Полная версия
Потом северная стена.
Только стена.
[Объект: северная стена]Основание: просадка.Влажность: критическая.Несущая устойчивость участка: 37%Риск деформации при сильном дожде: высокий.
Линии сложились сами.
Комната на миг стала прозрачной. Не как чертёж, нет. Скорее как больной организм, у которого видны кости, трещины и места, где жизнь держится на упрямстве.
[Объект: жилое строение]Состояние: аварийное.Несущая устойчивость: 37%Критические зоны:крыша;печная труба;северная стена.Риск обрушения при сильном дожде: высокий.
Я закрыл глаза.
Вот теперь стало по-настоящему страшно.
Не от болта.
Не от ловчих.
Не от разлома.
Я смотрел на потолочную балку, на дымящую печь, на тонкие руки матери и на Мишку, который пытался не плакать.
И вдруг понял: разлом в лесу был не самым страшным.
Тот хотя бы честно светился между соснами.
А этот стоял вокруг нас — в стенах, в крыше, в кашле матери, в пустой миске у печи и в мальчишке, который уже знал, как делить хлеб так, чтобы самому досталось меньше.
— Макар? — тихо спросила Арина.
Я открыл глаза.
Все смотрели на меня.
Видимо, я слишком долго молчал.
— Крыша течёт давно? — спросил я.
Лиска моргнула.
— Что?
— Крыша. Над балкой. Течёт давно?
Трофим поднял голову и посмотрел туда, куда я смотрел.
— У всех тут течёт.
— Не у всех после следующего ливня балка может пойти.
Устинья медленно выпрямилась.
— Ты сейчас о чём?
— О том, что если пойдёт сильный дождь, здесь лучше не спать под этой частью потолка.
Лиска уставилась на меня.
— Ты с болтом в боку лежишь и думаешь о крыше?
— Она первая начала.
Мишка вдруг сказал:
— Там правда капает. Когда дождь сильный. Мама ставит миску.
Арина слабо улыбнулась.
— Макарушка, сейчас не до крыши.
Как раз до неё.
Но объяснить это было сложно.
В моём прежнем мире аварии чаще всего и случались потому, что “сейчас не до этого”. Сейчас не до прокладки. Сейчас не до вибрации. Сейчас не до трещины. Сейчас смену закроем, потом посмотрим.
Потом приезжали пожарные.
Здесь пожарных, кажется, не было.
— Где деньги? — спросил я.
Лиска напряглась.
— Какие?
— Наши. Макара. Что есть?
Она посмотрела на Арину, потом на Трофима, потом снова на меня.
— Ты же всё на мясо хотел пустить.
— Не получилось.
— Вижу.
— Лиска.
Она помолчала, затем вытащила из-за пазухи маленький тряпичный узел и бросила рядом со мной. Внутри звякнуло.
Я левой рукой развязал.
Медь. Несколько мелких монет. Одна потёртая серебрушка? Нет, не серебрушка. Половинник. Чуть лучше меди, но не спасение.
— Это всё?
— Что осталось после лекарства для тётки Ариши, — жёстко сказала Лиска. — И после того, как ты решил полезть в херцогскую чащу за мясом.
Справедливо.
Только я этого не решал.
И всё равно теперь отвечал.
— Резчика не хватит, — сказала Устинья.
— Значит, пока не зовём.
— Ты не понял, мальчик. Болт надо доставать.
— Понял. Но если его доставать без денег, инструмента и человека, который не убьёт меня по дороге, я умру. Если оставить и зафиксировать — могу дотянуть.
— До чего?
Хороший вопрос.
До денег.
До решения.
До понимания, где я вообще оказался.
— До утра, — сказал я.
Устинья не ответила сразу. Потом кивнула.
— До утра, может, и дотянешь. Если жар не поднимется. Если кровь не пойдёт. Если наконечник ничего важного не порвал. Если духи сегодня добрые.
— Слишком много “если”.
— Добро пожаловать в Нижние Клины.
Тут она была права.
Трофим вдруг сунул руку за пазуху и вытащил две медные монеты.
— Возьми.
Лиска нахмурилась.
— Это всё?
— А ты думала, я на угле герцогские дворцы покупаю?
— Я думала, ты не жмот.
— Я не жмот. Я бедный.
Он бросил монеты на стол.
— Но колесо он и правда спас. Если бы развалилось у ворот, я бы больше потерял.
Я посмотрел на него.
— Спасибо.
Трофим смутился и отвернулся.
— Не благодари. Вернёшь.
Вот это уже было привычнее для здешнего мира.
Устинья обработала рану ещё раз, обложила вокруг болта травяной кашицей, туго замотала тряпками так, чтобы древко не ходило. Потом заставила меня выпить горький отвар. На вкус — земля, полынь и отчаяние.
— От жара, — сказала она.
— Или для него?
— Если будешь умничать, дам второй.
Я замолчал.
Мудрое решение.
Лиска принесла старую доску и поставила её рядом с тюфяком.
— Что делаешь? — спросил я.
— Болт привяжем к доске, чтоб ты ночью не дёрнулся и не провернул.
Я посмотрел на неё с неожиданным уважением.
— Хорошая мысль.
Она подозрительно прищурилась.
— Ты меня сейчас похвалил?
— Похоже.
— У тебя точно жар.
— Возможно.
Она работала ловко. Грубая верёвка, доска, несколько узлов. Древко болта зафиксировали так, что двигаться стало неудобно, зато безопаснее.
[Стабилизация повреждения]Кровопотеря снижена.Стабильность состояния: 33%Риск резкого ухудшения: умеренный.
Тридцать три.
Не праздник, но уже не двадцать четыре.
Я выдохнул.
Мишка всё ещё сидел рядом.
— Макар, — тихо сказал он.
— Что?
— Ты правда не умрёшь?
В комнате снова стало тихо.
Я посмотрел на него.
Взрослый человек во мне знал правильный ответ: нельзя обещать то, чего не контролируешь. Нельзя давать ложную гарантию. Нельзя говорить “всё будет хорошо”, когда система на тридцати трёх процентах и держится на грязных тряпках.
Но мальчику не нужен был отчёт о рисках.
Ему нужен был брат.
Я сжал его пальцы.
— Сегодня — нет.
Он кивнул так серьёзно, будто мы заключили договор.
— А завтра?
— Завтра посмотрим по состоянию конструкции.
Мишка не понял, но почему-то улыбнулся.
Лиска отвернулась к печи. Кажется, чтобы никто не увидел её лицо.
Арина смотрела на меня долго. Слишком внимательно.
Матери вообще опасные люди. Особенно больные. Они видят то, что другие списывают на боль, жар или удар по голове.
— Ты изменился, — сказала она тихо.
Вот оно.
Я устал настолько, что почти не испугался.
— В лесу трудно остаться прежним.
— Нет, — она покачала головой. — Не так.
Я молчал.
Она закашлялась, и разговор оборвался. Мишка вскочил, подал ей кружку. Устинья подошла, поправила подушку, послушала дыхание.
Я смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается холодная злость.
Не на неё.
Не на болезнь.
На всю эту схему.
Бедный квартал. Дырявая крыша. Мальчишка-браконьер. Болт в боку. Больная мать, которой лекарство стоит больше, чем её семья может собрать без кражи. Херцогская чаща, где зверья хватает, но голодным туда нельзя. Разломы, из которых лезет чужая смерть, и власть, которая, скорее всего, считает, кого выгоднее спасать.
Плохая система.
А плохие системы имеют слабые точки.
Я закрыл глаза.
Не сейчас.
Сначала выжить.
Потом деньги.
Потом болт.
Потом крыша.
Потом мать.
Потом всё остальное.
Очередь задач. Приоритеты. Ресурсы. Риски.
Так проще не сойти с ума.
Устинья закончила с Ариной и вернулась ко мне.
— Ночью может быть жар. Если начнёт бредить — поить понемногу. Если кровь пойдёт через повязку — звать меня. Если болт сдвинется — держать и звать меня. Если умрёт — тоже звать, но уже утром.
— Утешительно, — сказал я.
— Я не для утешения. Я чтоб вы жили, когда получается.
Она собрала корзину.
У двери остановилась и посмотрела на меня.
— И ещё, Макар.
— Что?
— Не знаю, что ты там в чаще увидел. Но если после болта в боку парень начинает слышать колёса и видеть гнилые балки — это либо дар, либо беда.
— А разница?
— Даром хотят пользоваться другие. Беду хотя бы иногда оставляют в покое.
После этого она вышла.
Трофим ушёл следом, пообещав утром заглянуть и “проверить, не сдох ли должник”. Лиска осталась. Видимо, решила, что умирать без присмотра мне нельзя доверять.
Мишка устроился на полу рядом с моим тюфяком. Арина задремала у окна, измученная кашлем.
В комнате стало темнее.
Печь дымила.
Балка над головой держалась.
Пока.
Я лежал, слушал дом и впервые в этом мире ясно понял: разломы бывают разными.
Одни светятся между соснами и выплёвывают чужих тварей.
Другие не светятся вовсе.
Они просто проходят через бедность, стены, тела и судьбы — тихо, годами, пока однажды всё не складывается внутрь.
И если я действительно теперь видел, где мир трещит, начинать придётся не с герцогов, не с гильдий и не с чудовищ.
А с этой комнаты.
С этой балки.
С этой женщины у окна.
С мальчишки, который заснул, всё ещё держась за край моего рукава.
Я закрыл глаза.
Где-то внутри, на самой границе боли и сна, тускло мигнуло:
[Задача не назначена][Личная цель сформирована носителем]Стабилизировать дом.Стабилизировать семью.Выжить.
— Вот теперь, — прошептал я, почти не слыша собственного голоса, — начинаем ремонт.
И провалился в тяжёлый, горячий сон.
Глава 3. Первый ремонт
Проснулся я не от боли.
Это было странно, потому что боль вела себя так, будто давно сняла комнату в моём правом боку и теперь собиралась жить там на постоянной основе.
Проснулся я от тишины.
Не полной. В Нижних Клиньях, как я уже успел понять, полной тишины не бывало. За стеной кто-то ругался, где-то кашляли, по канаве плеснула вода, в печи потрескивал слабый огонь. Но рядом со мной было слишком тихо.
Я открыл глаза.
Мишка сидел на полу возле тюфяка и смотрел на меня.
Не спал.
Просто сидел, поджав под себя ноги, и держал край моего рукава двумя пальцами, будто боялся, что если отпустит, я куда-нибудь денусь. Например, обратно в лес. Или ещё дальше.
— Ты чего? — спросил я.
Голос вышел хриплый, но уже не такой мёртвый, как вчера.
Мишка вздрогнул.
— Я не шумел.
— Я не спрашивал, шумел ли ты. Я спросил — чего не спишь?
Он опустил глаза.
— Смотрел, дышишь ли.
Вот так.
Без лишней жалости. Без красивых слов. Просто ребёнок в бедном квартале проверял, не умер ли старший брат за ночь.
Я осторожно вдохнул. Бок ответил горячей волной. Голова была тяжёлой, рот сухой, тело ломило. Но сознание держалось лучше, чем вечером.
Перед глазами, словно только этого и ждало, вспыхнуло:
[Состояние носителя]Стабильность: 36%Кровопотеря: частично компенсирована.Воспалительная реакция: начальная.Инородный объект: арбалетный болт.Рекомендация:удаление инородного объекта в течение 24–36 часов.Предупреждение:самостоятельное извлечение без подготовки приведёт к критическому ухудшению.
Тридцать шесть.
Растём.
Если так можно назвать медленное движение от “почти труп” к “труп с планами”.
Я закрыл глаза, переждал лёгкую тошноту и снова посмотрел на Мишку.
— Живой.
— Я понял.
— Тогда можешь отпустить рукав.
Он отпустил не сразу. Сначала посмотрел на свою руку, будто только заметил, что держится за меня. Потом убрал пальцы и спрятал их в рукава.
— Ты вчера странно говорил, — сказал он.
— Я вчера странно себя чувствовал.
— Не ругался.
— Это плохо?
Мишка задумался.
— Непривычно.
Из угла донёсся слабый кашель. Арина спала на лежанке у окна, но сон у неё был плохой — поверхностный, рваный. Щёки казались ещё более впалыми, чем вчера. На столе стояла пустая миска. У печи сушились мокрые тряпки. Дом пах бедностью так плотно, что запах почти можно было потрогать.
— Лиска где? — спросил я.
— За водой пошла. Сказала, если ты встанешь, она тебе второй болт сама воткнёт.
— Заботливая.
Мишка чуть улыбнулся.
Улыбка быстро исчезла.
— Ты правда не умрёшь сегодня?
Вчера я обещал “сегодня — нет”. Сегодня вопрос обновился. Дети быстро учатся жить короткими сроками.
— Сегодня у меня много дел, — сказал я. — Умирать неудобно.
— Какие дела? Ты же лежишь.
— Вот именно. Плохое начало для делового дня.
Я попытался приподняться на локте.
Это оказалось ошибкой.
Бок вспыхнул, в голове качнулась комната, и я замер, чувствуя, как на лбу выступает холодный пот.
Мишка вскочил.
— Лиска сказала не вставать!
— Лиска много чего говорит.
— Она больно бьёт.
— Весомый аргумент.
Я всё же сел. Медленно. Сначала повернулся на левый бок, потом подтянулся, держась за край тюфяка. Доска, которой вчера зафиксировали древко болта, мешала, но именно это и спасало: болт не гулял в ране при каждом движении.
Хорошая девчонка Лиска.
Злая, подозрительная и полезная.
Я осмотрел комнату уже не как раненый, а как человек, которому здесь предстояло выжить.
Печь дымила. Не сильно, но постоянно. Дым уходил не туда, куда должен. Северная стена в нижней части потемнела от сырости. На полу под ней доски чуть выгнулись. Потолочная балка над тюфяком была хуже, чем казалась ночью.
Не вся комната.
Только опоры.
Только крыша.
Только то, что может убить нас раньше болта.
[Фокусированный анализ]Объект: жилое строение.Режим: ограниченный осмотр.Несущая устойчивость: 37%Критические зоны:1. потолочная балка у северной стены;2. печная труба;3. просадка основания северной стены.Риск обрушения при сильном дожде: высокий.Риск задымления помещения при закрытой двери: высокий.
Голова заболела, но не так, как вчера. Боль пришла узкой полосой над глазами, а не раскалённым обручем.
Значит, метод работает.
Не весь завод. Только участок.
— Мишка.
— А?
— Есть верёвка?
Он моргнул.
— Какая?
— Любая. Крепкая. Не гнилая.
— Есть у Лиски. Она вчера принесла. И у нас под столом куски.
— Доски?
— Доски тоже есть. Но они кривые.
— Прекрасно. Прямые здесь всё равно будут чувствовать себя чужими.
Мишка не понял, но полез под стол. Достал несколько обрезков, старую верёвку, ржавый гвоздь, какой-то деревянный клин и молоток с треснутой ручкой.
Я смотрел на этот набор и думал, что из него можно сделать три вещи: плохую ловушку, очень плохую табуретку и временную подпорку, которая, если повезёт, не убьёт нас ночью.
Выбор очевиден.
Дверь распахнулась.
Лиска вошла с ведром, увидела меня сидящим и застыла.
— Ты.
— Я.
— Ты сидишь.
— Наблюдательная.
Она поставила ведро так резко, что вода плеснула через край.
— Я же сказала не вставать.
— Я не встал. Я сел.
— Макар.
В этом слове было предупреждение. Хорошее, честное, почти родственное.
Я поднял левую руку.
— Если я сейчас не посмотрю балку, вечером она может посмотреть на нас сверху очень близко.
Лиска медленно перевела взгляд на потолок.
— Опять крыша?
— Не опять. Всё ещё.
— У тебя в боку болт.
— Я помню. Он участвует в обсуждении при каждом движении.
— Тебе надо лежать.
— Мне надо жить. Желательно не под рухнувшей балкой.
Она хотела сказать что-то злое, но тут в разговор вмешался Мишка:
— Там правда капает. И балка хрустит, когда ветер.
Лиска посмотрела на него. Потом на Арину. Потом снова на меня.
— Что делать?
Вот.
Первый маленький сдвиг.
Не “ты бредишь”, не “лежать”, не “заткнись”.
Что делать?
Я выдохнул.
— Нужна временная подпорка. Не ремонт. Просто разгрузить балку. Вон тот угол. Подставить доску от пола до балки, но не прямо — с клином, чтобы дать упор. Верёвкой подтянуть к боковой стойке. Печь пока не трогать, только дверь приоткрывать, чтобы дым не стоял.
Лиска молчала.
— Ты сейчас точно Макар?
Вопрос ударил неожиданно точно.
Мишка замер.
Арина на лежанке пошевелилась, но не проснулась.
Я встретил взгляд Лиски.
Врать надо просто. Сложная ложь ломается быстрее плохой балки.
— После болта в боку люди меняются.
— Не так.
— А как?
— Ты слова такие знаешь, будто в Верхнем городе учился.
Я чуть усмехнулся.
— Если бы я учился в Верхнем городе, ты бы первой украла у меня сапоги.
— Сапоги у тебя дрянь.
— Значит, мне повезло.
Она фыркнула. Напряжение чуть отпустило.
Не исчезло. Просто отошло в угол и село ждать.
Лиска подошла к балке, задрала голову.
— И куда это ставить?
Я хотел подняться.
Она даже не повернулась.
— Попробуешь встать — ударю.
— Не надо угрожать человеку с дырой в боку. Это не спортивно.
— Я не спортивная. Я злая.
Пришлось руководить с тюфяка.
Это оказалось мучительно.
Не физически — хотя и физически тоже. Мучительно было смотреть, как люди делают работу не так быстро и не так точно, как ты сделал бы сам, будь у тебя нормальное тело, две рабочие руки и отсутствие железа в боку.
Мишка таскал обрезки. Лиска поднимала доску и ругалась. Я объяснял, где точка упора. Она не понимала слово “нагрузка”, зато прекрасно понимала “если поставишь сюда — ночью нам всем конец”.
Работало.
— Выше.
— Она не влезает.
— Срежь край.
— Чем?
— Ножом.
— Это не дерево, это проклятая кость!
— Тогда клин снизу тоньше.
— Макар, ты всегда был занозой, но сегодня ты заноза с инструкциями.
— Прогресс.
Когда доску наконец поставили, она уперлась в балку криво, но приемлемо. Я попросил Мишку подать клин. Лиска забила его молотком.
Первый удар отдался мне в голове.
Второй — в боку.
Третий — в системе.
[Временная опора установлена]Эффективность: 41%Риск локального обрушения снижен.Несущая устойчивость строения:37% → 42%
— Стоп, — сказал я.
Лиска замерла с молотком.
— Что?
— Ещё ударишь — клин расколет доску. Хватит.
Она подозрительно посмотрела на подпорку.
— Откуда знаешь?
— Звук изменился.
Это уже вошло в привычку. Полуправда — лучший сорт лжи.
Мишка обошёл подпорку кругом.
— Она правда держит?
— Временно.
— Это значит — плохо?
— Это значит — лучше, чем было.
Он кивнул так, будто это была вполне взрослая философия.
Потом я заставил их перенести мой тюфяк на полметра в сторону. Лиска ругалась, что я командую, как старый мастер, но перенесла. Арина проснулась от шума и долго смотрела на нас, не понимая, что происходит.
— Макар, зачем вы…
— Чтобы балка, если передумает жить, падала не на меня.
Мать побледнела.
— Она может упасть?
— Не сегодня, если Лиска не решит проверить её головой.
— Я всё слышу, — сказала Лиска.
— На это и расчёт.
Следующим была печь.
Полноценно чинить её я не мог. Не было ни сил, ни материалов, ни понимания местной кладки. Но можно было уменьшить дым. В трещинах вокруг трубы не хватало нормального раствора. В углу нашлась глина, смешанная с золой и водой. Мишка сказал, что так иногда заделывала мать.
Я попросил сделать густую смесь.
Лиска посмотрела на меня так, будто я предложил ей вылепить герцога и сжечь.
— Ты решил печь лечить грязью?
— Временно стабилизировать.
— Грязью.
— Глиной.
— В Нижних это одно и то же.
Она всё равно сделала.
Пока Мишка мешал глину, я поймал себя на странном ощущении. Комната перестала быть просто чужой. Она стала задачей. А задачи я умел держать в голове. Даже когда вокруг всё разваливалось, задача давала опору.
Вот это — балка.Вот это — печь.Вот это — больная женщина.Вот это — мальчик.Вот это — девчонка с ножом, которая не доверяет, но помогает.Вот это — я, в теле человека, которого, вероятно, многие хотели бы увидеть мёртвым.
Набор исходных данных плохой.
Но не нулевой.
Глиной заделали самые явные трещины у трубы. Дым полностью не исчез, но стал тянуться лучше.
[Частичная стабилизация печной трубы]Риск задымления:высокий → средний.Риск возгорания перекрытия:23% → 17%Навык:Практическая стабилизация +0.2%
Семнадцать процентов.
Всё ещё мерзко.
Но уже не немедленная смерть во сне.
Когда закончили, я был мокрый от пота и почти не видел правым глазом. Голова гудела, бок пульсировал, а в груди нарастала слабость. Слишком много для раненного тела.
Лиска это заметила первой.
— Всё. Хватит.
— Ещё северная стена.
— Северная стена подождёт.
— Она может не согласиться.
— Тогда я с ней поговорю. Ложись.
Она помогла мне опуститься на тюфяк. Не мягко, но аккуратно. Мишка подложил под спину скрученную тряпку.
Арина подозвала его слабым жестом.
— Мишенька… воды.
Он бросился к ведру.
Я посмотрел на неё. Она пыталась улыбаться. Не получалось. Губы дрожали от усталости.
— Ты не должен был вставать, — сказала она.
— Я и не вставал. Меня не пустили.
— Макар.
Вот это материнское “Макар” было хуже любого системного предупреждения.
Я замолчал.
Она смотрела внимательно. Тревожно. Нежно. И слишком глубоко.
— Ты стал другим.
Лиска у печи сделала вид, что не слушает.
Мишка замер с кружкой.
Я медленно вдохнул.
— Может, старый я наконец ударился головой достаточно сильно, чтобы поумнеть.
Арина не улыбнулась.
— Не шути так.
— Хорошо.
Она протянула руку. Я не сразу понял, что она хочет. Потом накрыл её пальцы своей ладонью.
Кожа горячая. Сухая. Слабая.
Контур не включался сам. И слава всем местным богам. Я не хотел сейчас видеть её как объект с процентами. Не хотел знать, сколько в ней осталось устойчивости.
Пока не хотел.
— Мам, — сказал я тихо.
Слово далось странно.
Будто я взял в рот чужую монету и попытался понять её вкус.
— Я здесь.
Арина закрыла глаза.
— Вот и будь.
Простая просьба.
Самая тяжёлая из всех.
Снаружи послышались быстрые шаги. Потом дверь распахнулась без стука.
— Лютый!
В комнату влетел рыжий парень лет шестнадцати, худой, веснушчатый, с такими живыми глазами, будто он даже во сне что-нибудь высматривал. За ним вошёл второй — широкий в плечах, коротко стриженный, с тяжёлой челюстью и руками человека, который редко спрашивает дважды.
Память Макара дала имена.
Сенька Рыжий.
Гвоздь.
Сенька первым увидел меня, потом подпорку под балкой, потом глину у печи, потом снова меня.
— Ты что тут устроил?
— Доброе утро, — сказал я. — Или что там сейчас.
— Он говорит “доброе утро”, — Сенька повернулся к Гвоздю. — Ты слышал? Его точно в лесу подменили.
Гвоздь посмотрел на меня молча.
Вот этот был опаснее. Сенька болтал, чтобы думать. Гвоздь думал, чтобы потом ударить.
— Живой, — сказал он наконец.
— Не благодаря ловчим.
Сенька присвистнул.
— Значит, правда. У ворот говорят, что херцогские вчера кого-то в чаще подстрелили, а потом там разлом хлопнул. Мы думали — всё, Лютому конец.
— Почти угадали.
Лиска подошла ближе.
— Что у ворот ещё говорят?
Сенька сразу стал серьёзнее.
— Ловчие спрашивали. Не по домам пока, но у ворот и на рынке. Мол, не видел ли кто парня с болтом, в бурой куртке, из Нижних. Один сказал, что видел кровь у угольной дороги.
Трофим.
Или кто-то другой.
Неважно.
— Они сюда придут? — тихо спросил Мишка.
Сенька посмотрел на него и слишком быстро улыбнулся.
— Да кому охота в нашу Яму лезть?
Неправильный ответ.
Если людям херцога нужно будет напомнить бедным, где их место, они придут. Ещё как.
Гвоздь шагнул к столу, взял кружку, понюхал, поморщился и поставил обратно.
— Мяса нет?
Прямой человек.
— Нет, — сказал я.
— Значит, зря полез?
Старый Макар, наверное, огрызнулся бы. Или швырнул кружку. Или напомнил бы Гвоздю, кто здесь решает.
Я же ответил:
— Значит, плохо спланировал.
Сенька моргнул.
Гвоздь нахмурился.
Лиска закрыла глаза, как человек, который понял: сейчас начнётся.
— Что? — спросил Гвоздь.
— Плохо спланировал, — повторил я. — Один пошёл в херцогскую чащу. Без отходного пути. Без второго человека на наблюдении. Без понимания, где ловчие. Итог — болт в боку, мяса нет, хвост за мной может прийти сюда.
Тишина стала плотной.
Сенька медленно сел на край стула.
— Макар, ты сейчас себя ругаешь?
— Анализирую ошибку.
— Кого?
— Себя.
Он посмотрел на Лиску.
— У него жар?
— Есть, — сказала она. — Но это началось раньше жара.
Гвоздь подошёл ближе.
— Ты чего такой стал?
Я устал от этого вопроса. Но он был справедлив.
— Умирать не понравилось, — сказал я. — Решил попробовать жить умнее.
