрела на себя в маленькое мутное зеркальце — бледная, худая, с темными кругами под глазами. Никакая не красавица. Но платье делало свое дело — яркое, притягательное, оно заставляло забыть о моей бледности и худобе.

— Идем, — сказал Дурен, появляясь в дверях.

Он тоже приоделся — чистая рубаха, жилетка, сапоги начищены. Смотрел на меня довольно, даже нежно.

— Красавица, — сказал он. — Моя.

Дом старосты Ялая стоял на пригорке, чуть в отдалении от остальных изб. Добротный, двухэтажный, с резными наличниками и высоким крыльцом. Сразу видно, что здесь живет не простой мужик, а главный. Окна горели огнями, из трубы валил дым, а еще издалека доносились голоса и смех — народу собралось уже немало.