Мастер Разломов Том I

Дед Яр кивнул.

— Верно.

Вот это “верно” было дороже монеты.

Не потому что мне нужен был наставник. А потому что в глазах тех, кто стоял у ворот, старый каменщик только что подтвердил: Лютов не бредит.

Он видит.

[Временная стабилизация выполнена]Несущая устойчивость:29% → 54%Риск обрушения:высокий → низкий при текущей нагрузке.Ограничение:при сильном дожде или дополнительной нагрузке требуется повторная проверка.Навык:Практическая стабилизация +0.4%Навык:Фокусированный анализ +0.2%

Пятьдесят четыре.

Не отлично.

Но если бы этот навес был человеком, я бы сказал: из леса выполз.

Сенька спрыгнул с крыши, едва не попал ногой в ведро, сделал вид, что так и планировал, и поклонился Марфе.

— Ваш навес временно решил пожить.

Марфа не улыбнулась. Подошла к левой опоре, потрогала брус, потом диагональ, потом подняла взгляд на крышу.

— Держит.

Дед Яр стукнул палкой по земле.

— До дождей держать будет. Потом надо нормально делать. Балку менять, крышу снимать, стойки новые.

— На какие деньги? — сухо спросила Марфа.

Старик пожал плечами.

— Это уже не к дереву вопрос.

Она долго молчала.

Потом подошла ко мне.

В её руке была та самая монета. Серебряная. Не большая, потёртая, но настоящая.

Она положила её мне на ладонь.

— Заработал.

Монета была тёплой от её руки.

Я смотрел на неё дольше, чем следовало.

В старой памяти Макара деньги пахли страхом, бегом и чужими карманами.

Эта монета пахла гнилой балкой, потом, грязью и работой.

Странно, но держать её было легче.

— Спасибо, — сказал я.

Марфа прищурилась.

— Ты это слово где выкопал?

— Под болтом, видимо.

— Не привыкай. Я не простила тебе проволоку.

— Вернул же.

— Через Лиску. И с таким лицом, будто тебя ограбили.

— Значит, было за что расти.

Она фыркнула и неожиданно сунула мне в другую руку небольшой свёрток.

— Хлеб. И мазь. Не для тебя — для Арины. От кашля немного не поможет, но грудь греть будет.

Не поможет, но будет.

Очень честно.

— Спасибо, — повторил я.

— Второй раз уже лишний.

Она отвернулась и пошла к внучке, которая выглядывала из-за двери.

У ворот зашумели.

Люди поняли, что работа закончена и никто не умер. В Нижних это считалось удачным зрелищем.

Первым подошёл мужик с перевязанной рукой.

— Лютов, а если у меня сарай кренится…

— Очередь, — сказала Лиска.

— Какая очередь?

— Платная.

Сенька тут же оживился.

— Записываем! Осмотр кривых сараев, хрипящих печей, телег, которые хотят стать дровами, и прочего имущества, находящегося на грани духовного перехода.

— Заткнись, — сказала Лиска.

— Я рекламу делаю.

— Ты позоришь процесс.

Дед Яр посмотрел на меня.

— Процесс, значит.

— Сам удивлён, — сказал я.

К воротам подошла женщина с красными руками прачки.

— У меня печь дымит.

— У всех дымит, — сказал кто-то.

— У меня так, что дети синие.

Лиска сразу стала серьёзной.

— Есть чем платить?

Женщина смутилась.

— Медью. И мылом могу.

Лиска посмотрела на меня.

Я хотел сказать нет. Мне нужно было домой, лечь, не умереть, дождаться резчика, вынуть болт и перестать быть центром квартальной ярмарки аварий.

Но дети синие от дыма.

Плохие системы любят приходить пачками.

— Не сегодня, — сказал я. — Адрес скажи. Если доживу до завтра — посмотрю.

Женщина кивнула так, будто получила больше, чем ожидала.

Потом подошёл Трофим.

Не знаю, откуда он взялся. Видимо, угольщики появляются там, где пахнет дымом и долгом.

— Колесо, — сказал он.

— Я помню.

— Я снял. Трещина там, где ты сказал.

— Хорошо.

— Ничего хорошего. Новая ступица стоит как две мои почки.

— На рынке почки принимают?

— В Нижних скоро начнут.

Он почесал бороду.

— У меня навес угольный у склада просел. Не срочно. Но если упадёт — придавит товар. Посмотришь? Заплачу.

Лиска прищурилась.

— Сколько?

Трофим посмотрел на неё, потом на меня.

— Полсеребра.

Сенька присвистнул.

— За посмотреть?

— За посмотреть и сказать, что делать. За сделать — отдельно, если не помрёт.

Гвоздь коротко сказал:

— Надо брать.

Я посмотрел на Лиску.

Она уже считала в уме. Серебро от Марфы, мелочь дома, две монеты Трофима, теперь полсеребра — если получится. До Мелентия почти хватало. Почти.

Это слово снова встало между нами и жизнью.

— Сегодня не смогу, — сказал я.

Трофим кивнул на мой бок.

— Вижу.

— Если резчик вытащит болт и я не сдохну, завтра.

— Если сдохнешь, долг спишу.

— Щедро.

— Я такой.

Дед Яр вдруг сказал:

— Сегодня вечером он никуда не пойдёт. И вы его не потащите. Хватит. Он сейчас на упрямстве сидит, а оно, в отличие от балки, подпорок не любит.

Я хотел возразить.

Но в этот момент мир качнулся.

Лавка подо мной словно ушла вниз, звук людей стал далёким, а боль в боку поднялась волной до горла. Лиска успела подхватить меня за плечо.

— Всё. Домой.

— Я сам…

— Ты сейчас даже врать сам не можешь.

Справедливо.

Обратный путь помню хуже.

Фрагментами.

Гвоздь держит меня.Сенька несёт свёрток с хлебом и почему-то гордо сообщает каждому встречному, что “мастер работает только по записи”.Лиска ругается.Дед Яр стучит палкой впереди.Люди смотрят уже не так, как утром.

Не как на мертвеца, вернувшегося из чащи.

Не как на вора.

Пока ещё не как на мастера.

Скорее как на опасную полезность.

В Нижних Клиньях это была почти репутация.

Когда мы вернулись, у дома стояла Устинья.

Рядом с ней — старик с кожаным свёртком инструментов и лицом человека, который за жизнь видел больше ран, чем праздников.

— Это Мелентий, — сказала Устинья. — Резчик.

Мелентий посмотрел на меня, на мой бок, на людей вокруг, потом на Лиску, которая держала деньги.

— Деньги есть?

Лиска раскрыла ладонь.

Серебро Марфы. Медь. Половинник. Всё наше маленькое богатство.

Мелентий пересчитал взглядом.

— Не хватает.

Вот оно.

Почти.

В Нижних Клиньях это слово всегда звучало как издёвка.

Лиска сжала кулак.

— Сколько?

— Треть серебра.

— После работы отдадим.

— После работы он может умереть. С мёртвых брать трудно.

— Зато совесть чистая, — сказал Сенька.

Мелентий посмотрел на него.

— Совесть не ест.

Трофим, который пришёл следом, вздохнул и достал из-за пазухи несколько монет.

— Запиши на меня.

Я повернул голову.

— Не надо.

— Надо, — сказал он. — Завтра посмотришь склад. Если умрёшь — я буду считать себя благородным дураком. Раз в жизни можно.

Лиска взяла монеты раньше, чем я успел возразить.

— Спасибо, — сказала она.

— Это не бесплатно.

— Конечно.

Мелентий пересчитал снова и кивнул.

— Теперь можно резать.

Арина у окна закрыла лицо рукой.

Мишка побледнел.

Гвоздь молча вынес из комнаты лишнюю лавку. Сенька вдруг перестал шутить. Лиска положила деньги на стол и подошла ко мне.

— Будет больно, — сказала она.

— Сегодня все соревнуются, кто скажет это чаще.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Устинья начала готовить тряпки, кипяток, травы. Мелентий раскладывал инструменты. Металл был старый, но чистый. Это внушало осторожную надежду.

Контур тихо мигнул, когда я посмотрел на инструменты:

[Объект: хирургический инструмент]Состояние: удовлетворительное.Риск заражения: умеренный.Рекомендация:обжиг / спиртовая обработка.

— Обжечь, — сказал я.

Мелентий поднял глаза.

— Что?

— Инструменты. Обжечь. И спиртом, если есть.

Он долго смотрел на меня.

Потом на Устинью.

— Он всегда такой?

— Сегодня особенно.

— Обжечь можно, — сказал резчик. — Спирта мало.

— Лучше мало, чем никак.

Мелентий хмыкнул.

— Раненый умник. Люблю таких. Они кричат обоснованно.

Я лёг на тюфяк.

В руке всё ещё была монета Марфы. Не вся — её уже отдали. Но память о её тяжести осталась в ладони.

Первая работа.

Первое честное серебро.

И теперь оно уйдёт не на еду, не на крышу, не на лекарство матери, а на то, чтобы вытащить из меня херцогское железо.

Тоже ремонт.

Самый срочный.

Мелентий наклонился над раной.

— Держать будете?

Гвоздь подошёл к плечам. Лиска — к руке. Трофим остался у двери. Сенька внезапно сказал:

— Я тоже.

— Тебя вырвет, — сказала Лиска.

— Возможно. Но вдруг красиво.

— Встань у ног, — сказал Гвоздь.

Мишку вывели к Арине, но он всё равно смотрел из-за её плеча.

Я хотел сказать ему, чтобы не смотрел.

Не смог.

Мелентий взял инструмент.

— На счёт три.

Я сразу ему не поверил.

И правильно.

Он начал на “два”.

Боль была такой, что мир перестал быть миром и стал одной белой точкой.

Я не знаю, кричал ли.

Наверное, да.

Но в этой белой точке, на самом краю сознания, я вдруг увидел не рану.

А схему.

Болт.Зазубренный наконечник.Кровь.Ткань.Угол.Риск.Путь извлечения.

[Экстренный анализ]Объект: раневой канал.Рекомендация:угол извлечения — 17 градусов вниз;поворот наконечника запрещён;давление на верхний край раны;немедленная тампонада после извлечения.

Я вцепился в руку Лиски.

— Ниже, — выдохнул я.

Мелентий замер.

— Что?

— Тяни… ниже. Семнадцать… нет… просто ниже. Не крути.

— Ты мне ещё командовать будешь?

— Да, — прошептал я. — Если хочу жить.

Устинья резко сказала:

— Делай, как говорит.

Мелентий выругался.

Но изменил угол.

И потянул.

На этот раз боль была не белой.

Чёрной.

Потом что-то горячее вышло из меня вместе с железом, Устинья прижала тряпки, Гвоздь удержал мои плечи, Лиска выругалась так, что даже Мелентий уважительно моргнул.

Контур погас.

Комната отдалилась.

Где-то далеко Мелентий сказал: