Полная версия
Она подошла к своему балконному окну и прижалась лбом к холодному стеклу. На улице повалил снег — крупный, неторопливый, завораживающий в своей простоте. Он застилал грязь асфальта, смягчал углы мира, делал всё чистым и цельным. Хотелось, чтобы и внутри наступила такая же тихая метель, которая укрыла бы и усыпила все тревожные мысли.
Но мысли не утихали. Они кристаллизовались вокруг одного момента: вопроса, который она задала. «Где найти настоящее тепло?» И теперь её мучило: был ли увиденный ею образ ответом? Или приглашением? А может, предупреждением? Что, если то «тепло», которое она ищет, находится по ту сторону стекла, в том самом месте с каменными арками и движущейся тенью? Мысль была одновременно пугающей и пьяняще соблазнительной.
Часы показывали четыре. Тёмное небо на востоке начало чуть светлеть, из чёрного превращаясь в густо-синее. Физическая усталость, наконец, стала перевешивать душевное смятение. Тело, измученное ходьбой и напряжением, просило покоя. Глаза слипались.
Алекс доплелась до спальни, не включая свет. Она скинула одежду и упала на кровать, укрывшись одеялом с головой, как в детстве, когда боялась монстров под кроватью. Теперь монстр был иным. Он жил не в темноте комнаты, а в матовой глубине старого зеркала. И в её собственной голове.
Перед самым сном, в той граничной полосе, где мысли уже теряют чёткость, её сознание выдало последний, самый странный образ. Не силуэт. А руку. Тонкую, длиннопалую, мужскую руку, протянутую сквозь дымчатое стекло. Не в агрессии, не в угрозе. Словно в немом вопросе, в попытке дотянуться. Или поймать.
Алекс резко открыла глаза в темноте. Сердце бешено колотилось. Но сил на новый виток паники уже не было. Сознание отступало, погружаясь в пучину усталости. Последним осознанным ощущением было не страх, а что-то иное — щемящее, острое любопытство, смешанное с нелепой, детской обидой на весь мир. «Почему именно я? — подумала она, уже почти во сне. — У меня и так достаточно своих дыр в полу и треснувших экранов. Зачем мне ещё и дыры в реальности?»
----------------------------------------
Информация для лиц старше 18+
Книга участвует в литмобе “Ночь перед Рождеством”
Глава 6
Сон не пришёл — он ворвался. Одна секунда, и Александру медленно затягивало в липкую, тёплую пучину усталости, где обрывки мыслей о дедлайне и треснувшем телефоне смешивались в невнятную муть. Следующая — её вырвало из этого небытия с силой катапульты. Не было плавного перехода, мерцания картинки. Был резкий, болезненный разрыв, как будто плёнка реальности лопнула под натяжением.
Она не открывала глаза — они уже были открыты, но видели не потолок своей спальни. Они видели водоворот, калейдоскоп из сплетённого света и тени, который кружил её, как щепку в сливе гигантской ванны. Не было верха, низа, не было тела — только чистое, паническое восприятие падения сквозь радужный туман. В ушах стоял оглушительный гул, похожий на рёв океана, пропущенный сквозь горный хрусталь. Это был не звук, а вибрация, сотрясавшая самую её суть.
«Я умираю, — пронеслось в её сознании, лишённом даже возможности сформировать страх. –– Сердце не выдержало. Или мозг. Или всё вместе. Это конец.»
Но падение внезапно замедлилось. Водоворот света успокоился, растянулся в длинный, мерцающий туннель. И она почувствовала землю. Не удар, а мягкое, упругое приземление, будто её опустили на гигантскую перину. Ощущение вернулось с ошеломляющей силой. Первым пришло обоняние.
Воздух ударил в ноздри — не воздух мегаполиса с примесью бензина и выхлопов, а взрывная смесь ароматов, каждый из которых был отдельной симфонией. Сладкая, почти приторная вязь цветущей лианы, перебиваемая терпкой свежестью хвои невиданного масштаба. Глубокий, влажный запах старого мха и плодородной, живой земли. И что-то ещё — тонкая, едва уловимая металлическая нотка, будто в воздухе висела взвесь измельчённого серебра.
Алекс лежала на спине, не в силах пошевелиться, впитывая мир через поры. Она моргнула, и её зрение наконец сфокусировалось.
Над ней было не небо. Это был купол. Бесшовный, живой купол из миллионов листьев, но таких, каких она никогда не видела. Они переливались всеми оттенками изумрудного, сапфирового и золотого, будто в каждый была вплавлена частица драгоценного камня. Свет исходил от них самих — мягкий, рассеянный, без теней, но с глубинным сиянием, как от старинных витражей. Этот свет пульсировал в такт негромкому, размеренному гулу леса — тому самому гудению, которое она приняла сначала за шум в ушах.
«Это не сон, — подумала она с ледяной, кристальной ясностью. –– Сны не пахнут. И в снах не чувствуешь каждую травинку под спиной.»
Она медленно, с тихим скрипом в суставах, которые вдруг стали необычайно тяжёлыми, повернула голову. Мох, на котором она лежала, был густым, бархатистым и тёплым, как шерсть спящего зверя. Его цвет был не зелёным, а глубоким фиолетовым, усеянным крошечными бирюзовыми огоньками, похожими на светлячков, вмерзших в ткань земли. Рядом, в сантиметре от её щеки, рос цветок. Его чашечка напоминала миниатюрный хрустальный колокольчик, внутри которого перекатывалась капля чистейшего света. От лёгкого её дыхания цветок мелодично звякнул.
Алекс села. Её тело подчинилось, но движения были странными, замедленными, будто она плыла в густом мёде. Она осмотрела себя. На ней была её старая, серая футболка с полустёртым принтом и пижамные штаны в мелких розовых совах — одежда для сна, а не для путешествий в волшебные леса. На ногах не было ничего. Стопы утопали в тёплом мху, и это ощущение было невероятно приятным и одновременно пугающим в своей противоестественной идиллии.
Она подняла руки перед лицом. Те же руки. Никаких изменений. Но когда она сжала кулак, в воздухе остался едва заметный серебристый след, медленно тающий, как дым от дыхания на морозе.
— Что... Что происходит? — её собственный голос прозвучал чуждо, приглушённо, словно его поглотила плотная атмосфера леса.
И тогда, как в ответ на её шёпот, лес на мгновение затих. Гул стих. Замолчали невидимые цикады. Замерли, не шелохнувшись, переливающиеся листья. В этой внезапной, звенящей тишине она услышала другое. Лёгкий, почти неслышный шорох — не листвы, а ткани. Шаг. Один. Второй. Твердый, уверенный, но осторожный.
Она замерла, сердце колотясь где-то в горле. Медленно, с преодолением какого-то внутреннего барьера, она подняла взгляд.
Он стоял в двадцати шагах от неё, на маленькой поляне, где фиолетовый мох сменялся ковром из серебристых, похожих на папоротник, растений. Он не появился — он просто был, как будто стоял там всегда, часть пейзажа, ожившая статуя.
Глава 7
Алекс забыла дышать.
Её мозг, отчаянно цеплявшийся за логику, попытался заарканить увиденное знакомыми сравнениями: «как из фильма», «как на картине». И потерпел сокрушительное поражение. Никакой фильм, никакая картина не могли передать присутствие, которое излучала эта фигура. Это была не игра света и тени, не мастерство художника. Это была плоть, кровь и нечто большее — сила, которая сгибала пространство вокруг себя, заставляя сияющий лес казаться лишь фоном, декорацией для его одинокой, величественной фигуры.
Эриан де Лартерс Арвинд.
Имя пришло не из памяти, а из самого воздуха, из той самой вибрации, что наполняла это место. Оно отозвалось в её костях, как камертон.
Он был высок. Очень высок и строен, с осанкой, в которой читались века дисциплины и врождённое превосходство. Одежда его была простой по крою, но неземной по материи. Плащ из ткани, похожей на спрессованный пепельный дым, мягко ниспадал с одного плеча, закреплённый сложной брошью — две стилизованные птичьи лапы, сжимающие молочно-белую жемчужину. Под плащом — прилегающий камзол и брюки того же оттенка, напоминающего цвет грозового неба перед рассветом. Всё на нём было функционально, лишено вычурности, и от этого — лишь внушительнее.
Но лицо... Лицо было тем самым, что мелькнуло в дымчатом стекле. И оно было в тысячу раз живее, выразительнее, реальнее.
Пепельные, почти белые волосы были откинуты назад, открывая высокий, чистый лоб и резкие линии бровей. Кожа — бледная, но не болезненная, а будто высеченная из мрамора, слегка тронутого жизнью. Нос с небольшой горбинкой, тонкие, сжатые в строгую линию губы. И глаза.
О, его глаза.
Светло-серые, цвета зимнего утра над замёрзшим озером. В них не было ни капли тепла в человеческом понимании. В них была ледяная ясность, пронзительный, анализирующий ум, привыкший видеть суть вещей, а не их оболочку. И сейчас в эту ясность ворвалось цунами эмоций, с которым он явно не мог справиться.
Алекс видела в них изумление, граничащее с шоком. Видела вспышку чего-то похожего на торжество, быстро подавленную. Видела тревогу, острую, как лезвие бритвы. И глубочайшую, всепоглощающую концентрацию. Он смотрел на неё так, будто она была редчайшим артефактом, ожившей легендой, разорвавшей ткань его размеренной реальности. И ещё — будто читал в её душе открытую книгу, листая страницы её страха, непонимания и зарождающегося ошеломлённого признания.
Он сделал шаг вперёд. Его движение было бесшумным, плавным, полным кошачьей грации. Плащ не шелестел, а лишь чуть изменил поток воздуха вокруг. Он сократил расстояние вдвое. Теперь она могла разглядеть мельчайшие детали: тонкую сеть морщинок у внешних уголков его глаз — следы не возраста, а постоянного напряжения; едва заметную бледную линию шрама, пересекающую левую бровь; идеально очерченную линию скулы, на которой играл отблеск сияющей листвы.
Их взгляды сплелись в тугой, невидимый узел. Алекс не могла оторваться. Весь её мир сжался до этих ледяных глаз, полных огня. Она хотела крикнуть, спросить, убежать, но её тело было парализовано этим зрелищем. Это был не гипноз. Это было признание. Узнавание на уровне души, предшествующее всякой памяти.
Мужчина снова двинулся, уже увереннее. Он поднял руку — длинную, узкую, с тонкими, выразительными пальцами аристократа и воина. Не для угрозы. Не для приветствия. Это был жест глубокой, безмолвной мольбы. Рука была протянута ладонью вверх, пальцы слегка согнуты, будто готовые принять что-то хрупкое. Или отпустить что-то драгоценное.
«Возьми. Доверься. Пойдём со мной.»
Мысль пронеслась в её сознании, не её собственная, а пришедшая извне, мягко, как дуновение. Голоса не было. Только намерение, кристально чистое, отлитое в форму этого жеста.
Её собственная рука дрогнула. Инстинктивно, против воли разума, она начала поднимать её. Расстояние между их ладонями составляло теперь не больше десяти шагов. Казалось, стоит только сделать движение — и контакт состоится. Тайна раскроется. Всё обретёт смысл.
Но вместе с порывом пришла и волна животного страха. Страха перед неизвестным, перед этой подавляющей реальностью, перед самим масштабом его личности. Её пальцы сжались в кулак, замернув на полпути.
На его лице что-то дрогнуло. Не разочарование — нет. Скорее, понимание. Понимание её ужаса. И в его глазах на миг мелькнула тень боли. Быстрой, как укол, и такой глубокой, что Алекс почувствовала её физически, как щемящий спазм у себя в груди.
Он открыл рот. Его губы сложились, явно пытаясь сформировать слово. Звука не последовало. Ни единого. Он попробовал снова. Шевеление губ, напряжение в горле — и тишина. Будто невидимые путы сдавили его голосовые связки, вырвали звук из горла ещё до рождения. Это было жутко — видеть такую мощную фигуру, так ясно выражающую волю в каждом движении, и при этом безмолвную, как немая статуя.
Отчаяние, ярость и бессилие промелькнули в его взгляде. Он с силой сжал свою протянутую руку в кулак, костяшки пальцев побелели, а затем снова раскрыл её в ещё более настойчивом жесте. Его брови сдвинулись, глаза сверкнули стальным огнём, в котором теперь читался приказ, повеление того, кто привык, чтобы ему подчинялись.
«Нет времени! Нужно идти! Сейчас же!»
И в этот самый миг лес вздрогнул.
Глава 8
Дрожь началась не с воздуха, а с земли. Мох под её босыми ногами заволновался, как вода от брошенного камня. Тёплая, живая пульсация фиолетового ковра сменилась тревожной, неровной вибрацией. Светящиеся листья на деревьях синхронно мигнули, словно в гигантском помешательстве. Мелодичный звон хрустальных цветков сменился пронзительным, диссонирующим визгом, который впивался прямо в мозг.
Лицо Эриана исказилось. Не страх, а холодная, стремительная оценка угрозы. Его взгляд рванулся от неё куда-то вглубь леса, за её спину. Он не просто увидел опасность — он вычислил её траекторию, масштаб и время до столкновения. И то, что он вычислил, заставило его ледяное спокойствие дать трещину.
Мужчина сделал резкий, отрывистый жест рукой — уже не мольба, а команда: «В сторону!» — и бросился вперёд.
Алекс, парализованная новым витком ужаса, наконец смогла повернуть голову. То, что она увидела за спиной, вырвало у неё тихий, хриплый выдох.
Красивый, сияющий лес позади неё «разрушался». Не так, как рушатся деревья от бури. Они стирались. Края мира теряли чёткость, расплываясь в серую, беззвучную муть. Эта муть не просто была пустотой. Она была антижизнью. Там, где она касалась светящегося мха, тот тускнел, сморщивался и превращался в пыль. Хрустальные цветы рассыпались с сухим, жутким треском, похожим на ломающиеся кости. Звуки леса глохли, поглощаемые наступающей немотой. Это была не тьма, а выцветшая, лишённая всех красок и вибраций реальность, пожиравшая волшебство с ненасытной жадностью. И она ползла к ней с пугающей скоростью, оставляя за собой мёртвую, гладкую, как стекло, пустыню.
Инстинкт самосохранения, дремавший под гипнозом чуда, проснулся с рёвом. Алекс вскочила на ноги, готовая бежать, но ноги подкосились — от страха, от непривычной тяжести этого мира. Она упала на колени.
Серая пустота была уже в трёх шагах. Она почувствовала её дыхание — ледяное, сухое, высасывающее из лёгких воздух, из кожи — влагу, из души — саму способность чувствовать. Холод схватил её за щиколотки, ловким, цепким прикосновением, и пополз выше. Онемение, страшнее любой боли.
И тут он оказался рядом.
Эриан преодолел оставшееся расстояние не бегом — это было стремительное, почти призрачное скольжение. Он встал между ней и наступающей пустотой, спиной к опасности, лицом к ней. Его плащ взметнулся, заслонив от неё ужасное зрелище. Всё её поле зрения заняло теперь его лицо — бледное, с резко очерченными от напряжения скулами, с губами, сжатыми в тонкую белую нить.
В его глазах не было страха за себя. Только ярость. Ярость на эту угрозу. И отчаянная решимость.
Он опустился перед ней на одно колено, уровняв их взгляды. Его руки схватили её за плечи. Прикосновение было твёрдым, властным, но не грубым. Сквозь тонкую ткань футболки она почувствовала нечеловеческую силу в его пальцах и холод. Не холод смерти, а холод глубокого, древнего камня, заряженного энергией.
Он тряхнул её, заставив встретиться взглядом. Его глаза впились в неё, и в них горел немой приказ: «Смотри на меня. Только на меня. Верь мне.»
Серая пустота накрыла его сзади, словно волна. Она увидела, как край его плаща коснулся её — и мгновенно посерел, потерял фактуру, стал плоским, как нарисованный. Пустота пожирала его, подбираясь к плечам.
Эриан не оглянулся. Он знал. И в этот миг отчаяние в его глазах сменилось чем-то иным. Решимостью, граничащей с безумием. С жертвой.
Он рванул её к себе, стиснув плечи так, что Алекс ахнула. И затем, с невероятной силой, резко развернул её, прижав спиной к своей груди, одним движением встав на ноги и повернувшись спиной к отступающему (или наступающему?) лесу. Теперь он был щитом между ней и пустотой, поглощавшей его самого.
Одну руку он оставил на её плече, сжимая так, что было больно. Другую — вытянул в сторону ещё живого, сияющего леса, куда он, очевидно, пытался её направить. Его пальцы снова сложились в жёсткий, повелительный знак: «Беги туда!»
Алекс застыла в этом железном объятии. Она чувствовала холод пустоты, пожирающей его плащ, чувствовала напряжение каждой мышцы его тела, слышала его прерывистое, яростное дыхание у самого уха. И сквозь шквал паники в её сознании пробилась одна ясная, невероятная мысль: «Он защищает меня. Ценой себя.»
Она не могла бежать. Не могла оставить его.
Девушка попыталась повернуться, вырваться, чтобы увидеть, что с ним. В этот момент его рука на её плече ослабла на долю секунды, скользнула ниже, к её запястью. Его пальцы обвили его — не для удержания, а для чего-то иного. Контакт кожи с кожей.
И мир взорвался.
Глава 9
Прикосновение было подобно удару молнии, но молнии изо льда и света. Не боль, а шок, сносящий все мысли, все чувства, саму личность. Алекс вскрикнула, но звук потерялся в водовороте образов, хлынувших в неё из точки соприкосновения.
Это не были картинки. Это были воспоминания. Чужие. Глубокие, сложные, прожитые.
Зеркальный зал. Бесконечная анфилада отполированных до зеркального блеска чёрных базальтовых плит. В них отражаются не лица, а тени, движения, отголоски других мест. Юноша с пепельными волосами, слишком серьёзный для своих лет, учится различать эти отголоски, слышать их тихий гул. Одиночество. Давление. Долг… Слово, высеченное в сознании.
Взросление. Короткие, редкие встречи с королём Дэймондом IV — мужчиной с усталыми глазами и тихим голосом, который смотрит на него не как на подданного, а как на единственную, хрупкую нить, связывающую королевство с непостижимым. Слова: «Зеркала — это не просто порталы, Эриан. Это барометры реальности. Их спокойствие — наш покой. Их дрожь — наша гибель. Ты — наш страж у самой тонкой грани».
Рутина. Дни, сливающиеся в годы. Наблюдение. Отслеживание вибраций в зеркальной сети. Скука, пронизанная постоянной, выматывающей бдительностью. Чувство, что жизнь проходит где-то там, за пределами этих холодных, бездушных коридоров.
И затем — разрыв. Трещина в одном из старейших, самых стабильных зеркал. Небольшая, почти незаметная. И за ней — мир. Странный, шумный, яркий, лишённый магии, но переполненный жизнью. Городские улицы. Люди в нелепой одежде. Смех. Суета. И — она.
Сначала просто силуэт. Девушка перед другим зеркалом, в странной комнате. Она что-то доказывала своему отражению, размахивая ботинком? Потом она рассмеялась, и этот звук, чистый и искренний, пробился сквозь барьер, как луч солнца в подземелье. Он застыл, заворожённый.
Наблюдения стали тайной привычкой. Он ловил моменты её жизни: её борьбу с молнией на сапоге, её гримасы перед экраном компьютера, её задумчивость над чашкой чая, её смех в кругу подруг. Он видел её маленькие катастрофы и её упрямое, почти героическое умение подниматься после них. Она была хаотичной, нелепой, абсолютно несовершенной. И невероятно живой. Она стала для него окном в мир, где долг не был всем, где можно было ронять кружки и злиться на погоду, и где тепло рождалось не от магических кристаллов, а от простого человеческого смеха.
И с этим пришло другое чувство. Не просто интерес. Глубокое, нарастающее предчувствие. В дрожании зеркал, в искажении отражений он начал читать древние пророчества о «Зеркальной Скиталице» — не как о легенде, а как о надвигающейся реальности. О необходимости. Об угрозе. И о том, что она, эта девушка из другого мира, в центре всего этого.
И наконец — ночь. Зеркало в его покоях забурлило, замерцало тревожным алым светом. Древние защитные чары на порталах загудели сигналом бедствия. Кто-то или что-то пыталось прорваться с той стороны. Не просто выглянуть, а проломиться. И он понял — это связано с ней. С её гаданием, с её вопросом, брошенным в матовую гладь. Он активировал древний, рискованный ритуал — попытку проецирования сознания, чтобы дотянуться, предупредить, вытащить её в относительную безопасность своего мира, прежде чем её найдёт и поглотит то, что шло по её следам.
И вот он здесь. В этом переходном, хрупком пространстве Леса Отражений. Перед ней. И сила, которая рвётся за ней, уже здесь. Она пожирает реальность. И времени нет.
Весь этот поток прожитой жизни, долга, одиночества и зародившегося чувства пронзил Александру за одно мгновение касания. Она не просто узнала его историю — она почувствовала её. Его холодное одиночество стало её одиночеством. Его долг — её тяжестью. Его изумление перед ней — её собственным смущением. И его решимость спасти её — огненной волной, смывающей последние остатки её страха.
В этот миг их взгляды снова встретились. И в его глазах, помимо ярости и решимости, она увидела то, что он никогда не смог бы передать словами. Увидела признание. Уязвимость. И немой, отчаянный вопрос: «Пожалуйста, доверься мне.»
Пустота достигла его плеч, перекинулась на шею. Его черты начали терять чёткость, сереть.
И тогда из самой глубины этого потока воспоминаний, из точки, где слились их страхи и надежды, прорвался голос. Не звук ушами. Чистая мысль, отлитая в слово, которое громом прогремело в её сознании, наполненное всей силой его воли и всей нежностью, на которую он был способен:
«Александра! Найди меня! В зеркале, которое дышит! Пока не поздно!»
И всё…
Глава 10
Прикосновение оборвалось. Словно кто-то выдернул вилку из розетки вселенной.
Александра Воронова вырвалась из сна не плавно, а с таким чувством, будто её вышвырнуло из падающего самолёта. Она взлетела с кровати, не садясь, а именно взлетела, как на пружине, и врезалась спиной в изголовье с глухим стуком. Воздух вырвался из её лёгких свистящим, беззвучным воплем.
Она сидела, выпрямившись, глаза застыли, широко распахнутые, уставившись в полумрак комнаты, но не видя его. Она «видела» ещё. Видела сияющий лес, растворяющийся в серой мути. Видела его лицо, теряющее цвет и жизнь. Чувствовала на своей коже леденящий холод той пустоты и жгучий след его пальцев на запястье.
Дрожь. Сначала мелкая, как озноб, потом всё сильнее, пока не начало трясти всё тело, выбивая зубами дробную, беспорядочную чечётку. Она обхватила себя руками, впиваясь пальцами в плечи, пытаясь сдержать эту тряску, но это было невозможно. Это была дрожь на клеточном уровне, вызванная перегрузкой, столкновением с абсолютно иной, слишком реальной реальностью.
Пот. Он выступил по всему телу мгновенно, ледяной и липкий, пропитав тонкую футболку, сделав пижамные штаны холодными и неприятными. Особенно холодным было то самое запястье. Она посмотрела на него. Кожа была чистой, без следов. Но она горела. Не жаром, а странным, пронизывающим холодом, который шёл изнутри, как будто в вену ввели кусочек льда.
Алекс сидела так, может быть, минуту, может, десять. Время потеряло смысл. Мир за окном постепенно светлел, переходя от густой синевы к грязно-серому предрассветному оттенку. Знакомые очертания комнаты — комод, стул, экран ноутбука медленно проступали из мрака, как призраки. Они казались плоскими, ненастоящими, дешёвой декорацией после той объёмной, дышащей реальности леса.
«Сон», — попыталась сказать она себе. Но это слово было пустой оболочкой, лопнувшим шариком. Ни один сон в её жизни не оставлял после себя физических ощущений — ледяного пота, дрожи в мышцах, чёткого, ясного воспоминания о каждом запахе, каждом звуке, каждой эмоции. И уж точно сны не передавали целые жизни чужих людей прямо в мозг.
Она медленно, с невероятным усилием, разжала руки и посмотрела на свои ладони. Обычные руки. Никакого серебристого следа. Но в памяти отпечаталось, как они выглядели в том свете — бледные, почти прозрачные.
С трудом оторвавшись от изголовья, она сползла с кровати. Ноги были ватными, едва держали. Алекс пошатнулась и ухватилась за тумбочку, чтобы не упасть. Под рукой оказался телефон. Треснутый экран загорелся, показывая время: 5:47 утра. И дату. Всего одна ночь прошла. Всего одна.
Она побрела на кухню, волоча ноги, как после тяжёлой болезни. Включила свет. Резкий, люминесцентный свет кухонной лампы ударил по глазам, заставив её зажмуриться. Она на ощупь нашла раковину, открыла кран и сунула лицо под струю ледяной воды. Шок от холода был почти благодатным. Он ненадолго отсек навязчивые образы, вернув её к простым, физическим ощущениям: холод, мокрота, запах хлора из водопровода.
Девушка выпрямилась, вытерла лицо полотенцем и посмотрела на своё отражение в тёмном окне над раковиной. Бледное, осунувшееся лицо с огромными тёмными кругами под глазами. Волосы, всклокоченные и влажные на висках. Взгляд потерянный, испуганный, но где-то в самой глубине — зажжённая искра. Искра знания. Принятия.
Она не сошла с ума. С ней произошло что-то. Что-то настоящее. И это что-то было связано с зеркалом. Со старым зеркалом у Светы. И с ним. С Эрианом.
Его имя отозвалось в ней с новой силой. Не просто имя. Титул. «Эриан де Лартерс Арвинд. Хранитель зеркальных порталов королевства Дейсервид. Тайный советник короля Дэймонда IV.» Звания, которые звучали как из эпической поэмы, но для неё теперь были наполнены смыслом, почерпнутым из его собственных воспоминаний. Она знала вес этого долга. Запомнила холод его покоев. Запомнила скуку его веков.
