Жена с Изъяном. Исцеляющая любовью

— А вот тут ты неправ, — Гленда говорила спокойно, но я слышала в ее голосе железо. — По закону она человек. А не вещь. И где ей быть — она сама решает.

— Сама? — Дурен хмыкнул. — Хромая дура, которая ничего не понимает в жизни?

— Хромая, — согласилась Гленда. — А вот дура — не факт. Я, знаешь ли, с дурами дел не имею.

Снова тишина.

— Это не твое дело, что происходит в семье между мужем и женой, — сказал он наконец. — Ты даже ей не мать. Чужая ты ей. Никто.

— Никто, — согласилась Гленда. — А вот ты — муж. И что же ты, муж, с женой сделал, что она у чужих людей прячется?

— Не твое дело, — повторил Дурен, но в голосе его появились виноватые нотки. — Семейное дело.

— Ага. Семейное. А ребра сломанные, видимо, от любви. Так сильно обнимал.

— От тебя, старуха, все и пошло. Она пропадает неизвестно где и нахваталась глупостей всяких.

— Это каких таких глупостей? Как людям помогать, как лечить? Это для тебя глупости?

— Про развод, — буркнул Дурен, — Не хотел я ее бить. Перепил вчера.

— Иди, Дурен, — сказала Гленда устало. — Иди проспись. Завтра придешь, если не передумаешь.

— Я не уйду без нее.

— Уйдешь.

— И думать забудь! — заорал Дурен вдруг, — Слышишь, Мариска! — крикнул он громко, в сторону моей комнаты, — Про развод думать забудь! Ты моя жена! На всю жизнь! И никто тебя у меня не отнимет!

Я зажмурилась.

— Убирайся, — сказала Гленда громко. — Убирайся, пока я собак не спустила.

— Нет у тебя собак.

— А это мы сейчас проверим.

Снова тишина. Потом шаги — тяжелые, злые, удаляющиеся. Скрип снега. Стук калитки.

И тишина.

Как же я была благодарна Гленде, что она его не впустила. Я не хотела его видеть. Не хотела и не могла.

— Разбудил тебя, милая, — Гленда подошла ко мне.

Она села на край кровати, улыбнулась, убрала волосы с моего лица.

— Спасибо, — поблагодарила ее.

— За что?

— За все. За то, что не пустили. За то, что заступились. За… все.

Гленда покачала головой.

— Глупая. За что тут благодарить? Я свое дело делаю.

— Неправда, — сказала я. — Вы делаете больше, чем должны.

Женщина относится ко мне лучше родной матери.

Мать всегда была ко мне холодна.

Я не помню, чтобы она меня обнимала. Не помню, чтобы целовала на ночь или гладила по голове, когда я плакала. Она кормила меня, одевала, лечила, когда я болела, но делала это так, будто выполняла тяжелую, неприятную работу. Будто я была не дочерью, а обязанностью, которую на нее повесили.

Зато младшую сестру Аниру она любила.

Я видела это каждый день. Анире доставались все лучшее. Анире — новые платья, а мне — перешитые из старых материнских. Аниру мать звала «доченька», «ласточка», «зоренька ясная». Меня — просто «Мари». Иногда — «хромоножка», если была не в духе.

Я всегда думала, что это из-за увечья.

Я старалась все делать лучше, чтобы угодить родителям.

И у меня получалось.

Стряпать я научилась раньше Аниры. Мать показывала раз — я запоминала, схватывала на лету, руки сами делали как надо. Тесто выходило пышное, пироги румяные, щи наваристые.

Шить я тоже научилась быстро. Пальцы были тонкие, чуткие, они сами находили ритм, нитка ложилась ровно, плотно, без узелков и утолщений.

А потом я научилась читать и писать.

Сама. Подбирала буквы, складывала их в слова, спрашивала, что значит то или иное.

Я легко читала и писала, а у Аниры это с трудом выходило. Мать утешала ее: «Ничего, доченька, не всем же учеными быть, ты у меня красавица, замуж выйдешь, муж за тебя все бумаги напишет».

А мне никто не говорил, что я красавица. Мне говорили: «Учись, грамотейка, может, хоть это в жизни пригодится, раз нога никуда не годится».

Я думала, они оценят.

Я мечтала, что мать посмотрит на меня и скажет: «Какая у меня умная дочка». Я думала, отец погладит по голове и похвалит.

Но они не похвалили.

Они просто приняли это как должное. А когда Анира расплакалась от зависти — мать запретила мне читать при ней. «Не выставляйся, — сказала она. — Не порти сестре настроение».

Я спрятала книги.

Я научилась быть тихой. Незаметной. Хромой тенью, которая скользит по дому, стараясь никому не мешать. Я делала всю работу по дому, пока Анира сидела сложа руки. Я вставала затемно, ложилась за полночь. Я терпела.

И однажды я смирилась.

Не знаю, когда это случилось. Может, в тот день, когда мать отдала Анире мое новое платье — потому что «ей на ярмарку ехать, женихов смотреть, а тебе-то зачем, все равно дома сидишь». Может, когда отец в очередной раз назвал меня калекой. Может, когда Анира, смеясь, дернула меня за косу и сказала: «Хромая уродина».

Я смирилась.

Но дыра в сердце осталась.

Она не затянулась, не заросла, не перестала болеть. Я просто научилась жить с ней. Замазывала ее тишиной, затыкала работой, заливала слезами, которые никто не видел.

А потом я вышла замуж за Дурена.

И дыра стала больше.

Потому что он бил именно туда. В самое больное. В то место, где уже ничего не росло, где земля была мертвая, выжженная. Он бил и приговаривал: «Никому ты не нужна, хромая. Никому, кроме меня».

Я понимала, что мне все равно предстоит с ним встретиться.

Это неизбежно. Как зима после осени. Как слезы, когда уже невмоготу. Он придет снова.

Но я знала одно: отступать я не собиралась.

Я натерпелась.

Хватит!

Эти слова стучали в висках в такт сердцебиению. Я повторяла их про себя. Хватит терпеть кулаки. Хватит терпеть унижения.

Я окончательно решила развестись, и как только мне станет лучше, то сообщу ему об этом.

После вчерашнего — ничего не изменится!

ГЛАВА 6

МАРИ

Дурен приходил каждый день.

Я слышала его голос через дверь: то требовательный, то жалобный, то злой. Он стучал кулаком в косяк, пинал крыльцо, кричал, что имеет право, что я его жена, что Гленда не смеет ему препятствовать. А Гленда стояла на пороге — маленькая, сутулая, с клюкой в руке — и не пускала.

— Придешь, когда она сама захочет, — говорила она спокойно, — А пока иди проспись, протрезвей, подумай головой, а не тем местом, которым пьешь.

К концу недели я уже могла сидеть. Потом вставать и ходить по комнате, держась за стену. Затем потихоньку выходить на крыльцо, дышать холодным мартовским воздухом.

Тело ныло. Ребро напоминало о себе при каждом резком движении. Синяки желтели, бледнели, уползали под кожу, но боль оставалась — тупая, ноющая, привычная. Я смотрела на себя в маленькое мутное зеркальце Гленды и не узнавала: осунувшееся лицо, запавшие глаза, бледность, сквозь которую проступала синева под глазами.

— Красавица, — говорила Гленда, замечая мой взгляд, — Поправишься и еще краше будешь.

Я не верила, но кивала.

Спустя неделю он перешагнул порог этого дома.

Я готовилась к этому разговору все семь дней. Лежала и прокручивала в голове слова, которые скажу.

— Мариса... — замер он посередине комнаты.

Голос у него был не тот. Не пьяный, не злой, не требовательный. Растерянный. Он смотрел на меня и, кажется, не верил своим глазам.

Я знала, что он увидел. Не ту Мари, которую он привык видеть дома — тихую, но сильную. Другую. Бледную, исхудавшую, с темными кругами под глазами, с руками, которые все еще дрожали.

У него явно в представлениях все было куда радужнее.

Наверное, он думал, что я отлежусь пару дней у старухи, одумаюсь и вернусь. Что синяки сойдут, обида пройдет, и все станет как прежде. Что я прощу, потому что всегда прощала.

Он не ожидал увидеть меня такой.

— Проходи, — сказала я.

Голос не дрожал. Я тренировалась семь дней.

Мы прошли на кухню.

Это было странно — принимать его здесь, в доме Гленды, где каждая вещь пахла миром, а не страхом.

Я налила чай по кружкам.

Заварила сама — липовый цвет, мяту, зверобой, чуть-чуть меда для сладости. Я поставила кружку перед ним, села напротив.

Он к чаю не притронулся.

Он смотрел на меня. Долго, пристально, изучающе. Я видела, как в его глазах мелькают мысли и он не знает, с какой стороны подступиться.

— Когда ты вернешься? — спросил Дурен, наконец. Голос тихий, просительный. — Мне хреново без тебя.

Я смотрела на него.

Это мне хреново.

Тело ноет — каждую ночь я просыпаюсь от боли в ребрах, а душа плачет.

— Я не вернусь.

Он дернулся, вскочил со скамьи. Наверное, хотел подойти, схватить за руку, надавить, заставить.

Я дернулась тоже.

Раньше, чем подумала. Тело сработало быстрее головы — оно помнило. Оно помнило его кулаки, его хватку, его тяжелое дыхание. Я вскочила, отпрыгнула к печи, схватила кочергу — тяжелую, железную, с острым концом — и выставила перед собой.

— Не подходи.

Он замер.

Я видела, как меняется его лицо.

Удивление. Неверие. Он не ожидал. Дурен думал, я буду плакать, просить, может, даже кинусь на шею. Он думал, я слабая. Хромая. Беззащитная.

А я стояла с кочергой в руках и смотрела на него волком.

— Ты чего, Мари? — голос его сорвался, — Я же просто... Я хотел поговорить...

— Говори оттуда.

— Прости меня, — сказал он вдруг.

Я молчала.

— Прости, Мари. Я дурак. Перепил тогда... Утро как в тумане. Вернулся — тебя нет, Гленда не пускает, все говорят, что я тебя чуть не убил. Я не хотел. Я правда не хотел.

Он говорил быстро, сбивчиво, слова наскакивали друг на друга.

— Я брошу, — сказал он. — Пить брошу. Совсем. Ни капли в рот не возьму. Я обещаю.

Я смотрела на него и понимала: не верю.

Ни одному слову.

Я уже слышала это. После первого раза, когда он ударил меня в живот за «недосоленные» щи. После второго, когда вывихнул мне руку. После третьего, четвертого, десятого. Каждый раз он обещал. Каждый раз просил прощения. Каждый раз я верила.

И каждый раз все повторялось.

— Мари, — он шагнул ко мне.

— Стой! — кочерга дрогнула в моих руках, — Не подходи!

— Мари, милая, я же люблю тебя...

— Не надо, — сказала я.

Голос мой прозвучал тихо, но твердо. Я смотрела на него — на этого красивого мужчину, и не чувствовала ничего, кроме ненависти.

— Я не вернусь, Дурен. Сколько бы ты ни обещал. Как бы ни просил. Никогда.

— Мари...

— Уходи.

Он смотрел на меня долго. Потом перевел взгляд на кочергу, на мои побелевшие пальцы, сжимающие железо. На Гленду, которая, видимо, услышав шум, пришла ко мне на помощь, и сейчас стояла в дверях, готовая в любой момент вмешаться.

— Ты пожалеешь, — сказал он тихо.

— Может быть.

— Кому ты нужна, кроме меня?

Я улыбнулась. Впервые за этот разговор улыбнулась.

— Себе… Себе нужна.

Он не нашелся что ответить.

Повернулся и вышел.

Я опустила кочергу. Ноги подкосились, и я села на лавку.

— Мари, — Гленда подошла ко мне, — Ты как?

— Я... я не знаю.

— Он ушел. Ушел, слышишь?

— Слышу.

Я смотрела на дверь. Она была закрыта. За ней была улица, снег, холод, а еще дальше — наш дом, пустой, темный, без меня.

Я не вернусь.

Я сказала это вслух. И теперь это стало правдой.

— Молодец, — Гленда гладила меня по голове, — Умница моя. Справилась.

Да, я выстояла.

Я сказала то, что должна была сказать. И теперь, что бы ни случилось дальше, я уже не та хромая жена, которая боялась поднять глаза.

Но оказалось, это было только первое сражение.

***

И еще немного визуалов, если не грузит заходите в тг или вк, добавлю туда

ГЛАВА 7

МАРИ

Я сказала Дурену правду. Мне не нужны больше мужчины.

Я хочу быть одна.

Не потому, что меня никто не возьмет. Не потому, что я никому не нужна. А потому что я сама так хочу. Впервые в жизни я чего-то хотела по-настоящему! Не для того, чтобы угодить или заслужить чью-то любовь!

Я хочу быть одна. Для себя.

Хочу просыпаться по утрам и не вздрагивать от звука шагов. Хочу сама решать, что мне есть, что надевать, куда идти. Хочу, чтобы мое тело принадлежало только мне, и чтобы никто не смел прикасаться к нему без моего желания.

Я хочу жить.

По-настоящему.

Да, я бы хотела себе ребеночка, девочку…

Маленькую, с пухлыми ручками, с темными волосиками, с глазами — неважно какими, лишь бы смотрели на меня с любовью. Я бы заплетала ей косы, учила бы читать и писать, рассказывала бы о травах.

Я бы любила ее.

Так, как меня не любили.

Вряд ли после всего я смогу родить, не хочу, чтобы ко мне прикасался мужчина… но сирот много… Быть может, потом, когда я смогу подняться и устроить свою жизнь, когда я стану самостоятельной, мне позволят взять малышку из приюта.

Мы сидели с Глендой молча. Я думала о будущем. Оно было еще неясным, но впервые в жизни теплилась надежда. Я не знала, что меня ждет. Не знала, вернется ли Дурен, примет ли деревня, получится ли у меня стать травницей, смогу ли я когда-нибудь взять ребенка.

Но я знала одно.

Я больше не хочу быть жертвой.

Я хочу быть хозяйкой своей жизни. Хочу сама решать, что хорошо, а что плохо. Хочу работать, лечить, помогать. Хочу, чтобы меня уважали — не за красоту, не за ровные ноги, а за дело, за ум, за доброту.

Я хочу быть собой.

— Гленда, — позвала женщину, тоже пребывающую в своих мыслях.

— Что?

— Я останусь у вас. Насовсем. Если вы не против.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась светло, по-матерински.

— Я только за, — сказала она. — Давно ждала, когда ты это скажешь.

Я улыбнулась в ответ.

Но на следующий день нашу идиллию разрушили.

— Мариса, ты что совсем с ума сошла?! Ты зачем нас позоришь?! — к нам пришла моя мать.

Она не приходила всю эту неделю.

Семь дней. Семь долгих дней и ночей, пока я лежала при смерти, пока Гленда выхаживала меня травами и молитвами, пока Дурен орал под дверью — мать молчала. Она жила в получасе ходьбы от дома Гленды.

И не пришла.

Ни разу.

А теперь пришла. И первое, что сказала — не «доченька, как ты?», не «жива ли?», не «что болит?». Первое, что она сказала — «ты зачем нас позоришь?».

— Здравствуй, Индира, — спокойно сказала Гленда. Она стояла у печи, помешивала варево в горшке и даже не обернулась. — Давно не виделись. Чай будешь?

— Ничего мне не надо от тебя, старая, — отрезала мать, — Я к дочери пришла. Поговорить.

Мать поджала губы и прошла в комнату, села на табурет напротив моей лавки.

— Ну, чего молчишь? — спросила она, глядя на меня в упор, — Язык проглотила?

— Мам, — сказала я тихо. — Ты знала, что меня избили?

Она отвела глаза.

— Знаешь ведь, — продолжала я. — Вся деревня знает. А ты не пришла.

— А что я должна была прийти? — мать вскинулась. — Дело семейное, мужнее. Не мне в чужие дела лезть.

— Чужие? — я не узнавала свой голос, — Я тебе чужая?

— Ты замужняя, — отрезала мать. — У тебя своя семья. У меня своя. Я не лезу.

— А если бы он меня убил?

— Не убил же, — буркнула она.

Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое. Не обида — хуже. Разочарование. Окончательное, бесповоротное.

— Мариса, — мать снова заговорила, и голос ее набирал силу, — ты что творишь? Люди говорят, ты от мужа ушла. К старой травнице перебралась. Разводом грозишься. Ты понимаешь, какой позор на нашу семью навлекаешь?

— Позор? — переспросила я.

— А то! — мать всплеснула руками. — Что люди скажут? Жена от мужа сбежала. Значит, плохая жена. Значит, не удержала. Значит, сама виновата.

— Я виновата?

— А кто? — мать смотрела на меня в упор, — Мужик работает, устает, ему нужен дом, уют, покой. А ты что? По чужим домам шляешься, с Глендой этой возишься, людей лечишь — кому это надо?

— Людям надо, — сказала я тихо.

— Люди сами о себе позаботятся, — отрезала мать, — А ты о муже должна заботиться. Он тебя взял, хромую. Никто не брал, а он взял. Ты должна бога молить за него, а не нос воротить.

Я смотрела на нее и не верила своим ушам.

— Ты знаешь, что он со мной сделал? — спросила. — Знаешь, как бил? Знаешь, что я полдня одна пролежала, кровью истекала?

— Знаю, — мать дернула плечом. — Дурен приходил, рассказал. Говорит, перепил немного, сам не рад. Каялся, прощения просил. Обещал больше не пить. Чего тебе еще надо?

— Чего мне надо? — я задохнулась. — Чтобы он меня не убил, вот чего!

— Не убьет, — отмахнулась мать. — Сказал же — кается. Мужики все такие. Побьют — покаются. А ты прости и живи дальше. Все так живут.

— Я не хочу так жить.

— А как ты хочешь жить, Мариса? Здесь, у старухи? Ни кола, ни двора, ни мужа, ни детей. Кто ты будешь? Хромая перестарка, приживалка при травнице. Люди пальцем показывать будут. Наши же, деревенские, засмеют. Анире скоро замуж выходит.

В этом и была главная причина того, что она пришла. Она волновалась за сестру.

— Завтра же, чтобы к мужу вернулась!

— Нет, мама. Я не вернусь.

Она замерла. Видимо, не ожидала отказа. Я всегда была послушной. Всегда делала, что скажут. Всегда молчала и терпела.

А теперь — нет.

— Мариса... Не заставляй отца приходить и тебя за шиворот к мужу тащить.

ГЛАВА 8

МАРИ

Отца я боялась. Потому что он действительно мог за шиворот притащить меня к Дурену. И Гленда его не остановит.

Она смелая, моя Гленда. Она Дурена на порог не пускала, с матерью переругалась, соседям зубы заговаривала. Но против отца она бессильна.

Поэтому весь вечер я себе места не находила.

Солнце село, а я сидела у окна и смотрела на дорогу, пока окончательно не стемнело. Но и после я вздрагивала от каждого шороха в доме и во дворе.

Но отец не пришел ни вечером, ни утром.

А явился сам Дурен.

Муж выглядел иначе. Приоделся в светлое, расчесался, бороду подстриг и напоминал того мужчину, которым приходил ко мне свататься.

И в руках у него был букет.

Полевые цветы. Самые простые, но которые я любила. Те самые, что он перестал мне дарить после трех месяцев семейной жизни.

— Марис… — сказал он тихо.

Голос у него был не пьяный, не злой, не требовательный. Обычный. Даже мягкий.

Он протянул мне букет.

— Прости меня. Не могу я без тебя, — сказал он. — Дома пусто, аж душу разрывает от тоски. Прихожу — никого. Ложусь — ты не рядом. Есть готовить некому, рубахи стирать некому, поговорить не с кем.

Он вздохнул, провел рукой по волосам.

Я молчала.

Цветы пахли луговой травой и утренней росой. Я не спешила принимать их.

— Два дня ни капли во рту не было. И не будет. Хочешь — поклянусь. Чем хочешь…

— Дурен...

— Погоди, дай скажу, — перебил он, — Я понимаю, что натворил. Понимаю, что дурак. Что руки распускал. Не должно так быть. Я... я не знаю, что на меня находило. Водка проклятая. Ты же помнишь, каким я был, когда сватался? Помнишь?

Я помнила.

— Вот таким я и буду, — сказал он, — Обещаю.

Я молчала, а он смотрел на меня и ждал.

— Марис, — сказал он осторожно, будто пробовал имя на вкус, — Ну хочешь и дальше работай с этой старухой. Я не против. Правда.

Я подняла голову.

— Работай, — повторил он. — Ходи к Гленде, помогай людям, собирай свои травы. Я не буду запрещать. Только вечерами дома будь. Чтобы я знал, что ты есть. Чтобы не сходить с ума от мыслей, где ты и с кем.

Я смотрела на него и не верила.

— Я все понял. Понял, что без тебя не могу. Что готов на все, лишь бы ты вернулась. Хочешь — на колени встану? — он усмехнулся, но в глазах была такая тоска, что у меня защемило сердце. — Хочешь, при всех извинюсь? Скажу, что дурак, что скотина?

— Не надо при всех, — тихо сказала я.

— А как надо? Ты скажи. Я все сделаю.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разгорается пожар. Самый страшный — из противоречий. Потому что с таким мужчиной даже как-то сложнее разговаривать.

Когда он злой, когда он пьяный, когда он орет и размахивает кулаками — все просто. Его можно ненавидеть. Можно бояться. Можно хотеть убежать и забыть, как страшный сон.

А когда он такой, то просыпается та дура, которая год назад поверила ему в первый раз. Которая хочет верить снова. Которая шепчет: «А вдруг? Вдруг правда? Вдруг он понял?»

И эту дуру приходится убивать снова. Каждым словом. Каждым воспоминанием о том, как он бил.

— Нет, Дурен. Давай разведемся.

Он замер. Цветы в его руках дрогнули, я заметила, как сжались пальцы на стеблях.

— Ты найдешь себе другую жену, — продолжала я, — Здоровую. Красивую. Которая родит тебе сына. Которая будет встречать тебя с ужином и не пропадать по чужим домам.

— Мари...

— Я тебя не держу. И ты меня не держи.

Он смотрел на меня долго. Очень долго.

— А ты, значит, другого мужа найдешь?

Голос изменился. Стал ниже. Тот самый голос, который я знала слишком хорошо. Голос, с которого начинался каждый скандал.

— Другого нашла? — он шагнул ко мне. — Пока у старухи пряталась, присмотрела кого? А, Мариска? Кузнеца? Или, может, сынка его?

Ну вот, а говорит изменился.

Все также реагирует. Все также придумывает то, чего отродясь не было. Все также ищет виноватых, только не в себе.

Я отступила на шаг.

— Никого я не искала, Дурен.

— Врешь.

— Не вру.

— А чего тогда от меня бежишь? — он повысил голос, — Чего развод просишь, если никого нет?

Я никогда не засматривалась на других мужчин, и даже лишний раз с ними не разговаривала. Я боялась, что ему кто-то расскажет. Что донесут, нашепчут, приукрасят. А он поверит. Он всегда верил самым худшим слухам, самым грязным сплетням. И каждую такую сплетню потом выбивал из меня кулаками.

— Я не вернусь, Дурен, — сказала твердо.

Глаза его потемнели.

— А ну, иди сюда.

Гленда сегодня ушла к заболевшему ребенку, хотя она не хотела оставлять меня одну. Но все же пришлось. Не сидеть же меня охранять весь день. Она и так много для меня сделала. Да и опасно это для нее.

Гленда долго колебалась, но я заверила, что сама справлюсь.

Я отступила еще на шаг. Рука сама потянулась к печи, туда, где стояла кочерга. Та самая, которой я грозила ему в прошлый раз. Тяжелая, железная, с острым концом.

— Не подходи, — сказала я.

Он усмехнулся.

— Опять за старое?

— Не подходи, Дурен.

Он шагнул ко мне. Я рванулась к печи, схватила кочергу, развернулась, замахнулась, но он был быстрее. Перехватил мою руку, отбирая кочергу и отбрасывая на пол.

— Удумала она! — прорычал он мне в лицо, — Ты жена моя и идешь домой. Погостила — пора и честь знать.

— Отпусти!

Он не отпустил. Наоборот — дернул меня к себе, перехватил поудобнее и закинул на плечо. Как мешок с мукой.

— Отпусти меня! — закричала я.

Я замолотила его по спине кулаками. Била сильно, отчаянно, вкладывая всю злость, весь страх, всю боль, которые копились год. Но что мои кулаки против его спины?

— Помогите! — закричала я. — Люди! Помогите!

— Ори-ори, — сказал Дурен. — Никто не придет. Все знают: муж жену забирает. Дело святое.

Он толкнул дверь плечом. Мы вышли на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо, но я не чувствовала его. Я чувствовала только его руку на своей спине, прижимающую меня к его плечу.

— Отпусти!

Он засмеялся.

— Бей-бей, — сказал он. — Дома посчитаемся. Развод она захотела. Кто тебе его даст?!

Улица. Люди. Я видела их краем глаза — соседка с ведром замерла, глядя на нас. Мужик у своих ворот остановился, козу придерживая. Дети играли в снегу и замерли, раскрыв рты.

— Помогите! — крикнула я. — Пожалуйста!

Никто не двинулся.

Соседка опустила глаза и пошла дальше. Мужик отвернулся, дернул козу за веревку. Детей кто-то окликнул из дома — они убежали, даже не оглянувшись.

— Видишь? — сказал Дурен, — Все всё понимают.

Я перестала бить.

Не потому, что сдалась. Потому что поняла: бесполезно. Здесь, в этой деревне, он прав. Муж имеет право. Никто не встанет между мужем и женой.

Дурен прошел со мной по улице, свернул к нашему дому.

Он внес меня внутрь, бросил на кровать.

Я ударилась спиной, охнула, попыталась вскочить. Он навалился сверху, прижал к перине своим весом.

— Куда?

— Пусти!

— Не пущу.

— Ты обещал, — выдохнула я. — Цветы принес. Измениться обещал.

— А я изменюсь, — он усмехнулся, — Только ты мне для этого нужна. Дома. Под боком. Чтобы знал, что ты есть.

— Убить меня хочешь?

— Зачем убивать? — он наклонился ближе, задышал в лицо. — Ты мне нужна, Мари. Живая. Теплая. Моя.

— Я не твоя.

— Моя, — сказал он. — По закону моя. По божьему закону. И по-человечески тоже. Но вот, если узнаю, что ты себе кого-то нашла… То убью сначала его, а потом и тебя.