По ту сторону Олимпа

— Персей должен был возвращаться этой дорогой. Ведь он как раз летел с запада на восток, к нам, и нес окровавленную голову горгоны. Стало быть, из-за него все это произошло.

Сумка висела у меня на боку. Я взялась за нее и ощупала дно, провела ладонью по шву, затем еще раз, и только потом поняла, что кровь наверняка свернулась давно, еще до того, как я взяла ее.

Эреб ответил не сразу. Он поднялся, отряхнул ладони о колени и посмотрел туда, куда мы летели, — на запад, где земля уходила в мутную белесую полосу.

— Дальше будет хуже, потому что мы шли по следу с того конца, где кровь уже унялась.

Так и оказалось, когда чуть позже мы долетели до места, где трава кончилась совсем, и под нами лежала земля, по которой я бы не решилась ступить и в сандалиях: серая, растрескавшаяся, будто ее долго держали в огне и потом бросили остывать. Змей уже не было. Здесь вообще ничего не было. Не было ни травы, ни птиц, ни даже следов чего-либо живого, будто на этой земле никогда и не водилось ничего.

И от этого вида мне впервые захотелось, чтобы Эреб держал меня крепче. Он держал, чувствовал, что мне это необходимо. У травника оказались на удивление жесткие ладони, в мозолях. Неужто от ступки или ремня сумки? Но помимо этого они были цепкие и хваткие, совсем не такие, как мужчин, которых мне приходилось касаться прежде. Всю дорогу он нес меня на руках и за все это время ни разу не сказал, что ему тяжело. Прочие бы на его месте сообщили бы об этом трижды.

Мы спустились у реки. Она была узкая, а вода в ней казалось черной и тяжелой и уходила под скалу беззвучно, без всплеска, — я нарочно бросила в нее камешек, чтобы услышать, насколько глубоко она падает, но так ничего и не услышала. Туман висел над водой слоями, подобно развешенной сушиться ткани, и не двигался.

— Похоже мы нашли их, – завороженная атмосферой этого места проговорила я.

И хоть я была безмерно уставшей, но предвкушение вытеснило из меня все остальное. Мы вошли и сумрак сомкнулся за нами так плотно, как будто стены сами его и ткали. Холодный, сырой воздух оседал в легких и пах временем.

— Снова гости, — проскрежетало из темноты.

Глаза привыкли, и из мрака проступили три сгорбленные фигуры на каменных выступах, освещенные синим костром — он не был похож ни на что подобное, что я видела прежде. Слепым огонь ни к чему, значит, не для себя жгут. Одеты они были как девушки на выданье: тонкие хитоны в мелкую складку, пояса под грудью, на плечах застежки — все это может когда-то и было красивым, и, наверно, дорогим, теперь же выцвело до цвета пыли и висело на них, как на шесте в поле, которым птиц отпугивают. У каждой по паре пустых глазниц и один глаз на троих.

— Дай, — потребовала та, что сидела посередине. — Дай посмотреть.

Глаз пошёл по рукам медленно и бережно, как передают единственную ценность. Я шла сюда, ожидая увидеть жутких существ, а увидела трёх старух. Да, старше некоторых богов, слепые и делили один глаз на троих, но при всем при этом оставались обыкновенными старухами, каких я видела у нас на рынке, и плечи у меня опустились сами собой.

— Двое, — сообщила та, что завладела глазом. — Мужчина и женщина. У девчонки стать и порода, а у этого одежда простая, но душа тьмой пропитана.

Бросила напряженный взгляд на Эреба, который поймал его со сведенными бровями. Я впервые увидела, какое делается у него лицо, когда ему что-то не нравится: ни один мускул не двигается, только взгляд тяжелеет. Я и прежде понимала, что этот милый с виду травник не так прост и что-то таит, но, если говорить начистоту, именно этим он и был мне интересен. Человек без тайны подобен блюду без соли. Но нельзя, чтобы он видел во мне сомнения, потому я поспешила вернуть внимание к старухам.

— От него пахнет Гермесом, — принюхалась вторая. — Проводник мёртвых, вор и лжец. Ясное дело, что тьмой.

— Он не вор, — перебила я их, сама не зная зачем.

— А ты, стало быть, знаток богов, — усмехнулась третья.

—И сандалии то не его, — продолжила вторая, не поворачивая головы. — Совсем недавно они были на другом.

— Они мои, — раздраженно сказала я.

Старухи посмеялись над моей горячностью, но мне было все равно. Теперь все это принадлежит мне и не имеет значения, кто носил эти дары и как я их добыла. Тем более это не касается каких-то старых ведьм.

Глаз перешел дальше, и та, что получила его, наклонилась ко мне так близко, что я услышала, как скрипит у нее шея. Поморщилась.

— Вы посмотрите на нее, сестрицы. Маслами обмазана так, что кожа сияет. А волосы то какие мягкие…

— Пахнет молодостью, — согласилась первая. — Но ничего, скоро и она поймет, что это не навсегда.

— Я не боюсь старости, — соврала я.

Эреб смотрел в сторону, но я знала, что он прислушался. Мужчинам всегда интересно, когда говорят о женской красоте. Про старость мою я слышать не желала.

Шагнула вперёд, скрестив руки на груди, потому что не для того шла сюда столько, чтобы препираться с ними.

— Нам нужна дорога к горгонам.

— Одна горгона у тебя в сумке, наглая девица. Зачем тебе еще? — проскрипела первая, а две другие подхватили ее слова таким же скрипучим смехом.

— Это не ваше дело. Назовите цену сразу, я заплачу, и мы уйдём.

Молчание вышло такое глубокое, что стало слышно, как где-то в толще скалы капает вода.

— Торопится, — сказала третья.

— Все торопятся, — согласилась первая, забирая глаз.

— Тот, что был до неё, тоже торопился, и ничего, успел.

— Персей. Наслышана, как он с вами обошелся, — усмехнулась я. — Я так поступать не собираюсь и предлагаю честно. Так что не испытывайте мое терпение.

Они пожевали это — все три сразу, беззубыми ртами, и я не сразу поняла, отчего у них так свистит на вдохе, пока не разглядела, что зуб у них тоже один и ходит по кругу вместе с глазом. Мерзкое зрелище.

— Постойте-ка. — Третья потянула носом в мою сторону, и глаз в ее глазнице повернулся к сумке. — Пусть отдадут что-нибудь из того, что у нее там.

— Нет, — сказал Эреб.

Он сказал это быстро. Слишком быстро — раньше, чем я успела открыть рот, и я даже удивилась, потому что сумка была моя, значит и решать было мне. Впрочем, расставаться с дарами я и сама не собиралась, так что спорить не стала.

— Оставь, сестрица, — обратилась к ней вторая, толкая в бок. — А скажи-ка, девочка, стоит ли ещё храм на мысу? Белый такой, с красной крышей. Мы его помним.

— Какой мыс?

— Она не знает, — обрадовалась третья. — Слышите? Не знает.

— Стоит, — вмешался Эреб и все три головы повернулись к нему разом. — И крышу перекрыли не так давно. Черепицу возят с восточных мастерских, она темнее прежней, но лучше держит.

Старухи зашевелились и заскрипели, и я не сразу разобрала, чему это они так довольны.

— Гляньте на него, сестрицы, — проскрипела третья. — Врет! Думает, что умнее нас!

— Разве Гермес способен научить говорить правду? — загоготала вторая.

— Нет того храма уже несколько веков как, глупый, — сказала первая, после чего все втроем заполнили пещеру неприятным смехом.

Я посмотрела на Эреба — тот не переменился в лице, только желваки задвигались.

И все же мне понравилось, как он соврал. Спокойно, подробно, с этой черепицей из восточных мастерских — врет как те, кто делает это часто и хорошо. Чем-то напомнил мне Кассиана. Он один у нас во дворце так умел.

— Ты, — сказала первая, поворачиваясь к нему вместе с глазом, — как тебя зовут?

— Эреб.

Старуха замерла. Я успела досчитать до трёх.

— Гермес дал тебе это имя?

И вот тут он не ответил. Лишь стоял, растеряно опустив глаза, и в темноте казался совсем мальчишкой — хотя разница у нас едва ли в пару лет. Я знала его недолго, всего несколько дней, но за эти дни я успела понять, что мало что способно вывести этого юношу из равновесия. И тем удивительней, отчего он так замялся. Неужели никогда не думал, что Гермес мог дать ему новое имя? Он даже не помнит своего настоящего имени? Теперь я ждала его ответа вместе со старухами, но они решили продолжить.

— Пахнет тьмой, — сказала вторая куда-то в сторону, потеряв к вопросу всякий интерес. — Я так и сказала.

Глаз всё это время ходил по кругу, из ладони в ладонь.

— Андромеда, — сказал Эреб.

Он назвал меня по имени, я обернулась и увидела, что он стоит уже не там, где стоял, а ближе к выходу.

— Они пытаются тянуть время. Спроси у них цену, — сказал он.

Кассиан говорил когда-то, что тот, кто ждет, пока цену назовут ему, всегда переплачивает, и я решила назвать ее сама — тем более что я весь разговор смотрела на их выцветшие одеяния и на застежки, о которых они спрашивали чаще всего.

— Когда я вернусь в царство, я пришлю вам сюда все, что пожелаете. Ткани — настоящие, милетские, а не то, что носят у нас на рынке. Масла, гребни, зеркала, застежки, какие захотите. Вам ведь здесь ничего из этого не достать.

Они начали смеяться прежде, чем я договорила.

— Тряпками, — выговорила третья сквозь скрежет. — Она хочет купить нас тряпками.

— Зеркала, — простонала вторая. — Сама-то ты часто бы смотрела в зеркало имея лицо, подобно нашим?

— Истинно царская дочь.

Смеялись они долго, взахлеб, передавая друг другу глаз, чтобы каждая успела на меня посмотреть, и смех этот стоял в пещере так, что я слышала его сверху, с потолка пещеры. Я стояла, поглядывая на Эреба, что лишь напряженно не сводил с них взгляда и ждала, когда это кончится, потому что уйти сейчас значило признать, что меня высмеяли.

— Приходи обратно, — сказала первая, отсмеявшись. — Такова наша цена.

— И все? — удивилась я. — Зачем вам это?

— Просто приходи.

Я согласилась, не раздумывая. Дорога сюда заняла четыре дня, и обратный путь мой лежал совсем в другую сторону — на восток, к брату, если я вообще решусь к нему ехать, — а на запад, к краю земли, меня после этого не потянуло бы и на аркане. Мне даже стало их немного жаль. С меня взяли то, что ничего не стоило, и, судя по всему, взять больше им было нечего.

— Обещаю, — сказала я.

— Обещает, — проскрипела вторая.

— Все обещают, — согласилась третья.

— Эта вернётся, — сказала первая и отвернулась.

Я вышла бы оттуда бегом, потому то смеха над собой не выношу с детства. Но позволить себе уйти я не могла, потому и осталась стоять, выпрямившись, будто ничего не произошло, и ждала, когда мне уже назовут дорогу.

— Держи на закат, пока земля не кончится.

— Дальше вода, — сказала вторая. — Иди над водой, пока воздух не станет солёным дважды. Первый раз обманет.

— Как это — дважды?

— Так и станет. Первый раз обманет, — повторила она таким тоном, каким объясняют очевидное. Я раздраженно вдохнула воздух, поняв, что второй раз спрашивать бесполезно.

— Ветер там поёт, — сказала третья. — Где перестанет петь, там и поворачивай.

— В какую сторону?

— На полдень.

— На полночь, — сказала первая.

— На полдень. Я помню.

— Ты ничего не помнишь, ты там не была.

— И ты не была.

Они принялись переругиваться, и я стояла и слушала, как единственная дорога, ради которой я прошла половину Эллады, разваливается у меня на глазах на две.

Мы наконец вышли, и я запнулась на пороге.

Уходя от реки, я видела закат — красную полосу над самым краем и небо ещё светлое. Теперь над нами стояла глухая ночь, полная, вызревшая, и звёзды висели не там, где им полагалось.

— Заболтались, — сказала я.

Эреб посмотрел вверх и ничего не ответил. Он смотрел долго — я успела поправить сумку и застегнуть плащ, — и лицо у него было такое, будто он что-то считает и никак не может сойтись.

— Сколько раз глаз обошёл круг, пока мы там стояли? — спросил он.

— Откуда мне знать. Я не считала.

— Я считал.

Больше он ничего не сказал, а я не стала спрашивать, потому как устала и жутко хотела спать. Он взял меня на руки, привычно и молча, а я устроилась поудобнее, даже не заметив, как так вышло. Мы поднялись над рекой, и я в последний раз глянула вниз, на чёрный провал в скале, из которого теперь не доносилось ни звука.

Все вышло на удивление дешево.