По ту сторону Олимпа

Я промыл рану, наложил мазь из тысячелистника, начал бинтовать. Работа привычная, ведь таких ссадин я обрабатывал десятки; у охотников, у детей, однажды у себя самого. Я слишком долго этому учился, чтобы позволить себе дрожь в руках даже наедине с собой. Но узел на повязке пришлось перевязывать дважды — в первый раз он вышел слишком тугим.

Затем ребра. Я ощупывал их по одному, задерживая дыхание при каждом нажатии: треснувшую кость видно не всегда, но ее чувствуешь, если знаешь, куда давить. Кости держались. Простой ушиб — темный, разлитый вдоль всего бока, но без переломов. Она поморщилась на одном из нажатий, затем очнулась. Сонно ее рука дернулась, будто пытаясь нащупать что-то и только тогда она увидела чужой потолок, пучки трав на стенах, мою руку у своего бока.

— Не двигайся, — сказал я тихо. — Рана несерьезная, но может открыться снова. Меня зовут Эреб, если тебе так спокойнее.

Она не послушалась — конечно же не послушалась, — попыталась подняться на локте, поморщилась, обвела комнату мутным, не до конца проснувшимся взглядом. Что бы она ни искала в моем лице — опасность, ложь, повод для тревоги, — не нашла. Либо же ей не хватило сил искать дальше. Веки опустились сами собой раньше, чем она успела произнести хоть слово.

Я просидел рядом, пока дыхание ее не выровнялось окончательно, и только тогда позволил себе отстраниться.

***

Я сидел за столом и перебирал травы, которые не нуждались в том, чтобы их перебирали — лишь бы не смотреть в ее сторону. И все равно не раз ловил себя на этом. Темные волосы, разметавшиеся по моей подушке. Брови, чуть сведенные даже во сне, будто она не разрешала себе покоя даже здесь. Ей бы не помешала настойка от тревоги. Сейчас, без прежней дерзости она казалась моложе и уязвимее.

«Прекрати».

Что-то дрогнуло в груди, словно из давно заколоченной комнаты потянуло сквозняком. Годы у меня ушли на то, чтобы никому и ничему не позволять держать надо мной власть — ни богам, ни людям, ни, тем более, чужому лицу во сне. Отвернуться оказалось очень сложно.

Заставил себя встать, начал собирать разбросанные по столу таблички — ни к чему ей их видеть. Да и смотреть там было не на что, чего бы она ни забыла раньше, чем дочитала.

Голова Медузы лежала там, где я ее оставил, — повязка на глазах влажная от росы. Я придвинул ее ближе и стал осматривать. Змеи не гнили, это первое, что бросилось в глаза. Отрубленная голова — это плоть, а плоть имеет свойство разлагаться, даже если это плоть Горгоны. Но здесь не было ни запаха тления, ни изменения цвета. Чешуя, местами сбитая, местами потрескавшаяся, оставалась будто живой — сухой, но живой. Как кожа человека, слишком долго пробывшего на солнце.

Я осторожно коснулся повязки, и одна из змей дернулась. От неожиданности отдернул руку. Повторил, чтобы убедиться: реакция была такой же. Догадка складывалась сама — проклятие Афины не просто превратило Медузу в чудовище, оно сделало ее бессмертной. Даже отделенная от тела голова продолжала жить, а сознание, или то, что от него осталось, тлело где-то внутри. Уязвима, но бессмертна. Очередное доказательство, что богам недостаточно просто наказать. Того, кто оступился, они заставят сожалеть о содеянном настолько долго, насколько это возможно.

Сумка с дарами лежала у порога там, куда я ее бросил. В ней было все: меч, щит, крылатые сандалии, шлем невидимости — все, ради чего я провел в лесах и на дорогах столько декад, теперь было на расстоянии вытянутой руки, стоило лишь не разбудить ту, что спала на моей постели.

Я не протянул руку.

План был мертв еще тогда, когда я взял девушку на руки у реки. Забрать дары теперь значило обокрасть не отвлеченную цель из чужой истории, а женщину, что спит в моем доме, с моей повязкой на плече.

Мне было жаль ее. Неудобная, неуместная жалость — совсем не то, что я планировал испытывать к этой девушке.

Я повторил себе то, что повторял годами, — тверже, чем требовалось прежде. Боги забирают — я заберу у них. Это будет справедливо. По крайней мере для одной украденной у меня счастливой жизни.

Легче, признаться, не стало. Но подниматься с колен я научился и без этого.

***

В доме не было еды — я не появлялся здесь довольно долго, и последнее, что оставалось в кладовой, давно доели мыши. Оставлять ее одну не хотелось, но и кормить гостью сушеным чабрецом я не собирался.

Деревня уже давно проснулась, и у колодца две женщины поднимали воду, переговариваясь вполголоса. Мальчишка гнал коз мимо платана, размахивая веткой, будто копьем.

— Эреб! — окликнул меня старик Тимон, ковыляя от колодца. — Настойка от поясницы кончилась еще несколько дней назад, а без нее я…

— Загляну вечером, Тимон. Сейчас не могу.

Он покивал, ничуть не обидевшись — здесь никто не требовал, только просили. И умели ждать.

Дом Мелиты стоял третьим от колодца, с горшками базилика на подоконниках. Она увидела меня прежде, чем я успел постучать.

— Живой! — воскликнула она с тем возмущением, с каким встречают блудных сыновей. — Пол-луны тебя не было, Эреб! Я уж думала, не сожрал ли тебя зверь в лесу.

— А как же я тебе настойку от мигрени сделаю? — улыбнулся я. — Травы сами себя не соберут.

— Травы! — фыркнула она, раскрывая дверь шире. — Заходи, покормлю как следует.

— Не за себя пришел. У меня гость, — не желая уточнять, кто именно.

Брови ее взлетели вверх, но расспрашивать не стала — значит успела заметить, как я заносил девушку в дом. Вынесла корзину — еще совсем теплый хлеб, инжир, сыр, кувшин разбавленного вина — и сунула мне в руки, будто боялась, что я передумаю.

— Гермес привел тебя в мой дом совсем ребенком, таким же найденышем без роду и племени, как эта твоя гостья сейчас. Так что ты не гони ее раньше времени, слышишь?

Я не ответил. Мне было нечего сказать, ведь она попала точно в цель. Обратно я шел быстрее, на случай, если вдруг она очнется и решит сбежать, не предупредив.

***

Она проснулась глубоко после полудня. Солнце уже перевалило через окно и легло желтыми полосами на дощатый пол. Я сидел за столом, когда услышал, как она завозилась, вздыхая и скрипя кроватью.

— Долго же я спала, — протянула она хриплым ото сна голосом. Судя по тому, как спокойно это прозвучало, то немногое, что она запомнила из раннего пробуждения, она уже как-то для себя объяснила и не собиралась тревожиться дальше.

Она села, сонным взглядом обвела комнату и наконец задержалась на мне.

— Ты назвался, кажется: Тэриб?

— Эреб, — поправил ее я.

— Эреб…Так ты просто взял и унес меня, Эреб? Даже не спросив? — сложила руки на груди в недовольном жесте.

— Ты ведь была без сознания, — нахмурился я, не понимая, к чему она ведет. — Или ты предпочла, если бы я оставил тебя в лесу на радость животным?

— Удобная отговорка, — девушка вмиг сменила выражение лица на хитрое. Она издевалась надо мной — и, кажется, получала от этого удовольствие. Затем потянулась, поморщилась от боли в боку, что вызвало во мне ответную усмешку. — Знаешь, за последние два дня ты уже третий, кто решает, где мне находиться. Но, надеюсь, ты меня хотя бы вкусно накормишь. Я — Андромеда.

Свое имя она произнесла легко, с улыбкой, как называют цвет платья или любимое блюдо — ни тени расчета в знакомстве с человеком, о котором ничего не знает. Я же знал ее имя задолго до этого, а потому мне стоило усилий сделать вид, что слышу его впервые.

Обратила внимание на еду на столе — хлеб, инжир, вино, что я успел выложить, вернувшись от Мелиты.

— Это мне?

Глаза ее загорелись от предвкушения.

— Вообще-то это мне, — усмехнулся я, подходя к столу и присаживаясь. — Соседка любит обо мне позаботиться и часто угощает со своего стола.

По ее лицу на миг пробежало разочарование — гордость не позволяла ей просить, да и вряд ли ей вообще доводилось этому учиться. Но шутку она раскусила быстро, и разочарование сменилось снисходительной улыбкой.

— Боюсь, Эреб, тут слишком много еды для одного тебя и мне придется помочь тебе от нее избавиться.

Пересела к столу, взяла инжир, откусила. Ела она, откровенно говоря, не слишком изысканно — с жадностью и сосредоточенностью, как едят после долгого голода, хоть и старалась сдержать удовольствие, то и дело прикрывая глаза при жевании. Боги… Царевну что, морили голодом, чтобы чудовище выплюнуло ее, посчитав недостаточно вкусной? Какое-то время молчал, не желая тревожить эту тишину, присоединился к трапезе, лишь изредка поглядывая на нее.

Подавив первый голод, она наконец обрела настроение для разговоров — я заметил это по блеску в ее глазах, по тому, как движения ее стали плавнее, обрели прежнюю царственную неспешность.

— Мне стоит поблагодарить твою соседку за то, что так хорошо кормит моего спасителя.

— Она кормила меня и когда я был вдвое ниже этого стола. С тех пор, кажется, так и не заметила, что я вырос.

— Значит, ты вырос здесь?

— Меня сюда принесли еще ребенком. — Я потянулся за хлебом, не поднимая глаз. — Тоже, если подумать, без спроса.

Она дожевала очередной инжир и с сомнением посмотрела на меня.

— Ты такой скромный… Все травники такие?

— Отчего же я скромный?

— Ну как же, помогаешь незнакомкам лежащим в лесу, заботишься, кормишь и даже ничего не просишь взамен, — она поймала мой взгляд и не спешила отводить свой. Наверняка опять прощупывает меня, взбалмошная.

— Я же сказал: я не настолько беден, чтобы не помочь тому, кто нуждается в этом.

— Дело не в бедности, — она взяла еще один инжир и надкусила его. — Люди всегда ожидают что-то взамен, даже когда говорят, что делают это безвозмездно. Как минимум благодарности.

Мне нечего было ответить, ведь она права и отрицать это глупо. Вместо этого я решил, наконец, отвести взгляд:

— Что произошло с тобой? — спросил я будничным тоном, пытаясь понять, насколько сильно беглянка будет пытаться скрыть то, то с ней произошло.

Она фыркнула — не то от боли в боку, не то от возмущения самой историей.

— О, ничего особенного. Сперва меня чуть не скормили морскому чудовищу — отец сказал, что так угодно богам, а спорить с богами у него никогда не хватало смелости. Потом чудовище убили, и меня, конечно же, отдали в награду его убийце — Персею, если тебе знакомо это имя, — она произнесла его с явным напряжением. — Оказалось, у героев скверный характер, стоит кому-то обзавестись собственным мнением.

Все это я и так знал. Знал дворец, знал, как пахло на пиру, помнил, как звучал ее смех после того, как в нем поселилась горечь. Но то, с какой легкостью она бросила его чужаку — без утайки и опаски, — искренне изумило меня. Она не привыкла или еще не научилась беречь то, что говорит.

— Ты знаешь, что Медуза все еще жива?

Она замерла с недоеденным фруктом в руке.

— Как такое возможно?

— Пока ты спала, я осмотрел голову. Прошло уже много дней, но плоть ее не разлагается — змеи на голове реагируют на прикосновение. Проклятие держит ее — не дает умереть.

Она медленно опустила инжир на стол.

— Это бы объясняло, почему даже отрубленная голова все еще способна обращать в камень, — проговорила она, и я мысленно отметил, что она сообразила это быстрее, чем я сам. — Значит, ее сознание…

— Полагаю, заперто где-то внутри. И, думаю, она мучается.

Андромеда задумчиво отряхнула пальцы, тщательнее, чем это требовалось.

— Столько времени она была рядом со мной, — сказала она наконец. — Я спала рядом с ней. Грозилась ею, как… — она не договорила и, помолчав, спросила совсем другим тоном: — Интересно, кем она была?

— Жрицей Афины.

Она подняла на меня взгляд.

— Слишком красивой для собственного спокойствия — так, по крайней мере, говорят. Однажды ее заметил Посейдон и взял силой прямо у алтаря, которому она служила. Афина не смогла — или не захотела — покарать родного дядю. И направила свою ярость на девушку.

Я говорил ровно, ведь давно знал эту историю и ничего меня в ней не удивляло.

— Сделала жрицу чудовищем и отправила туда, где, по мнению богини, ей было самое место — на остров, к таким же тварям. Только те родились чудовищами, а она стала им за одну ночь чужой вины.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила она вдруг, склонив голову набок. — Я слышала эту историю пару раз, и там всегда было одно и то же: жила женщина, стала чудовищем, проклинает мореплавателей, которым не посчастливилось забрести в их края. А ты рассказываешь все так, будто видел все своими глазами.

Я пожал плечами.

— Ко мне заходят путники со всей Эллады. Кто-то платит за настойку монетой, кто-то историей. И если слушать достаточно долго и внимательно, то из обрывков можно собрать что-то похожее на правду.

— Значит вот чем ты занимаешься — собираешь истории?

— Я собираю травы. Истории собираются сами.

Она смотрела на меня долгим взглядом — и, кажется, осталась довольна ответом. Повезло, что ей хватило и такого ответа. Мне не хотелось рассказывать ей о том, что все мои познания о богах и их злоключениях — от Гермеса. Мало того, что это может вызвать в ней недоверие, так еще и повлечет ненужные расспросы от и без того въедливой девушки.

— Наказали не того, — произнесла она наконец, глядя мимо меня. — Как удобно. Всегда ведь находится кто-то, кто может расплатиться вместо них.

Кажется, она говорила вовсе не о Медузе.

— Ее можно вернуть, — сказал я. — Если найти тело — или то, что от него осталось, — оно срастется.

— Тело на острове Горгон. Персей хвастался этим на пиру, во всех подробностях, — она поморщилась. — Вот только он не говорил, где этот остров. Зато сказал, что путь к нему знают Грайи. К ним он и ходил сначала.

— Слышал что-то такое от путников, — соврал я.

— Вообще я планировала добраться до Афин, хотела встретиться со своим братом, — она вдруг усмехнулась, будто вспомнила что-то. — Кассиан учится там… — резко осеклась, махнула рукой. — И что дальше? Что я ему скажу? Как я объясню ему то, что натворила? — она встала и начала ходить по комнате, выдавая свою нервозность резкими разворотами. — Я ушла от Персея не для того, чтобы найти себе нового опекуна.

Андромеда замолчала, и на мгновение мне показалось, что дело тут не только в гордости.

— К тому же за мной наверняка отправили погоню — у Персея осталась целая свита героев, которым не терпится выслужиться. А я приведу их прямо к его порогу — хорош подарок.

— Значит, подвергать опасности мой дом ты не против? — усмехнулся я.

— Откуда же им знать, что я здесь? — резко развернулась ко мне она, не сразу поняв мою иронию. Затем улыбнулась с хитрым прищуром и продолжила: — К тому же они точно не догадаются, что я отправляюсь к Грайам. Потому можешь не беспокоиться о своей хижинке, милый травник.

Она была настроена решительно. На редкость решительно для той, кто до сегодняшнего дня считала, что носит в мешке мертвую голову.

— Если ты отправляешься туда, то я пойду с тобой.

Я не хотел терять ее из виду — или чтобы она потерялась где-то, забрав с собой дары. Она скептично взглянула на меня, не понимая, зачем мне это.

— Спасибо тебе за ночлег и заботу, но дальше я справлюсь сама.

Поспешно встала из-за стола, начала собирать вещи. Я молча наблюдал, лихорадочно подбирая довод. Затем она вытащила из своего мешка ожерелье и положила его передо мной:

— Продай его и будешь жить в достатке, — она весело улыбнулась. — Ты очень добр, Эреб. Спасибо тебе за все. Но мне пора.

Я быстро взглянул на ее подарок и поднялся следом.

— Ты ведь понимаешь, что путь этот опасен? Отчего не желаешь моей компании? Я умею обращаться с травами, мог бы проследить как будет восстанавливаться Медуза — вряд ли ты сама что-то смыслишь в этом.

Она остановилась у порога, с мгновение не двигаясь, затем развернулась на пятках и посмотрела прямо на меня.

— Ты прав, Эреб. Мне и правда может понадобиться помощь. Но зачем это тебе? Зачем рисковать ради нас?

— Во-первых, мне действительно очень интересно будет поговорить с той, что существует уже столько веков и видела мир другим, — хмыкнул я. — Такого знания не купишь ни у одного странствующего мудреца.

Она склонила голову, обдумывая — этого, кажется, было бы достаточно, возразить ей было бы нечем. Но я продолжил прежде чем успел себя остановить:

— А во-вторых…

Не договорил. Не нашел слов, которые не прозвучали бы либо слишком честно, либо слишком похоже на ложь.

Она подождала мгновение — и, не дождавшись, просто кивнула, решив, что для нее вопрос уже был закрыт. Наверно не в ее привычках было выпытывать то, что человек сам не спешил договорить.

— Забери это, госпожа, — протянул я ей ожерелье и, прежде чем она начала отказываться, продолжил: — Каждый путник найдет в нашей деревне еду и кров. Я ценю твою благодарность, — мой взгляд на мгновение задержался на ее сумке. — Но мне будет достаточно твоей признательности.

Глава 4. Путь

Эреб.

Я собирал травы. Это было первое, что я сделал после того, как мы решили отправиться в путь, — вышел из хижины, оставив ее одну, и направился к краю леса, где росло все нужное. Дорога предстояла долгая, а с чем нам предстоит столкнуться, я не знал. Лучше быть готовым.

Но травы были не единственной причиной. Мне необходимо было подумать.

Солнце уже цеплялось за верхушки сосен, и тени вытянулись через всю опушку. Я опустился на корточки у старого дуба — здесь, в сырой тени, рос волчий корень. Пальцы привычно нашли стебель, но я не спешил срывать его. Смотрел на растение и не видел его. Перед глазами, непрошеными воспоминаниями, возникала она — Андромеда, спящая на моей кровати, разметав волосы по подушке. Как она улыбнулась мне за мгновение до того, как уснуть — устало и доверчиво. Эта улыбка слишком часто возникала в моей голове, вытесняя мысли, которые я взращивал долгие годы.

Стебель хрустнул у меня в кулаке.

— Дурак, — прошипел я вслух.

Выпрямился, вытер ладонь о хитон и заставил себя думать о деле.

Мы доберемся до Грай, они укажут путь. Найдем тело горгоны, я сделаю все, что смогу, для Андромеды — и вот тогда уже заберу у нее то, за чем шел. Ей эти дары не нужны. Более того — они ее погубят. Слухи расходятся быстро, и рано или поздно кто-нибудь на Олимпе задумается, где сейчас находится то, что было вручено сыну Зевса. И тогда за ними придут. А если у девушки не будет даров — она станет неинтересна, и это будет лучшее, что с ней может случиться.

Я обкатывал эту мысль всю дорогу до опушки, и она держалась.

Не вязалось пока только одно: я не мог объяснить, почему не сделаю это все прямо сейчас, а иду помогать ей с горгоной. Ведь мне не нужны ни Грайи, ни остров, ни даже ее согласие. Но я нашел объяснение и этому — Горгона может знать что-то о богах больше, чем все ныне живущие смертные вместе взятые, и глупо упускать такой источник.

Объяснение легло на язык, как порченое вино.

Я срезал волчий корень. Потом срезал еще. Больше, чем нужно человеку, который собирается лечить, — я собрал столько на случай, если окажется, что Медуза уже потеряла все человеческое. Завернул в тряпицу, отдельно от остального.

К деревне я вернулся уже в закатном свете. И то, что я увидел, выбило у меня из головы все мысли, что были до сего момента.

Она стояла на коленях перед статуей Гермеса.

Я замер у края площади. Низкое солнце падало ей на плечи, на темные, волнистые волосы, на сложенные ладони. Губы шевелились беззвучно, а лицо было спокойным и сосредоточенным — не похоже было, что она что-то просила, скорее разговаривала. И говорила так, будто уверена в том, что ее слышат.

Внутри меня что-то сжалось.

Я знал эту статую настолько хорошо, что помнил каждую трещинку на известняковом лице, каждый край, обтертый чужими пальцами. Не счесть, сколько раз я видел, как местные оставляют ему дары, а путники просили удачи. И он отзывался — в отличии от прочих. Я знал это лучше всех живущих. Знал его голос и походку, знал манеру подбрасывать камешки в ладони, когда он о чем-то думал, и его смех — короткий, с прищуром, по которому никогда не понять, о чем он думает на самом деле.

А она не знала ничего из этого. Но все же обращалась к нему так, как я никогда не слышал, чтобы обращались к богам, — тихо, коротко, почти по-домашнему.

Мне это не понравилось. Но не потому, что почувствовал странный укол ревности, на который я не имел никаких прав и не собирался иметь. Просто она стояла на коленях перед частью того порядка, который стер мою деревню с лица земли, и была благодарна.

Андромеда поднялась, отряхнула подол и наконец заметила меня.

— Ты долго. Я уж подумала, ты решил остаться.

— Не хотел мешать. — Я кивнул на статую.

— Правильно сделал. — она улыбнулась, и улыбка эта была живее всех, чем я видел на ее лице прежде. — Просила благословения у покровителя путников. Тебе бы тоже стоило.

— После всего, что с тобой произошло, ты все еще уповаешь на них?

— Не все боги жестоки, — она пожала плечами. — И ты, кажется, знаешь это лучше меня. Иначе откуда у тебя амулет? Только не говори, что нашел его в лесу под кустом, когда собирал свои травки.

— А если украл?

— Воруешь у тех, кого презираешь? Не поверю, если скажешь, что украл его у простого плотника. — Она склонила голову набок, и в ее голосе появилось что-то опасно веселое. — Тогда тем более странно. Человек с такими принципами должен был полагаться на свои силы.

— Я и полагаюсь.

— Ты живешь в деревне, где стоит его статуя, ешь хлеб соседки, носишь на шее божественную вещь — и полагаешься на себя? — Она медленно обошла меня по кругу, разглядывая, точно лошадь на торгу. — Зачем так усложнять? Если боги есть и у них можно просить — почему бы не быть благодарным и не сделать этого?

Она снова прощупывала меня. Не грубо, скорее из любопытства — подобно ребенку, что трогает палкой незнакомого зверя, проверяя, в какой момент этот зверь начнет кусаться.

— Потому что просить — значит отдавать свою судьбу в чужие руки, — ответил я. — А я уже отдавал, и мне не понравилось.

Она остановилась. Я ждал, что она вцепится в мои последние слова, и приготовил ответ, ровный и пустой.

Но она только посмотрела на меня чуть дольше обычного и не спросила ничего.

Я не знал, что мне досталось в этот раз — милосердие или удача. Либо она берегла вопрос для другого случая.

— Что в тряпице? — Она кивнула на мою руку.

— Волчий корень.

— Для лечебной настойки?

— Смотря сколько использовать.

Она рассмеялась так, будто я пошутил, и я не стал ее поправлять.

— Тогда идем, — она подхватила свою сумку. — До темноты успеем выйти.

— Не выйдем.

Она обернулась, и я увидел, как у нее дернулся подбородок — вверх. Этот жест я уже успел запомнить.

— Солнце сядет раньше, чем мы дойдем до края леса, — заговорил я прежде, чем она успела возразить. — Дальше начинается открытая земля. Ночью там нет ни укрытий, ни воды, ни дороги, а нестись в темноте на полной скорости — верный способ разбиться о первое же дерево. — Я помолчал. — И ты сама все еще едва стоишь. Не спорь, я видел, как ты растираешь лодыжки.

— Уже не растираю.

— Растираешь.

Она открыла рот, закрыла и посмотрела на статую — не то за поддержкой, не то от досады.

— Каждый час, что мы стоим здесь, она мучается. — Андромеда качнула сумкой — не в упрек, а скорее сказала то, что не давало ей покоя.

С этим я поспорить не мог.

— Одна ночь ничего не изменит, — сказал я, сам не до конца веря в то, что говорю.

***

В хижине я разжег очаг и разложил на столе то, что собрал — не то чтобы мне нужно было это делать, просто я хотел занять руки чем-нибудь.

Андромеда вынула голову несчастной из сумки и осторожно поставила на скамью, придерживая ладонью снизу, как ставят чашу, полную до краев. Повязка на глазах горгоны потемнела от сырости. Я размотал ее и намотал свежую, стараясь не касаться змей. Одна все же шевельнулась под пальцами — вяло, будто спросонья.

— Реже, чем вчера, — тихо отметил я.

— Ты что-то сказал?

— Говорю, змеи стали менее подвижны, — не отвлекаясь, сказал я чуть громче. — Не могу предположить, что это значит. Может, она устала, может, гаснет.

Андромеда села на пол рядом со скамьей, подтянув колени, и оказалось с горгоной вровень.

— Мы узнаем дорогу, — обратилась она к ней, будто старалась утешить. — Эреб говорит, что дорога займет три дня, но, мне кажется, он любит преувеличивать.

Я застыл с мокрой тряпкой в руках и не мог отвести взгляд. За всю мою жизнь я не видел, чтобы кто-то так разговаривал с чудовищем. Я видел, как люди разговаривают с богами — снизу вверх, с оглядкой. Видел, как боги говорят с людьми — хотя это сложно назвать разговором, скорее оглашением своей воли. А она сидела на утоптанном земляном полу моей хижины и пересказывала отрубленной голове наш маршрут. Видимо, по ее мнению, голова имела право знать то, что мы собираемся с ней делать.