По ту сторону Олимпа

Я приготовилась поднять свою в ответ — простой обмен словами, каким и полагалось быть тосту между супругами на глазах у гостей. Но он не стал ждать моего ответа. Он отпил — медленно, не сводя с меня взгляда, — а затем протянул чашу мне. Свою собственную.

Я замерла, не сразу понимая, что происходит. Такой жест — предложить отпить из уже начатой тобой чаши, а не поднимать каждый свою, — я видела прежде лишь между близкими друзьями или братьями по оружию, поклявшимися друг другу жизнью. Это был не тост. Это было доверие — такое дают редко и не всякому. Персей смотрел на меня в упор, и его взгляд, обычно такой самодовольный, сейчас был нечитаем.

Признаюсь, на один короткий вдох я растерялась по-настоящему и не сразу сумела взять себя в руки. Медленно, не слишком уверенно, я приняла чашу из его рук — надеясь, что дрожь, если она была заметна, сойдет за трепет благодарности.

Отказаться я не могла — это разрушило бы всю игру, которую я затеяла. Но выпить означало нечто большее, чем поддержать застолье. Это значило принять доверие, которое он мне протягивал вместе с чашей, — принять его в тот самый момент, когда я уже знала, что предам это доверие раньше, чем взойдет солнце.

Я поднесла чашу к губам и выпила. Вино было терпким, с привкусом чего-то смолистого — и вместе с ним я проглотила последние сомнения, что еще остались во мне. Что ж, если он решил довериться мне сегодня — тем хуже для него. Я не просила об этом доверии и не собиралась расплачиваться за него собственной свободой.

Он забрал чашу обратно, коснувшись при этом моих пальцев чуть дольше, чем требовалось — и в этом прикосновении даже было что-то нежное, совсем не похожее на того Персея, что недавно стоял над окаменевшим Финеем с довольной ухмылкой.

— Мне нравится, какая ты теперь, — сказал он тихо.

— Может быть потому, что теперь я наконец узнала себя такой, какая есть, — ответила я, и в этом, по крайней мере, не солгала ни единым словом.

***

Я пила, но не пьянела — решительность выжигала хмель быстрее, чем он успевал растекаться по крови. Я смеялась над его шутками, касалась его руки, когда он говорил тост, и позволяла ему задерживать взгляд на моём лице чуть дольше приличного. Я видела, как он расслабляется, как исчезает из его глаз та холодная настороженность, что была там раньше.

Когда заиграл авлос и часть гостей поднялась кружиться в танце, я поднялась вместе с ними. Персей наблюдал, как я двигаюсь между гостей, как звенят браслеты на запястьях в такт музыке, и на его лице читалось нескрываемое восхищенное самодовольство. Пусть смотрит. Пусть весь зал смотрит. Чем убедительнее мой танец сегодня, тем крепче будет его сон этой ночью. А нет ничего убедительней искренних чувств, поэтому выплескивала в этом танце все свои истинные эмоции.

Он думал, что я в восторге от него.

А я думала: «Смотри на меня. Смотри и запоминай. Потому что это последняя ночь, когда ты видишь меня такой. Этот вечер будет той самой благодарностью тебе за свое спасение».

***

Гости провожали нас до дверей спальни с непристойными песнями и пожеланиями скорейшего потомства. Факелы в коридоре чадили, отбрасывая на стены пляшущие тени. Кто-то сунул мне в руки гранат — символ плодородия, — и я сжала его так, что кожица лопнула, а сок стекал по пальцам липкими, сладкими полосами до локтя.

Наконец дверь за нами закрылась, а песни остались снаружи, с каждым мгновением становясь отдаленнее и отдаленнее. Теперь мы действительно остались одни.

Персей повернулся ко мне. В полумраке спальни, освещённой лишь масляной лампой, его лицо казалось почти божественным — скульптурные скулы, тёмные глаза, в которых плясали огонь и нетерпение. Он был красив, и он это знал.

— Ты удивляешь меня, — сказал он, подходя ближе. — Совсем недавно ты смотрела на меня как на врага.

— Я была напугана, — опустила глаза, не позволяя ему прочесть в них правду, маскируя это под смущение. — Теперь я понимаю, как мне повезло.

Он взял меня за подбородок, приподнимая мое лицо, заставив смотреть в глаза. Без лишней робости я поймала его довольный взгляд, что лениво, но жадно он водил по моему лицу. Ему нравилось то, что я говорю. Таким вообще нравится, когда их признают, когда склоняются перед ними, когда благодарят за их внимание и благосклонность. И хоть склоняться я не умела, но у меня всегда хорошо получалось играть. Умение быть той, кем необходимо, чтобы получить желаемое — я считала своим даром. Не тем, которыми боги наградили Персея, но тем, которым я смогу обыграть самого любимчика богов.

— Ты ведь спас меня, — продолжила я, все еще смотря ему прямо в глаза. — Ты убил чудовище и спас наше царство. Спас мою жизнь. — я положила руку ему на грудь, прямо туда, где сильно и ровно бьется его сердце. — Ты навсегда останешься в памяти моего народа. Позволь же мне быть достойной тебя.

Он усмехнулся, наклоняясь ближе так, что я чувствовала его дыхание у своего виска — теплое, чуть сбившееся.

— Немногие женщины умеют быть благодарными как следует.

Его пальцы скользнули по моей ключице.

Я ответила не сразу. Расстегнула фибулу на его плече — хитон соскользнул на пол с тихим шелестом. Встав на цыпочки, я прошептала ему в самое ухо:

— Я совсем не такая, как другие женщины. И докажу тебе это.

Я знала, что делаю. Я не была невинной девой, которая узнает о мужском теле только в первую брачную ночь — среди моих придворных подруг было принято делиться друг с другом куда более смелыми секретами, чем полагалось царевне. И сейчас эти знания служили мне лучше всякого оружия.

Я целовала его плечи, ключицы, шею, чувствуя под губами частый стук его пульса — куда более частый, чем позволял себе показывать герой, привыкший держать лицо. Его пальцы дрожали от нетерпения, скользя по моей спине, а его низкое сорванное дыхание у самого моего уха на миг заставило меня забыть, зачем я здесь. Тепло его тела растекалось по моему быстрее, чем я успевала это осознать.

В какой-то момент я перестала притворяться. Его тело было горячим, его руки — сильными, его желание — искренним, и что-то во мне откликнулось помимо воли. Конечно же дело не в любви, но я женщина, и эта близость, пусть и отравленная расчётом, была настоящей. Я позволила себе забыться настолько, чтобы эта ночь не только не стала для меня пыткой, но и чтобы я получила от нее удовольствие.

Потом он уснул. Быстро и глубоко — как и любой мужчина после близости, Персей, хоть и был полубогом, ничем не отличался от смертных. А я лежала рядом, глядя в потолок, и слушала его ровное дыхание. Вино всё ещё гудело в крови, тело помнило его прикосновения. Я не сразу поняла, что делать с этим — с тем, что мое тело все еще хранило отголоски удовольствия, которое я не планировала испытывать. Разозлиться на себя? Пожалуй, стоило бы. Но злость быстро уступила место более трезвой мысли: даже это я обратила себе в пользу. Персей уснул сном мужчины, уверенного, что покорил не только чудовище, но и меня целиком. Пусть. Чем крепче его самодовольство, тем длиннее моя фора до рассвета.

Я вспомнила его чашу, протянутую мне за ужином, его взгляды, обращенные на меня, его трепет при нашей близости — все это было непохоже на того Персея, что я видела до этого. Может, под всем этим самодовольством и правда пряталось что-то живое, человеческое? Будь я той женщиной, которой притворялась весь вечер, из этой трещины, пожалуй, могло бы вырасти что-то настоящее.

Мысль не задержалась во мне надолго. Даже если это так, даже если где-то под маской героя и вправду прячется человек, способный на подлинную привязанность, — это ничего не меняло для меня. Он спас мне жизнь и в тот же момент счел меня своей собственностью, ни разу не спросив, чего хочу я сама. Он доверился мне один раз за этот вечер — а я не просила и не обещала ему верности взамен. Предать доверие, которое тебе не измеряли и не давали права отказаться, — разве это вообще предательство? Или я просто убеждала себя в этом, чтобы легче было подняться с этой постели.

Так или иначе, свою свободу я не собиралась приносить в жертву ничьей трещине в самодовольстве — даже такой редкой, как эта.

В голове было ясно, как никогда. Но сердце не знало покоя.

Я перевела взгляд на его вещи, сложенные у стены. Сандалии с крылышками тихо трепыхались в темноте, будто ждали, когда обратят на них внимание. Рядом лежала сумка, в которой, насколько я помнила, можно найти место для всего, что угодно и в ней же находились остальные божественные дары. Что ж, пожалуй, эта сумка мне сейчас будет нужнее.

Обнаженная, я выскользнула из постели, тихо ступая по холодному мрамору, стараясь не разбудить Персея. Его дыхание было ровным, глубоким, и я на мгновение замерла, прислушиваясь. Одевшись в свой самый любимый и удобный хитон, я решила, что мне следует собрать вещи необходимые на первое время для побега. Сумка Персея — та самая, из которой он доставал голову горгоны — легла мне в руки, и я начала набивать ее всем подряд. Руки не дрожали. Сомнения, что терзали меня совсем недавно, испарились навсегда. Потому я без раздумий сложила в бездонную сумку и меч, которым он хвастал на пиру. Рукоять была тяжелой и холодной — я никогда не держала подобного оружия раньше. Признаться, меч мне был не нужен, но я не могла оставить Персею ничего, что помогло бы ему найти меня и убить. Сандалии лежали в углу. Еще на пиру я заметила, как они очаровательно подрагивают своими крылышками, совсем как птички — в какой-то мере они и вдохновили меня на эту затею с побегом. Чтобы не шуметь, я поспешно надела их и удивилась, обнаружив, что они пришлись мне впору, будто скроенные по моей ноге. Таких удобных сандалий я не носила никогда.

Я побросала в сумку драгоценности и пару хитонов — глупо, наверно, тащить наряды, когда за тобой будут охотиться, но даже сейчас я не могла отказать себе в лишней роскоши. Я почти убедила себя, что мой побег угоден богам — не могли же они допустить, чтобы царскую кровь держали в таком унизительном положении. Глубоко внутри я надеялась, что хотя бы Гермес — покровитель беглецов и путников — был среди них.

Где-то на другом конце покоев раздался глухой скрип. Я замерла, вжавшись спиной в стену, сердце колотилось где-то в горле. Персей не пошевелился. Так и не поняв, что вызвало тот звук, я выждала какое-то время, прежде чем снова сдвинуться с места — теперь медленнее, осторожнее, стараясь ничего не задеть.

Когда сборы были почти закончены, и я укладывала в сумку свою лиру, подаренную братом, пальцы едва задели пару струн — и в пустой тихой комнате звук прозвучал оглушительно. Замерев, я тихо молилась богу Морфея, чтобы сон Персея был достаточно крепок и он не покинул его царство. Не смея дышать, под гулкий стук собственного сердца, что громко отдавался в ушах, я медленно посмотрела в сторону постели, дабы убедиться, что мои молитвы были услышаны.

Проклятые мойры сегодня не в духе и решили испытать мою судьбу: Персей открыл глаза. Он не вскочил, не закричал, а медленно сел на постели, и ленивая, довольная улыбка растянулась на его сонном лице.

— Куда собралась? — весело спросил он, поднимаясь и медленно подходя ко мне, державшей его мешок одной рукой и другой пытавшейся вытащить оттуда что-то полезное. — Уже хозяйничаешь моими вещами?

— Дорогой супруг, — я растянула губы в улыбке, — я просто… мне не спалось. Я и подумала, дай-ка примерю. Ты ведь столько о них рассказывал, что я не утерпела.

Крылышки сандалий затрепыхались и приподнимали меня наверх, накреняя назад. В этот момент я осознала, что не умею управлять этими штуками и держать равновесие. Пришлось использовать всю свою гибкость и изящество, чтобы не перевернуться прямо перед Персеем в нелепой позе.

— А что же ты собиралась делать с моей сумкой, хитрая госпожа? — Персей был все ближе, загоняя меня в угол и отрезая мне все пути отступления.

— Хотела вернуть свою свободу, — ответила я.

Слова вырвались сами. На мгновение я замолчала, прикрыла глаза и выдохнула. Кривая улыбка сама тронула губы — единственное, что я могла противопоставить непредсказуемости дальнейшего. Но я не могла позволить отчаянию поглотить меня. Точно не сейчас. Я шарила глазами по покоям, лихорадочно пытаясь за что-то зацепиться. Окно, дверь, меч в сумке, который я все равно никак не смогла бы использовать против него… Что еще?

— Не думал, что ты осмелишься попробовать меня провести. В постели ты была так убедительна, что я и впрямь поверил твоим речам. — Остановившись в трех шагах от меня, он протянул руку в приглашающем жесте. — Отдавай вещи и возвращайся в постель. Будем считать, что ты просто… переволновалась.

Меня захлестнула злость от его снисходительного тона, и эта злость помогла мне действовать более решительно. Но что-то в его лице дрогнуло — улыбка осталась на месте, а глаза уже нет. Мне бы понять этот сигнал раньше, но я еще слишком плохо знала своего мужа.

— Персей, я благодарна тебе за спасение, — я снова попыталась использовать сандалии и стала подниматься, — но я бы хотела попробовать решать свою судьбу сама.

На этих словах я резко взмыла вверх, затем дернулась вперед, к окну. Свобода была совсем рядом, когда его рука сомкнулась на моей лодыжке. За ним — удар спиной о стену. Вспышка боли, такой, какой я прежде не знала, пронзила тело. На мгновение мир погас, а уши пронзил мерзкий звон. И даже сквозь эту вспышку боли где-то на самом краю сознания мелькнула отрезвляющая мысль: вот, значит, что скрывалось за той самодовольной улыбкой героя. Хорошо, что я не успела передумать.

В момент, когда звон в голове стал утихать, я вдруг услышала какой-то шум, по-моему со стороны окна, что отвлек Персея от расправы надо мной. Нехотя он двинулся посмотреть, что произошло, а я, воспользовавшись моментом, подобрала сумку, что выпала у меня из рук. Тошнота подкатила к горлу и пока я собиралась с силами чтобы снова подняться в воздух, быстро запустила руку в сумку, пытаясь найти хоть что-то. Она и впрямь была бездонна, ведь как назло я не могла нащупать там ничего полезного. Пока я злилась и тормошила содержимое бесполезного мешка, Персей, видимо, не обнаружив причину шума, уже возвращался ко мне. Ну же, проклятая сумка, дай мне хоть что-нибудь из того, что я в тебя закинула!

— Ты, неблагодарная змея, правда думала, что сможешь опорочить мою честь своим побегом? Без меня ваше жалкое царство ушло бы под воду, и твоя никчемная жизнь ни на что не повлияла бы. — Он приближался, зло оскалившись. — Ты — гадкая предательница, решила ударить мне в спину, тогда как я доверился тебе? — Яростно прошипел. — Не позволю!

Сердце мое бешено отбивало ритм, прямо как тогда, когда я стояла прикованная цепями перед монстром. От страха оно готово было выпрыгнуть из груди. Потому я сама не заметила, как снова рванула вверх, не позволив ему приблизиться. Но проклятый Персей снова успел — его пальцы вновь сомкнулись на моей лодыжке. От накатившей паники я приложила все силы, чтобы заставить сандалии тянуть меня из его стальной хватки. В то же время я наконец нащупала то, что может мне помочь.

— Думаешь, сандалии тебя спасут? Долго ты на них не протянешь — они вытянут из тебя все силы. А я могу держать тебя так до рассвета, — смеясь, измывался надо мной муж.

— Знаешь, Персей, с каждым твоим словом ты упрощаешь мне задачу…

На этих словах я резко вытащила голову Медузы и направила ее прямо ему в лицо. Он не сразу понял, что произошло, и потому не успел прикрыть глаза. Осознание застыло на его уже каменном лице, а сам он так и замер в положении, в котором был мгновение назад. Его теперь уже окаменевшая рука так и осталась в крепкой хватке, не давая мне вырваться. Перестав трепыхаться, как пойманная в клетку птичка, я подумала о мече Персея и, засунув руку в сумку, я сразу же нащупала его там. Недолго думая, я ударила им по камню и, как по маслу, разрезала часть тела, удерживающую меня. Поморщившись — рука, хоть и отделилась от тела, все еще держала мою лодыжку мертвой хваткой, — я ударила ею о стену, наконец избавившись от этих странных оков. Я не стала ждать. Бросив последний взгляд на каменного мужа — безрукого, застывшего с угасающей ухмылкой на лице, — я рванулась к окну. Ночь ударила в лицо ветром облегчения и свободы, и я сделала глубокий вдох, жадно вбирая его в себя. Позади остались мой дом, семья и прежняя жизнь. Я подавила желание оглянуться.

Глава 3. Зритель в тени

Эреб.

Я следил за ней от самого дворца. Сандалии несли ее над лесом — летела она низко, неровно, как человек, который еще не освоился с божественной вещью. Иногда ее заносило в сторону и она вскидывала руки, поправляя равновесие. Я же бежал по земле, стараясь не отставать и в то же время оставаться незамеченным — задача не из простых. Амулет скорости пульсировал у меня на груди, и деревья сливались в размытые стены по сторонам.

Я злился, но только на себя. Изначально план был прост: дождаться, пока Персей уснет, забрать дары и исчезнуть. Я ждал этого момента несколько дней, следовал за ним по пятам, надеясь на миг его невнимательности — но он никогда не расставался ни с сандалиями, ни с мечом. Но в брачную же ночь, я был уверен, он расслабится, оставит все у ложа и уснет.

Так и вышло.

Я пробрался в покои еще до того, как в главном зале стих пир, и затаился в тени окна, выходящего на море. Ждал. Она вошла первой — царевна, награда герою. Я знал ее историю: принесена в жертву чудовищу, а после отдана победителю. Персей вошел следом — уверенный, сытый собственной удачей.

На пиру она была бледна и молчалива. Теперь же предстала совсем другой — живой, горячей, как факел на сквозняке. Сама потянулась к нему, сама начала — не та скромность, которую я ожидал бы от любой другой добычи, доставшейся победителю.

Я должен был отвести взгляд, но не смог. Не смог и тогда, когда она стянула с него хитон, а руки ее скользнули по его груди, по шее, запутались в волосах. Каждое плавное движение ее тела, колыхание волос, взгляд — вызывали неконтролируемый жар по всему телу. И лишь тогда я заставил себя уйти, когда Персей собственнически взял ее тело, присвоив его.

Ушел подальше от этого места, где не было ни ее дыхания, ни ее кожи, ни ее тихого игривого смеха. Сел на краю обрыва рядом с дворцом, слушал беспокойное море и старался забыть то, что увидел поневоле. Убеждал себя, что чувства, которые вызвала во мне эта девушка — красивая, страстная, чужая — ничем не отличаются от тех, что вызывали во мне другие женщины, что я видел в своей жизни. Я здесь ради своей цели. Никто и ничто не способно остановить меня. А с мимолетным влечением мне доводилось справляться не впервые.

Когда я вернулся, они уже спали. Персей — раскинувшись, заняв собой почти все ложе, точно оно принадлежало ему одному. Она — на самом краю, свернувшись, поджав колени, стараясь занимать как можно меньше места и не соприкасаясь с ним даже во сне. Я задержал взгляд на этой сцене дольше, чем собирался, но это сыграло мне на руку, ведь она открыла глаза — и я понял, что она вовсе не спала. Царевна похоже решила нарушить не только мои ожидания, но и надежды Персея на счастливую женатую жизнь — собираясь не просто сбежать, но и обокрасть его.

Далее все события сменяли друг друга очень быстро: пробуждение Персея, короткий разговор между ними, его незамедлительная реакция и сила, с которой он швырнул хитрую девушку о стену. Меня удивила ее смелость и ярость в глазах, что успела погаснуть лишь на миг. Видимо именно это и заставило меня помочь ей. Камешек, брошенный мной в дальний угол, щелкнул еле слышно — но в такой тишине этого было достаточно.

Этого мига должно хватить. Но она медлила, роясь в сумке, а я, не понимая откуда взялось это неведомое мне напряжение, ждал, страшась, что она упустит момент. Что же она делает?

Она все же сумела подняться в воздух, но Персей снова схватил ее за щиколотку. И я уже готов был вмешаться сам — не мог, подобно богам, просто смотреть, как проигрывает та, что осмелилась бросить вызов одному из них.

Не пришлось. Она, наконец, нашла то, что искала — и полубог застыл камнем с гримасой, не успевшей превратиться в крик.

Без сожаления она отрубила руку, все еще державшую ее за ногу, и метнулась к окну — в ночь, что уже уступала рассвету.

Я должен был злиться: дары снова ускользали. Вместо этого я стоял в темноте и смотрел на то, что мгновение назад было живым любимцем судьбы, баловнем богини войны, — и не находил в себе ни капли того ужаса, что, наверно, полагалось бы чувствовать. Только что-то похожее на зависть. Годами я вынашивал план, как исподтишка ужалить богов, украсть по крупицам то, что они раздают своим избранным, — а она просто взяла и превратила одного из избранных в камень. Не спросив разрешения ни у судьбы, ни у кого-либо еще.

Перед тем как вырваться, она сказала ему фразу: «Я хочу попробовать решать свою судьбу сама». Я не мог объяснить, почему эти слова ударили сильнее, чем все, что произошло этой ночью. Наверно так бывает, когда слышишь чужим голосом то, что сам решался произнести вслух.

***

Настиг я ее уже у реки.

Она опустилась у берега даже не оглядевшись — просто рухнула с неба подобно подбитой птице. Летела, сколько хватило сил, и, судя по тому, как жадно она хватала ртом воздух, сил почти не осталось. Похоже, использование божественных предметов дается ей тяжело и я мог понять почему: женщины физически слабее мужчин, а подобные вещи вытягивают много сил. В нетерпении она скинула с себя сандалии полета и облегченно выдохнула, привалившись спиной к камню. Не сразу поднялась — какое-то время просто сидела, запрокинув голову, будто силы возвращались к ней по капле.

Потом все же подползла к воде на четвереньках, зачерпнула пригоршню и умыла лицо.

Я увидел кровь раньше, чем заметила ее она сама. Тонкая полоска, уже подсохшая у переносицы — след удара о стену, который в горячке побега она попросту не заметила. Она отняла ладони от лица, взглянула на свои пальцы — розовые от воды и крови — без испуга, почти безразлично, будто разглядывала чужие руки.

Сумка лежала на камне в двух шагах от нее, сандалии лежали рядом с ней, уже сложившись аккуратно после того, как ранее она откинула их в разные стороны. Дары были ближе, чем когда-либо. Она была вымотана, растеряна, повернута ко мне спиной — лучшего момента я не мог придумать за столько времени слежки. Примерился, прикинул путь между деревьями, посчитал шаги.

Еще немного. Пусть отойдет от сумки дальше, пусть отвлечется на воду сильнее — и я успею забрать все раньше, чем она обернется на шорох.

Она поднялась, покачнулась раз, другой — и осела на траву так внезапно, что я не сразу понял: это падение. Голова запрокинулась, руки безвольно легли по сторонам.

Я не раздумывал. Несколько шагов — и я оказался рядом, коснулся ее шеи там, где бьется кровь: пульс слабый, но ровный. Просто обморок от усталости, или от того, чем бы ни оказалась плата за полет на украденных сандалиях — я не разбирался в тонкостях того, чего никогда не испытывал сам.

Сумка лежала в шаге — я мог просто взять и уйти — никто бы даже не узнал, никто бы не сумел остановить, а вскоре кто-нибудь из путников нашел бы ее здесь, у воды, живую и, надо думать, обозленную на весь белый свет.

Я поднял сумку и повесил через плечо. Затем взял на руки и ее саму. Она была легче, чем я думал. Голова ее склонилась мне на плечо, и я поймал себя на том, что сбавил шаг — хотя амулет позволял бежать втрое быстрее.

Не хотел никак это оправдывать — понимал, что просто не мог поступить иначе.

***

Деревня возникла из утреннего тумана так же, как возникает каждый раз в такой час — буднично, будто ничего особенного не происходит: каменные дома с соломенными крышами жмутся к подножию холма, древний платан раскинул ветви над утоптанной площадью, в центре которой темнеет выбитый в известняке колодец. Из открытых ставней тянуло свежим хлебом и сушеными травами — запах, по которому я скучал больше всего.

У крайнего дома, ближе всех к лесу, стояла статуя Гермеса — скромная, в пол-роста, с лицом, истертым от прикосновений. Путники касались ее на удачу, местные оставляли пучки трав, ломти хлеба, глиняные плошки с медом. Здесь не приносили кровавых жертв — их никто не требовал. Гермес был одним из немногих богов-олимпийцев, которому поклонялись не из страха, а из благодарности.

Я на миг задержался, как делаю это каждый раз, проходя мимо. Не помолился, ведь давно этого не делаю. Что бы он сказал, видя, что на руках несу ту, что воспротивилась воле богов?

Моя хижина стояла на отшибе — это всегда меня устраивало. Я толкнул дверь плечом, внес ее внутрь и осторожно уложил на кровать.

Кровь у переносицы она смыла еще у реки — тот след оказался пустяковым. Настоящий след от удара обнаружился, когда я сдвинул ткань с ее плеча: ссадина, глубокая в середине, с содранной кожей по краям — там, где она вжалась в грубую каменную кладку.