Жена с Изъяном. Исцеляющая любовью

Хотя он и сейчас так выглядит. Вчера все пили за его повышение, все поздравляли, все восхищались. Дурен — хороший мужик, работящий, хозяйственный. А я — плохая жена, которая от него сбегала, которая не может родить, которая носом воротит.

— Ушел, — заходит в сарай спустя два часа Авил.

Я вздрагиваю, хотя ждала этого. Выныриваю из своих мыслей, как из глубокой воды.

— Да, я видела, — киваю ему и поднимаюсь на ноги.

Мышцы ноют, спина затекла, но я стараюсь не показывать этого. Киваю Авилу еще раз, коротко, благодарно, и выхожу из сарая через задний двор, чтобы никто ненароком не заметил, что я была у соседа.

Я также окольными путями возвращаюсь к себе в дом, прячась от соседей, будто сделала что-то плохое. Хотя плохое сделали мне.

Собираю самое необходимое. Белье, платья, обувь. Лекарства, что пью для сил и восстановления. Деньги. Беру только свои, что заработала сама. К средствам Дурена не притрагиваюсь. Мне от него ничего не нужно. Как же жалко, что я все еще ношу его фамилию…

Большую сумку тяжело носить, да и неудобно. Не на курорт же собралась. А убегаю от мужа. Скрываюсь. Нужно быть налегке — чем меньше вещей, тем быстрее ноги. А ноги у меня и так небыстрые.

Смотрю на сундук, на этот дом, на эту жизнь. Год. Всего год я здесь. А кажется, целая вечность.

Надо идти.

Но не попрощаться с Глендой я не могу.

Она — единственная, кто был мне настоящей семьей. Кто не предал, не отвернулся, не сказал «терпи». Она выходила меня, когда я умирала. Она научила меня тому, что умею. Она дала мне веру в себя. Ее старания будут напрасными, если я использую свой шанс.

Я не могу уйти, не сказав ей спасибо. Не могу исчезнуть, оставив ее гадать, что со мной случилось.

У порога я оборачиваюсь.

Последний раз.

Смотрю на этот дом, где меня били. На эту кровать, где я считала трещины в потолке и молилась о смерти.

— Прощай, — шепчу я, — Навсегда.

И выхожу за дверь.

Я иду к Гленде.

Я сворачиваю на ее улицу, и сердце оголтело колотится. Что, если ее нет? Что, если ушла к кому-то из больных? Что, если не застану?

Но мы сталкиваемся у ее дверей.

Она облегченно улыбается.

— А я к тебе, милая, шла, — говорит она, и голос ее дрожит чуть-чуть, — Неспокойно мне было весь вечер. Переживала, не случилось ли чего. Сердце не на месте. А тут ты сама.

Она берет меня за руку, вводит в дом.

— Как вчера прошло? — спрашивает, — Народ гудел, что хороший праздник был.

— Угощений было много, — говорю, заходя в дом.

Я не знаю, как сказать ей. Не знаю, как посмотреть в глаза и произнести «прощай».

Гленда замечает сумку у меня в руке.

Я поджимаю губы. Слова застревают в горле.

— Я пришла попрощаться, — выдыхаю я. Слезы текут по щекам. Я думала, что все уже выплакала, но мне так будет не хватать этой женщины.

Ставлю сумку на пол и обнимаю ее. Крепко. Так, как никогда не обнимала родную мать. Так, как обнимают единственного человека, который тебя действительно любит.

— Я буду скучать, — шепчу.

Гленда ничего не говорит.

Она не останавливает меня. Не уговаривает остаться. Не говорит «подумай», «не спеши», «а вдруг все наладится». Она все понимает. И от этого мне хорошо — легко, спокойно, будто камень с души упал. Не нужно оправдываться. Не нужно объяснять, почему я ухожу, почему не могу больше, почему выбираю неизвестность вместо привычного ада.

Она даже не спрашивает, что случилось вчера.

Это неважно.

Важно только то, что я здесь. Что я жива. Что я наконец решилась.

— Я договорилась с Авилом, — говорю я, вытирая слезы, — Его сын отвезет меня в город. А дальше... что-нибудь придумаю...

У меня еще нет четкого плана. Главное — выбраться незаметно из деревни.

— В городе меня мало кто знает. Но я хочу как можно дальше…

Я смогу начать сначала. Буду работать, может, лечить, помогать людям. Я хочу быть как можно дальше от этого места, чтобы никто не нашел.

— Нет-нет-нет, — начинает причитать Гленда, и я уже сжимаюсь, думаю, что все же станет отговаривать, но выдыхаю, когда она продолжает:

— Так в никуда я тебя не отпущу. Сейчас я напишу письмо одному человеку, — говорит Гленда, уже направляясь к столу. Голос у нее деловой, собранный, как у человека, который точно знает, что делает, — Он тебе поможет.

Гленда и здесь мне помогает. Я не устану благодарить небеса, что я встретила ее на своем пути. В этом ужасном мире нашлась та, что протянула мне руку помощи, ничего не требуя взамен.

Я хочу быть на нее похожей. Хочу также смотреть на мир — не сквозь обиду, не через боль, а с той тихой мудростью, которая позволяет видеть в людях лучшее, даже когда вокруг одно зло.

Ее жизнь тоже не была простой, но она не озлобилась.

Я знаю это не из ее рассказов, она почти никогда не говорит о прошлом. Гленда потеряла мужа на войне. Он ушел и не вернулся. А потом была дочь, которую она не смогла спасти.

Сколько бы лет ни прошло с тех пор, рана до сих пор болит. Я вижу это по ее глазам, когда она смотрит на маленьких детей. По тому, как особенно бережно лечит самых крошечных. По тому, как иногда, заваривая ромашку, замирает на мгновение, глядя в одну точку, а потом отряхивается и идет дальше, будто ничего и не было.

Она не озлобилась. Ни после войны, смерти мужа, после того как не смогла спасти собственного ребенка. Могла бы замкнуться, возненавидеть весь мир, проклясть Богиню. Но она выбрала другое. Она продолжала лечить. Помогать. Спасать тех, кого еще можно спасти. Она превратила свою боль в лекарство для других.

— Кто он? — спрашиваю я, следя за тем, как Гленда выводит строки на листе бумаги.

Она пишет быстро, не задумываясь, будто уже сто раз мысленно составляла это письмо.

— Эрик Аурион, — отвечает она, не поднимая головы.

Я вроде слышала это имя раньше.

— Этот тот мужчина, что я лечила пять лет назад. Дракон. Помнишь его?

Да, точно…

— Помню.

Мне было семнадцать, я только начала помогать Гленде, робкая, неуклюжая, вечно боящаяся сделать что-то не так.

И тогда, поздней осенью, когда уже выпал первый снег, к нам привезли его.

Я помню тот вечер. Помню, как Гленда отворила створки, и на пороге стояли двое мужчин в дорожных плащах, а между ними — третий. Он был без сознания, лицо белое как полотно, одежда в крови. Кто-то пытался его убить. И почти преуспел.

Война закончилась пару месяцев назад, и я тогда удивилась где он получил ранение.

Три дня Гленда не отходила от него. Я помогала — подавала травы, меняла повязки, держала его, когда он метался в бреду. Он говорил что-то на непонятном языке, кричал, звал кого-то. Иногда просыпался на минуту, смотрел мутными глазами, не видя меня, и снова проваливался в беспамятство.

Я боялась его. Не потому, что он был страшный — нет, даже израненный, он был красив. Но от него веяло такой силой, такой пугающей мощью, что у меня все дрожало внутри. И только потом, когда он пошел на поправку, Гленда сказала мне шепотом: «Белый дракон, Мари. Будь с ним осторожна. И уважительна».

Он пробыл у нас пару недель. И как только смог ходить, засобирался домой, хотя Гленда предлагала еще долечиться. Но он сказал, что его ждут важные дела.

Он называл ее «спасительница», а она называла его «ваше сиятельство» и шлепала по руке, когда он начинал важничать.

А меня он почти не замечал. Для него я была просто девочкой-помощницей, которая приносит еду и меняет бинты. Он говорил мне «спасибо» и благодарно кивал. Один раз, когда я зашивала его рубаху, долго смотрел на мою косу, потом сказал: «Красивые волосы». Я покраснела, выронила иголку и убежала на кухню. Больше он мне комплиментов не делал.

Потом он уехал. Утром, когда я пришла менять повязки, его постель была пуста. Гленда сидела на крыльце, куталась в платок и смотрела на дорогу. Я не стала спрашивать. Просто молча убрала посуду, перестирала бинты, заварила свежий чай. Но потом, через месяц, пришла посылка. Дорогая, с гербовой печатью. В ней были деньги и подарки. Она ворчала, что много, но приняла. Себе почти ничего не оставила, а передала детям в городской приют.

Не думала, что когда-то еще встречу того мужчину.

— Гленда, он же…

— Да, белый дракон, — ответила Гленда, — Он мой должник. Это и будет моей платой — взять тебя на работу.

— Он же после прислал деньги. Будет ли уместно?

— Уместно, — Гленда протягивает мне письмо, — Он человек чести. И он знает, что такое долг. А если откажет, то невелика беда, и без него справишься.

Гленда, как всегда, права. Откажет — так тому и быть. У меня все равно не было плана, ничего не потеряю. Письмо — это больше, чем у меня было минуту назад.

— И вот еще, — женщина идет в спальню и возвращается с мешочком, протягивая его мне.

— Знала бы, что такое случиться, припасла бы больше, — говорит она виновато, — А так что есть.

— Не нужно, Гленда, — говорю я, пытаясь вернуть, — У меня есть. Оставь себе.

— А мне на кой? — она отталкивает мои руки, — На похороны имеется, да и хватит. А тебе на первое время пригодится. Одежду купишь новую, комнату снимешь, мало ли. Бери, бери.

— Гленда...

— Бери, говорю! — она почти сердится. — Не спорь. И как устроишься, то сразу напиши. Слышишь? Мне знать надо, что ты в порядке.

— Обязательно, — говорю я и все же беру ее деньги.

Прячу мешочек и письмо в карман сумки. Мы еще раз обнимаемся. Целую ее морщинистую щеку и подхватываю свою сумку.

— Ну все, иди, дочка. Пусть Богиня освещает твой путь.

Мы договорились с Авилом, что его сын будет ждать меня за домом Гленды. Там как раз тропа в лес. Придется сделать крюк, чтобы выехать на дорогу, ведущую в город. Но время это малое чем я рискую, главное, чтобы меня не увидели.

Дурен не должен сразу понять, что я сбежала от него.

Он наверняка подумает, что я вновь ушла к Гленде. Пусть так и будет. Тем самым я выиграю себе время. Гленда не выдаст меня, а еще и подыграет, что я у нее. И в дом не пустит, если получится, конечно.

Прохожу огород и выхожу в калитку. Павил уже ждет. На телеге бочки и сено.

Я киваю ему и молча забираюсь в сено. Прячусь в него, как ночью.

Лошадь фыркает, телега скрипит, трогается с места.

Я лежу в сене, смотрю в серое небо между веточками. Деревья плывут надо мной, также как тогда, когда меня везли к Гленде, полумертвую. Тогда я думала, что это конец.

Теперь я думаю, что это начало.

ГЛАВА 14

МАРИ

Павил довез меня до городского рынка, и мы с ним распрощались.

Телега остановилась у самых ворот, где уже слышался гул. Я отряхнула от сена помятое платье, волосы выбились из-под платка, но это было неважно. Я была свободна. Не так, как хотелось бы, ведь я все еще оставалась официальной женой Дурена. Но лучше такая свобода, чем узница в его доме.

Я поблагодарила парня и просила еще раз передать благодарности его отцу.

Я стояла у ворот, сжимая в руке пояс сумки, и смотрела ему вслед. Павил обернулся один раз, махнул рукой, и я махнула в ответ.

Я была уверена, что эта семья меня не выдаст, они были не из болтливых. Такие люди не побегут к Дурену рассказывать, куда я уехала. Они умеют хранить молчание.

Я бывала здесь раньше.

Не так часто, но знала, где что находится. Город был не самым большим, но и не маленьким — уездный центр, куда многие привозили товар, где были лавки, постоялые дворы, конторы. Я приезжала сюда несколько раз с Глендой за травами, которые не росли в наших краях, и несколько раз, чтобы продать собранные сборы.

Я спрятала косу под пальто и перевязала платок. Волосы у меня приметные, я не хотела, чтобы меня по ним запомнили.

И не теряя времени, сразу поспешила к месту где собирались извозчики.

Я помнила, где это. Там, где дорога раздваивается — одна идет к пристани, другая в столицу. Там всегда толпились повозки, телеги, обозы, и можно было наняться в попутчики, договориться с кем-то, кто едет в нужную сторону. Гленда когда-то учила меня: «Смотри в глаза, говори твердо, цену знай заранее. И не садись к тем, кто слишком дешево берет — они или пьяницы, или дорогу не знают, а то и хуже».

Мне нужно было в столицу. До нее два дня пути. Два дня в чужой повозке, с чужими людьми, которые могут оказаться кем угодно. Я держала крепче сумку с деньгами и письмом и думала о том, что нужно быть осторожной.

Дорога на столицу идет через большой тракт. Я слышала, что по нему ходят обозы, что там безопасно — по обе стороны стоят заставы, а вдоль тракта — постоялые дворы, где можно переночевать. Главное — найти повозку с путниками. Хорошо бы попались хорошие люди, все же путь неблизкий. Семья с детьми, или старая пара, или кто-то из торговцев, которым не до меня. Лишь бы не пьяные мужики. Лишь бы не те, кто смотрит на одинокую женщину как на добычу.

Я подошла к площади. Огляделась, стараясь не выглядеть растерянной, хотя сердце колотилось и я очень волновалась.

Вон та повозка — доверху груженая бочками, возчик пожилой, сухой, с добрым лицом. Рядом сидит женщина, наверное, жена. У них есть свободное место? Я подошла ближе.

— До столицы довезете? — спросила, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Извозчик оглядел меня. Недолго, без интереса.

— Два серебряника, — сказал он, — Завтра на рассвете отъезжаем.

Завтра. Я не могу ждать до завтра. Нужно уехать сегодня, чем скорее, тем лучше.

— А сегодня? — спросила я.

— Сегодня не едем, — он покачал головой, — Груз не готов.

Я пошла дальше.

Другая повозка — поменьше, крытая рогожей. Извозчик молодой, с яркими голубыми глазами, смотрит на меня чуть дольше, чем нужно.

— В столицу? — переспрашивает он, усмехаясь, — А одна не боишься?

— Не боюсь, — отвечаю твердо, — Доведешь?

— Три серебряника. Со мной поедешь.

В его голосе мне слышится что-то не то. Я вспоминаю слова Гленды: «Не садись к тем, кто слишком веселый». Отворачиваюсь и иду дальше.

Третья повозка — большая, крытая, рядом двое мужчин и женщина. Извозчик пожилой, седой, с усталым лицом. Женщина — его жена, наверное, раскладывает узлы. А третий молодой мужчина, стоит чуть поодаль. Выглядит прилично: в добротном пальто, сапоги чистые, лицо гладковыбритое, волосы темные, зачесаны назад. Он смотрит куда-то в сторону, в толпу, будто его не касается то, что происходит вокруг.

— До столицы? — спрашиваю.

Женщина поднимает голову, смотрит на меня. Взгляд у нее добрый, участливый.

— Одна, что ли? — спрашивает.

— Одна.

Она переглядывается с мужем. Тот пожимает плечами.

— Место есть, — говорит, — Через два часа выезжаем. Ночевать на недорогом постоялом дворе будем. Если не боишься...

— Не боюсь, — говорю я.

— Три серебряника, — соглашается мужчина. Женщина кивает, похлопывает по месту рядом.

— Садись, милая. Вместе веселее.

Я забираюсь в повозку, усаживаюсь на лавку к женщине. Немного дрожу, то ли от холода, то ли от всего, что случилось за эти дни. Но чувствую облегчение. Женщина представилась Аникой, напоила меня водой и угостила булочкой.

— Ма… Матильда — представляюсь другим именем, первым что пришло в голову.

Вскорости забирается молодой мужчина. Он молча закидывает в повозку свой небольшой саквояж, усаживается напротив, на другую лавку, и отворачивается к окну. Он с нами особо не разговаривает, хоть Аника и порывается у него узнать, что да как — откуда, куда, по какой надобности. Он отвечает односложно: «Да», «Нет», «По делам». Ясно дает понять, что не желает поддерживать разговор и Аника отстает.

Повозка трогается, и я смотрю, как город остается позади. А Анике скучно, и она начинает расспросы у меня.

— Почему одна-то? — спрашивает, — Молодая, красивая, а одна по дорогам мотаешься. Не дело это.

— Сестра заболела, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Нужно съездить помочь. Тяжелая болезнь, может, не встанет больше.

— Ох, горе-то какое, — вздыхает Аника.

— И не страшно одной-то?

— Я же с вами.

— И то верно, — она довольно кивает, — Сейчас дорога спокойная. Не то что в военные годы. Вот раньше, бывало, едешь и каждую минуту боишься, что из-за куста выскочат. И разбойники были, и дезертиры, и всякий сброд. А теперь тихо. Слава Богине, отвоевались.

Аника принимается рассказывать, как они с мужем ездили раньше. Про разбои и воров, про девиц ушлых, которые на тракте промышляли, и про мужиков пьяных, которые к ночи пристают. Я слушаю вполуха, киваю иногда, поддакиваю, но в разговор особо не вступаю.

Молодой мужчина напротив закрыл глаза, сделал вид, что спит. Или правда спит — не знаю.

Колеса мерно стучат по мерзлой дороге, лошади фыркают, Аника много говорит. Ее голос течет, как река, ровный, спокойный, усыпляющий. Через часа два пути меня начинает клонить в сон.

Я борюсь, пытаюсь держать глаза открытыми, но веки тяжелеют, голова клонится набок. Аника замечает, пододвигается ближе.

— Спи, милая, — говорит тихо, — Все в порядке. Я присмотрю.

Я хочу сказать, что не надо, что я не сплю, что я должна быть начеку. Но слова путаются, превращаются в невнятное мычание. Глаза закрываются сами.

Я просыпаюсь ночью от резкого торможения. Первые секунды не понимаю, что происходит. Я провалилась глубоко в сон и теперь выныриваю рывком, не понимая, где я и что со мной. Испуганно распахиваю глаза. Мозг тут же, наслушавшись рассказов Аники, рисует картину нападения: разбойники, темные фигуры, ножи, крики. Сердце колотится, а руки судорожно хватаются за сумку.

Но это просто остановка.

Аника, сидящая рядом, спокойно поправляет платок, собирает свои узлы. Молодой мужчина напротив просыпается медленно, трет глаза, поправляет воротник. Никто не кричит, не паникует. Значит, все в порядке.

— Приехали, милая, — говорит Аника, замечая мой испуганный взгляд, — Не бойся. Это постоялый двор, мы здесь всегда останавливаемся. Дороги совсем не видно, лошадям отдых нужен. Да и муж устал, не ровен час, уснет за вожжами.

Я выдыхаю. Пальцы разжимаются, отпуская сумку. Медленно прихожу в себя, чувствуя, как страх отступает.

— Сколько мы ехали? — спрашиваю осипшим голосом.

— Часов восемь, не меньше, — Аника уже выбирается из повозки, протягивает мне руку, — Давай, вылезай. Разомнешься, чаю попьем.

Я выбираюсь из повозки, опираюсь на трость. Нога затекла, болит, не слушается после долгого сидения. Я делаю несколько осторожных шагов, привыкая к твердой земле, и осматриваюсь.

Постоялый двор — добротное двухэтажное строение из темного бревна, с высокой крышей и широкими окнами, из которых льется теплый желтый свет. Ворота распахнуты, во дворе уже стоят несколько повозок. Мы не единственные путники, кто решил заночевать здесь. Конюшня, колодец, поленница дров.

— Не бойся, Матильда, — говорит Аника, беря меня под руку, — Мы здесь часто останавливаемся. Двор держат надежные люди. Хозяин — бывший военный, порядок любит. Никто здесь не обидит.

Я киваю и следую за ней. Ее муж Норт уже заходит внутрь, о чем-то разговаривает с хозяином — коренастым мужчиной с седыми усами. Молодой попутчик идет следом, не глядя по сторонам, погруженный в свои мысли. Я рада, что он не проявляет ко мне интереса.

Нам выделяют по комнате. Я плачу положенную сумму и поднимаюсь на второй этаж.

Комната совсем крохотная, но мне больше и не нужно на одну ночь.

Кровать приходит перестелить полная молодая девушка. Лет восемнадцати, не больше. Лицо круглое, румяное, волосы светлые, заплетены в тугую косу. Она хлопочет у кровати, поправляет простыни, а сама то и дело поглядывает на меня — украдкой, но любопытно.

— Вы куда едете? — спрашивает она, разворачивая одеяло.

Я напрягаюсь. Зачем незнакомому человеку расспрашивать? Кто она? Может, ей кто-то велел узнать? Может, она потом расскажет, что видела женщину с тростью, одну без мужа. Я сжимаю пальцы на сумке, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тревога.

— Что такое? Напугала тебя своими расспросами?

— Я просто первый раз далеко еду, — признаюсь под ее правдивым взглядом.

— Прости, не хотела. Мне просто… нужно завтра в столицу уехать. А отец не пускает. Говорит, девке одной в городе делать нечего. Замуж выдаст, и ладно. А я не хочу замуж... А он заладил: выйдешь, и все тут.

Я смотрю на нее. На ее горящие глаза, на сжатые кулаки, на упрямо поджатые губы. И что-то отзывается во мне.

— Почему именно в столицу?

— Так в академию, — она говорит это так, будто все очевидно, — Я хочу травницей быть.

— Ты же не аристократка.

— Да, — кивает она, — С этого года набор открыт на всех. Лекарей не хватает. Берут всех, кто способности имеет. И даже пять мест на курс бесплатных выделяют. Для тех, у кого денег нет. В газете видела. И на стене в городе вывешено.

— Да, мы в столицу едем. И одно место есть, — раз ей так надо.

— Да?! — она радуется, — Спасибо, я договорюсь с вашим извозчиком. А ты? — она смотрит на меня, — Ты тоже туда?

Я качаю головой.

— Нет. У меня другое дело.

Она снова кивает, не спрашивая, какое. Взбивает напоследок подушку и направляется на выход.

— Если передумаешь, — говорит она, уже у дверей, — Там еще до конца недели можно подать заявление.

Закрываю дверь на засов.

Потом усаживаюсь на кровать. Сумку кладу рядом, не выпуская из виду. Трость прислоняю к изголовью. И просто сижу.

Не сразу решаюсь лечь. Прислушиваюсь к шумам, доносящимся снизу. Голоса стихают, звякает посуда, хлопает дверь. Потом становится тише. И тише.

Ни топота у дверей. Ни скрипа половиц. Никто меня больше не беспокоит.

Я скидываю сапоги, вытягиваю ноги, растираю уставшую ногу, а потом все же засыпаю.

А утром, на завтраке с Аникой замечаю, что моя вчерашняя знакомая общается с молодым мужчиной, что едет с нами.

— Невеста его, — шепчет Аника, перехватывая мой взгляд, — Просил с собой взять.

— Возьмете? — удивленно спрашиваю я, девушка молодец — все же договорилась.

— А чего ж не взять.

И когда мы уже все сидим в повозке, перед самым отъездом, когда Норт уже потерял терпение и поглядывает на дорогу, хмурится, переглядываясь с Аникой.

— Ну и где твоя зазноба? — спрашивает он у молодого мужчины.

— Сейчас будет! — отвечает он.

И правда, стоит ему это произнести, как к нам забирается запыхавшаяся девушка. Она пыхтит, тащит за собой увесистую сумку, щеки раскраснелись, платок съехал набок. Оглядывается по сторонам, но за ней никого нет.

— Поехали, — улыбается она, устраиваясь на лавке рядом с мужчиной, — Простите, что задержалась. Я Делия.

Я улыбаюсь ей в ответ.

Молодец. Все же решилась. Не то что я, которая год тянула и ждала чего-то. Ждала, что Дурен изменится. Ждала, что кто-то заступится. Ждала, что чудо случится само. А она за одну ночь придумала легенду, узнала у меня нужную информацию, подружилась с мужчиной, имени которого я даже не знаю.

Едем долго. Дорога тянется бесконечной лентой, лес сменяется полями, поля — перелесками, и все начинает пробуждаться от зимнего сна.

Аника болтает с Делией. Они словоохотливые, живые, не умолкающие ни на минуту. Аника рассказывает про детей, про внуков, про то, как они с Нортом начинали, когда молодыми были. Делия слушает, раскрыв рот, перебивает вопросами, сама рассказывает что-то на услышанные темы.

Мы переглядываемся с молчаливым мужчиной, который едет с нами. Он сидит напротив, и когда наши взгляды встречаются, я вижу в его глазах ту же усмешку, что чувствую сама. Настоящие болтушки. Он чуть заметно качает головой, я опускаю глаза, чтобы не рассмеяться.

Через какое-то время дорога выходит к реке. Я вижу ее еще издали — широкую ленту, которая блестит на солнце, будто кто-то рассыпал по льду тысячи осколков зеркал. Мы въезжаем на мост, и я не могу оторвать глаз.

Корабли.

Я видела их только на картинках. Тогда я водила пальцем по нарисованным мачтам и парусам и не верила, что такое бывает на самом деле. А теперь они стояли передо мной — настоящие, большие, с высокими бортами, с канатами толщиной в руку, с причалами, где суетились люди.

— Впервые, что ли? — усмехается Аника, заметив мой взгляд.

— Впервые, — признаюсь я.

— Ну, в столице и не такого еще навидаешься, — говорит она.

А к вечеру мы подъезжаем к столичным воротам. Они огромные. Я даже голову задираю, чтобы увидеть верх. Каменные, с башнями по бокам, с гербом над аркой — дракон, расправивший крылья. Людей перед ними много, все тянутся по очереди, предъявляют что-то стражам.

Нас останавливают. Двое стражников — старый, с седыми усами, и молодой брюнет. Старый подходит к повозке, оглядывает нас цепким взглядом.

— Почему без сопровождения? — бурчит он.

— Не дети мы, чтобы за мамкиной юбкой прятаться, — отвечает ему Делия.

Тот хмурится.