Прощённое Воскресенье. Свидетельство о силе Духа человека в самых нечеловеческих условиях

— Я почти не помню, как выглядела дедушкина квартира, — тихо сказал Леван, — хотя переехали мы, когда мне было двенадцать. Но я помню запах. Его мебель пахла как-то по-особенному, сладко. Помню, как красиво ложился свет на паркет. Дед воевал с коврами из-за пыли, и бабушка только к зиме кое-как уговаривала его сдаться.

Он повернулся к ней. Полина посмотрела в его глаза и увидела в них отблеск теплого горного солнца. Пространство между ними исчезло. Его детство стало частью ее сегодняшнего дня.

Леван грустно усмехнулся своим мыслям.

— Ты даже представить себе не можешь, какие у них были теплые, ворсистые ковры. Очень, очень дорогие. Бабушка всегда говорила: будет жалко, если всё, на что потрачены деньги, станет просто обедом для моли. Я помню, как по ним каждый день скользили солнечные пятна — от одного угла комнаты к другому. Затем они взбирались на стеклянные дверцы буфета и играли в хрустале бокалов и вазочек. А потом всё сгорело. Зимой, в самом безумном огне войны. Теперь там, в чужих для меня стенах, живут совсем другие люди.

Полина заметила, с каким смешанным чувством гордости и отчаяния Леван произнес «Руставели», будто это было имя дорогого, но навсегда потерянного человека. Так говорят не про историю из газет или телевизора — так говорят про саму жизнь.

«Зима в огне»

— «Зима в огне» … — Полина, сидя с Леваном в кафе на Васильевском острове, любовалась солнечными бликами на стылой глади Финского залива. — У вас, грузин, всё получается поэтично. Даже война.

Леван промолчал. На его родном языке «Цезхловани замтари»6 звучало совсем не поэтично. От таких слов веяло запахом гари и дыма. Это звучало горько — «Тбилисис оми».7

— Тбилисская война, — перевёл он Полине. — Тогда погибло несколько моих братьев. Мой дед называл такие конфликты «дзмоуклави оми», — тихо произнёс Леван, глядя куда-то мимо неё. — Это значит «братоубийственная война». Самая страшная, из которой никто не выходит победителем.

Полине захотелось как-то подбодрить друга, однако нужных слов не находилось. Произнести банальное «мне очень жаль» — язык у девушки не повернулся.

Когда юноша вернулся из своих воспоминаний, он заговорил уже обычным тоном:

— А дедушка к нам так и не перебрался. Он приехал в гости, посмотрел на город своей юности и заявил, что это больше не Ленинград. И что он не хочет сюда переселяться.

Леван на мгновение замолчал, глядя на серую воду залива.

— И ещё деньги. Всё, что они с бабушкой собирали на старость, — кончилось. Сгорело, как говорит дедушка.

— Зимой в огне? — предположила Полина.

— Да. Вклады в банках обнулились.

— У нас тоже обнулились. Мои дедушки этого беспредела не пережили.

— У вас в Старой Русе на счастье не было войны. И выжили твои братья. Мой дедушка и не вспомнил бы про вклады — пусть бы только его внуки остались живы. Нам грузинам не повезло так, как повезло вам — русским.

Полина, всё ещё далёкая от бед Грузии, так и не уловила, что и с чем он сравнивает. Много позже Леван поделится с ней болезненной историей о судьбе своих братьев, не вернувшихся с той войны живыми. А пока они говорили о другом — о счастливой Грузии. О том, как на рубеже девяностых, когда всё вокруг полетело вверх дном, отец повёз его, тринадцатилетнего мальчишку, за благословением в древний монастырь Самтавро. В те годы люди, растерянные и оглушённые крушением прежней жизни, отчаянно хотели верить. Искали то, что у них когда-то отняли или от чего они отказались сами. В монастыре как раз ещё был жив старец Гавриил, творивший чудеса, и к нему тянулись за спасением.

— Насколько я помню, старец жил в келье возле храма… Знаешь, в памяти то время слилось в одну картину — солнце, свет и золото, — негромко рассказывал Леван. — В ясный день стены собора сияют так, будто покрыты сусальным золотом. Говорят, в камне есть микроскопические частицы, создающие такой эффект. Но самое удивительное я заприметил внутри: от древних фресок исходит мягкое, почти живое свечение. Дядя Тимури настаивал про эту Дорогу к Храму, про особый свет, и что теперь всё точно будет иначе.

Леван погрузился в свои мысли, и Поле не хотелось нарушать его молчание банальностями. Что-то дорогое, бесконечно далёкое от суматохи этого скромного кафе грело ему душу, и её неодолимо тянуло к этому теплу.

— Может быть, это благородное сияние и есть само благословение? — в конце концов предположил юноша. — Оно пропитывает тебя насквозь, и ты выходишь наружу совсем другим человеком.

Полина уже давно поняла, что они забыли про свои крошечные стаканчики. Остывший кофе стал невкусным, но до него им не было никакого дела. Воспоминания о золоте храмов — далёких и, возможно, бережно дорисованных ими сегодняшними для собственной защиты — окутали их невидимым коконом, отрезая от остального мира.

Полина подняла глаза, ловя его взгляд, и тихо произнесла:

— Знаешь, Леван… У нас в Руссе тоже есть такое место. Собор Воскресения Христова. Он стоит прямо над слиянием двух рек — Полисти и Перерытицы. Когда наступает вечер, собор отражается в воде так, будто в реку уронили огромный слиток розового золота.

Во взгляде девушки не было свойственной ей безбашенности. Сейчас она доверяла ему самое сокровенное, отвечая своим золотом на его сияние.

— Мама водила меня туда совсем маленькой. Там есть икона — Старорусская Божья Матерь. Говорят, она самая большая в мире из выносных. Огромная, строгая… Я стояла перед ней, задрав голову, и казалось, что её взгляд проходит сквозь меня насквозь. А пахло там не парфюмом из «Эгоиста», а старым потемневшим деревом, ладаном, воском и чем-то таким… вечным. Тогда, в детстве, мне казалось, что Христос — это такой волшебник из Изумрудного города, который пришёл исполнять наши желания. Стоит только попросить.

Полина грустно усмехнулась, коснувшись пальцем края своей модной кофточки в сеточку, и взгляд её на мгновение потемнел.

— А потом всё полетело к чертям, и стало ясно, что никакого волшебника нет. Я помню, как однажды попыталась пожаловаться своей дальней родственнице, Елене Корсаковой. Она у нас жутко набожная, воцерковлённая, каждые выходные водила маленькую внучку Соню молиться и ставить свечи. Я плакала, спрашивала её: «Почему же Бог меня не защитил? Почему всё так паршиво?» А она посмотрела на меня сухо так, холодно, и ответила строчками из той песни «Наутилуса», помнишь? «Видишь, там на горе возвышается крест? Повиси-ка на нём, а когда надоест, возвращайся назад гулять по воде со мной…» Понимаешь? Смысл был простой: ты же не страдала, с чего тебе вообще положены какие-то блага? С чего ты взяла, что имеешь право просить?

Полина чувствовала еще чуть-чуть и она не сдержится и слезы передадут её. Чтобы как-то обезопасить себя, девушка сделала пару глубоких вдохов — и те отступили.

— Наверное, поэтому я и рванула в Питер. На самом деле… я ведь искала тот же свет, только масштабнее, грандиознее. Думала, здесь-то соборов больше, здесь всё величественнее. И элементарно сбежала. Глупее не придумаешь, но наша Русса к тому времени стала такой серой, унылой — тоска смертная. А мне отчаянно хотелось шума, жизни, красок. Помню, давным-давно отец брал меня сюда на экскурсию от своей работы. Как раз только пришёл Горбачёв. Все вокруг были такие радостные, счастливые… Мне тогда, наверное, передался их задор. И спустя годы я решила этот восторг повторить. А в одну воду, как говорит бабушка, не войдёшь. В итоге я просто потерялась среди огромных колонн и сурового питерского гранита. Никто ведь больше не водил меня за руку… И вдруг — твои рассказы про Грузию. Словно всё вернулось, как тогда. Странно, да? Где Старая Русса, а где твой монастырь Самтавро… Но, по-моему, это одно и то же золото, которое способно согреть всю окружающую серость.

Леван смотрел на неё, не мигая, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Эта её внезапная, жёсткая честность притянула его с новой, непреодолимой силой. В этот миг расстояние между Руссой, Тбилиси и Питером окончательно стёрлось. Полина больше не была просто красивой, кокетливой девушкой из кафе — она стала родной, раненой тем же временем, что и он сам. Не выдержав этой пронзительной близости, Леван накрыл её ладонь своей.

— А давай больше не будем бередить душу, — девушке показалось, что из-за обилия слов они просто устанут друг от друга. — Начнем с чистого листа? Перестанем тащить тени прошлого в сегодняшний день.

Парень согласно кивнул: «готов!».

— Это правда, что по-вашему «мама» — «нана»? — припоминал что-то своё Полина.

Леван перевернул её руку — и поднес к губам, улыбка считывалась как «да».

— Смотри, — объяснила девушка, — мой дедушка Василь, мамин отец, еще когда я ходила в садик, разучил со мной к Восьмому марта для мам стишок: «по-русски „мама“, по-грузински „нана“, а по-аварски ласково — „баба“».

Счастливое лицо юноши выдавало: он почти не вникал в смысл милого щебета сидевшей рядом красавицы. Он просто наслаждался звуком её голоса, словно птичьим пением — тем самым грузинским «чито-чито»…

— Чито-гврито, чито-маргалито да… — бархатным голосом отозвался куплет из «Мимино».

— Леван, — Полина нежно потрепала Левана за ухо, — это значит, что в русском есть все эти берегини малыша: мама, бабушка и няня.

Дон-Жуан вновь расцвел улыбкой и поцеловал другую руку девушки.

— Всё будет хорошо, — перевела на «человеческий» язык смысл этого жеста Полина.

И Леван кивнул — серьезно, по-мужски.

Стучите — и вам откроют

— «Стучите — и вам отворят» — так говорят и в храмах Старой Руссы, и в горах Иберии.

В Грузии служители подарили Левану медную иконку в потёртом кожаном чехле на шнурке — такие раньше носили на шее в долгом пути.

Сейчас он развязал шнурок и вытряхнул металлическую пластинку на ладонь. Полина ожидала увидеть на изящный образок, но на руке Левана лежал массивный медный прямоугольник размером с пол-ладони — с грубыми, наплывшими краями.

— Ого… какая тяжелая, — Полина взяла её, и рука непроизвольно дрогнула. Металл был толстым, миллиметра четыре. — У нас такие вещи называют оберегами.

— Амулети, — поправил он.

Полина повела пальцем по острому рельефу. Вещь казалась вечной. Такую медь руками не согнуть — скорее треснет.

— А что тут написано? — она присмотрелась к забитым патиной буквам над фигурами. — И почему всадника два, а конь один? Так бывает?

— Надпись старая, кириллица, я сам не всё разобрал, — Леван коснулся пальцем центра пластины. — А конь один, потому что литье плотное. Мастер сэкономил место, сделал фигуры высокими — как ребра жесткости, чтобы пластина в походах не ломалась. Видишь, за спиной главного второй силуэт? Как призрак.

Полина всмотрелась. Из стертого металла действительно проступал второй контур.

— Монах в Самтавро поведал мне: это не просто чудо, — негромко пояснил Леван. — Смысл простой. Если ты конный — а брат твой пеший, посади его на своего коня, вдвоем вы доберётесь до ночлега, если в бою под твоим братом пал конь — сажай его к себе на круп. Иначе затопчут или добьют враги. Выжить можно только вдвоем на одном коне.

Полина подняла на него глаза. Кокетство исчезло. Она крепко сжала медь в ладони.

— Красивая легенда.

Медный конь

Её поразило, что в мире Левана вещи имеют такой вес — буквальный и символический. В её Питере всё было зыбким и переменчивым, а эта медь казалась железобетонной правдой.

Полина аккуратно вложила иконку в ладонь Левана и накрыла её своей:

— Теперь мы с тобой на одном коне. Ведь так?

Леван прищурился, в глазах мелькнула теплая усмешка:

— А ты сомневалась?

— Да нет, — Полина чуть приподняла ладонь, заглянув под руку: не исчезли всадники, что вполне могло случиться, сколько раз она пыталась купиться на какие исторические мифы — а они рассеивались, как дымка над озером при первых лучах солнца, — но легенды придуманы, чтобы людям было на что надеяться.

— Это не легенда, Полина, — он осторожно забрал иконку и спрятал в карман. Вес привычно оттянул куртку. — Это правило.

Девушка дождалась, пока он спрячет свой амулет, и вдруг просияла:

— У меня родилась мысль! Пошли! Пообещаешь мне это на Поцелуевом мосту. Чтобы наверняка.

Поля потянула его за собой, увлекая вглубь питерских улиц.

— Будем целоваться до мурашек! Как те двое на одной лошади.

Леван послушно встал, не отпуская её тонкие пальцы. Перехватил ладошку поудобнее, зафиксировал в своей тяжелой ладони.

— Пошли, — коротко кивнул он. — Раз надо на мосту — значит, на мосту.

Срезая углы через тихие, пахнущие осенней сыростью дворы, они выскочили к Мойке и тут же были застигнуты резким порывом ветра.

— Ой, мамочка… — только и успела прошептать Полина, когда ветер безжалостно вывернул её заколотые назад локоны прямо на лоб.

Леван тут же обнял девушку за плечи, разворачивая спиной к стихии, чтобы защитить от порывов. Несколько секунд он смотрел на неё с искренним восхищением:

— Теперь ты похожа на доисторическую барышню. С топорщащимися во все стороны завитками-ежиками.

В подтверждение Полина забавно чихнула. Леван рассмеялся, вспомнив, что шли они сюда вообще-то целоваться, и наклонился к её губам. Но отдышавшаяся девушка успела грозно погрозить ему пальчиком:

— Мы же не дошли! Всего несколько шагов осталось!

— Несколько шагов не считается, — протестовал Леван, не желая останавливаться.

— Еще как считается! — возразила Полина, уворачиваясь. — В магии считается всё. Каждый шаг!

На ладони Исаака

Леван послушно подчинился. Через полминуты они оказались на самой середине переправы — прямо на ладони огромного Исаакиевского собора, чье величие проступало сквозь рябь темной воды.

— Вот, смотри! — Полина указала вниз, на их зыбкие силуэты поверх купола. — Мы там вместе. Теперь вода запомнит наш поцелуй.

— Куда она денется, — хмыкнул Леван.

В эту секунду ему действительно казалось, что они полностью управляют реальностью. Будто они сами решают, отражаться им в питерской воде или нет, вносить себя в память Поцелуева моста или в память парочки сфинксов на Академической набережной. Конь под ними точно был один на двоих, и этот конь уверенно держал дорогу.

— Как они все несчастны… — вдруг тихо засмеялась Полина.

— Кто? — удивился Леван, оглядываясь по сторонам. Вокруг не было ни души.

— Те, кому прямо сейчас не с кем целоваться в этом волшебном месте, — Полина потянула его за лацканы куртки к себе.

Леван больше не спорил. Он притянул её вплотную, чувствуя, как между ними, прямо у неё под ладонью, жестко и надежно упирается в ребра тяжелая монастырская медь. И поцеловал девушку с таким напором, что вода Мойки навсегда запечатлела их энергию!

Глава 2. Маятник Фуко

«Мир может гореть в огне войн,

границы — стираться с карт, а люди — терять рассудок.

Но маятник продолжает свой мерный шаг, доказывая: в хаосе есть точка опоры,

а у каждой трагедии — свой неминуемый ритм».

Офицер-маг позывной Гюнтер-Геродот

Я — грузин

Сегодня, пока Леван по привычке поджидал Полину у входа в салон, рядом в проходной арке торчала шумная компашка — человек пять питерских нацболов. Ему было жарковато на обеденном солнце. Тень от железного козырька над «Эгоистом» не доставала до раскаленного асфальта и ничуть не спасала от прямых, жестких лучей. В возгласы, доносившиеся из подворотни, Леван не вслушивался: было ясно, что бритоголовые тоже кого-то ждут. Для этой шоблы он здесь был чужаком, пришельцем — точно не «земелей» на их питерской земле. Ни они, ни сам Леван еще не знали, что пересеклись они в этой точке ради одной и той же девушки.

Из-за жестяной двери салона наконец показались сотрудницы дневной смены. Вышедшая Полина моментально оказалась в объятиях Левана:

— Как прошел день?

Поцелуй девушки не дал договорить приветствие.

— Линка, не целуйся на сквозняке — губы обветрятся, — помахали ручками подружки «здравствуй—пока».

— Полина, ты, наверное, проголодалась за день? Давай, я тебе угощу в ресторане настоящей грузинской кухни?

Однако не успела Полина ответить «да» или «нет», как из—под купола полукруглой арки выдвинулся тот самый авангард местных нефоров.

— Полли, как неожиданная встреча, — чуть вперед подался крепкий, как и Леван, парень с длинным хайером на резинке, упакованный поверх черной майки Гражданская оборона в дедушкину рубашку с узлом и невзирая на теплую погоду в армейские «гады».

Непроизвольно Леван тут же попытался прикрыть Полину за спиной, вызвав на красивом лице непрошенного гостя легкую ухмылку.

— Ты нас не познакомишь с чуваком, Полли, — улыбка плохо сочеталась с твёрдостью глаз запевалы городских бойцов.

— Густав, займитесь своими делами ребята, — Полина поменяла дислокацию — встав между Леваном и Густавом.

— Залетка, ты с какого раёна такой нарисованный? Чё те здесь надо? — поддержали атаку за спиной у Густава.

К драке молодёжь явно не была расположена — что—то типа припугнуть чужого.

— Слыш, армяшка, с какого бодуна ты якоришься в русском городе? Мало было нам всяких своих гопников, так ваш брат подъехал.

— Я — грузин, — Леван понимал, что пять против одного — даже всей силы грузинских супер—тяжей ему не хватит устоять. Однако право быть человеком Леван давно научился отстаивать, если требуется кулаками, со времен, казалось бы, лояльной к нацменам школы.

— Слюшай, кент! Какая разница: армянин, грузин — абрек и точка. А Полли наша гёрл. Русская. Ты слышишь разницу? Ваших тут не стояло — не будет.

— А если будет? Ты, что ли нам указ? — Полина потихоньку отступала назад, тем самым вынуждая Левана увеличивать дистанцию. Лучше, осознавая местные нравы, стоило отойти от прохода во внутренний двор. Если бойцы Густава психанут и от угроз перейдут к делу — Левану вряд ли кто—то бросится на помощь, разнимать драку.

— Так. Мы вас обоих предупредили. Вы не похожи на дебилов, который русскую речь плохо понимают, — и группировка двинулась из Баскова переулка в сторону Литейного проспекта.

Полина, подхватив ещё красного от недавней перепалки Левана под локоть, повела его прочь.

— Тупая угроза, — как-то слишком уверенно заявила девушка. — Пошли в Таврический сад?

— Да, пойдём, — согласился ещё не пришедший в себя Леван. — Нужно поговорить.

Будь каци

Разговор с самого начала не заладился. Леван и Полина в испорченном настроении пошли в сторону Таврического сада с испорченным настроением, внутри у парня всё все кипело. Напрямую спросить: «Кто они такие и почему ты их гёрл?» — Леван так и не смог, не нашел нужных слов. Полина же, твёрдо намерившись уйти от прямого вопроса, всю дорогу несла всякую чепуху, вспоминая самые незначительные детали сегодняшнего рабочего дня. На этой натянутой ноте они в итоге и расстались.

Леван несколько часов то ли возвращался к себе, то ли бесцельно бродил по чужой территории. Все пять лет, что он тут жил — ему хотелось домой, назад в Тбилиси. Мальчишке повезло, он не увидел новогодней войны, не успел выбрать за кого он в военном противостоянии, ничего не понял в правых и виноватых. Потому Тбилиси оставлялся светлым, залитым солнцем, родным городом без каменных, продуваемых зябким ветром, колодцев с милыми деревянными балкончиками и цветами, цветами, цветами.

В их роду в те военные дни погибли его старшие троюродные братья Тамаз и Андриа. Но по меркам Грузии — дзма8 в третьем колене — это то же самое, что и родной брат.

Однажды Леван попытался поделиться этой потерей с кем-то из школьных приятелей, но наткнулся на глухую стену непонимания. Для местных третье колено казалось седьмой водой на киселе. «Ты же с ними не был запанибрата, — пожали плечами пацаны. — Подумаешь… Жалко, конечно, но это совсем не то, что потерять родного брата». Леван тогда так и не нашёл слов, чтобы объяснить, что он чувствует. Как рассказать им про пустоту? О том, что у его рода будто отрезали живые, здоровые ветви лозы, способные дать прекрасный урожай. А ведь равного грузинскому винограду нет во всём мире! Но приятели его чувств не разделили, только подшутили напоследок, назвав Левана хвалькой.

В этом мире всё было по—другому. Всё. Клокотавший в душе протест не находил выхода наружу. Леван решил поехать в гости к дяде Гураму, обитавшему с многочисленным семейством на птичьих правах у метро «Гражданский проспект».

Будь Леван попроще, этот чужой город не напрягал бы его так сильно. Но он вырос в интеллигентной столичной семье, где ценили культуру, и теперь всю дорогу отчаянно пытался рассказать новым знакомым про настоящую Грузию. Только слушателей не находилось, никому было не интересно. Местным представлялась, что родина Левана располагалась где-то у черта на куличках, а из новостей лезла совсем другая Грузия — криминальная, чьи воровские бригады как раз в те дни насмерть сцепились на улицах со славянскими группировками. Нашла коса на камень. В глазах питерских пацанов Леван автоматически становился частью этого опасного чуждого мира, претендующего на их русский город. В ответ он замыкался в себе и упрямо ходил в Эрмитаж. Может, сам музей его сейчас и не радовал, но тут уже включился чистый принцип. Леван пытался как умел влиться в новый мир, чтобы доказать: он на этой земле не гость из подворотни, даже если его считают чужаком.

Идти в гости с пустыми руками в его семье считалось дурным тоном, поэтому Леван заглянул к полулегальным торговцам с лотков близ метро. Хотелось принести хоть что-то к столу. Крупных денег на карманные расходы родители ему никогда не давали — в доме не поощряли транжирство. И пока Леван стоял, прикидывая, на что ему хватит скудных запасов, со стороны его громко окликнул Сандро, старший сын дяди Гурама.

— Бедма мамартва9, — обрадовался Сандро брату, — отец уже месяц только и спрашивает: Леван не заходил, почему Леван не заглядывает? Волнуется, не случилось ли чего с тобой.

Братья слегка обнялись, затем Сандро быстренько сторговал подешевле для Левана крупный спелый арбуз, следом они купили «Метрополь» с изумительно вылепленными кремовыми розочками — и были с огромной радостью встречены в небольшой съемной квартирке Гурама.

— Все плохие дни, и, к сожалению, хорошие — имеют своё окончание, — дядя Гурам словно понимал Левана без всяких объяснений.

На прощание, когда уже тетя и сестры пообнимали и расцеловали Левана, дядя все же добавил затаённый совет:

— Главное будь каци, это самого главное.

Если бы Леван сумел объяснить дяде суть дела. Легко требовать — будь мужчиной.

Гёрл

Спустя пару дней Леван заглянул в салон — и не вовремя: до смены Полины, оказывается, было еще два часа. Парень бесцельно бродил по кварталу, при этом опасаясь встреть девушку в обществе тех самых нефоров. Однако тревожность была неоправданной — Полина в модной короткой кожаной юбке и облегающей майке, украшенной какими—то яркими булавками, летела на работу. Леван внутри скрипнул зубами — какая дурацкая мода, недаром они назвали Полину — гёрл. У них бы в Тбилиси выразились и покруче.

Между тем девчонка, разглядев Левана, явно обрадовалась:

— Привет! Наконец—то ты появился.

— Привет! — Леван не решился поцеловать яркие теплые губы, как будто забыл, как это делается.

— Как же я тебе рада! Но у меня смена. Ты не испаришься к вечеру?

— Нет. Нам нужно поговорить.

— Давай. Я отпрошусь на часик — другой.

Леван не хотел вести разговор в спешке — потому условились, что он подойдет часикам к девяти, когда салон будет закрываться.