Полная версия
Арина кашляла уже третий месяц. Лекарь из верхнего квартала запросил столько, что Макар сначала рассмеялся, потом ударил его мальчишку-помощника, потом три дня прятался от стражи.
Мишка ел мало и врал плохо.
Друзья… да, были друзья.
Сенька Рыжий — быстрые руки, ещё более быстрый язык.Лиска — девчонка с ножом и глазами человека, который никому не верит бесплатно.Гвоздь — здоровый парень, который бил редко, но если бил, то разговор обычно заканчивался.
Они ждали Макара.
И мяса.
Я посмотрел в сторону, где, по памяти, лежал тот рогатый заяц.
Вернуться за ним было невозможно.
Значит, дома меня ждала не только больная мать, но и пустые руки.
Хорошее начало новой жизни.
Я попытался сосредоточиться на ране. Нужно было понять, можно ли идти дальше. Полный анализ вызвал бы новую боль. Значит, надо узко.
Не всё тело.
Только болт.
Только кровотечение.
[Фокусированный анализ]Объект: раневой канал.Инородный объект стабилизирует часть повреждения.Кровопотеря: умеренно-высокая.Риск извлечения: критический.Рекомендация:зафиксировать болт.наложить давящую повязку.двигаться медленно.
Голова заболела, но терпимо.
Я даже улыбнулся краем губ.
Вот так.
Не весь завод. Только клапан.
— Учишься, железяка, — сказал я.
И сам не понял, к кому обращаюсь — к системе или к себе.
Повязку сделал из нижнего края рубахи. Разорвал ткань ножом, скрутил, подсунул вокруг древка болта так, чтобы оно меньше двигалось. Получилось плохо, грязно и больно. Но лучше, чем ничего.
Когда я затягивал узел, перед глазами потемнело. Я переждал, упершись лбом в мокрый камень.
Не отключаться.
Дом.
Арина.
Мишка.
И ещё — ловчие. Они не забудут. Если узнают, что браконьер жив, придут в Нижние Клины. Не потому что мясо жалко. Потому что право херцога должно пахнуть страхом, иначе бедные начнут считать лес лесом.
Я поднялся.
Первый шаг дался плохо.
Второй хуже.
На третьем тело вдруг вспомнило, как ходить раненым. Это была память Макара, не моя. Он уже получал ножом под рёбра. Уже бегал с разбитой головой. Уже терпел, когда терпеть нельзя.
Паршивый опыт.
Полезный.
Я пошёл вдоль ручья, держась за ветви.
Лес постепенно менялся. Высокие херцогские сосны остались позади. Началась низина — сырая, злая, с кривыми деревьями и запахом болотной травы. Тут было меньше следов людей. Зато больше комаров и странных пузырей на поверхности луж.
Один пузырь лопнул рядом с моей ногой, выпустив зелёный дымок. Я отшатнулся.
[Обнаружено: болотный газ]Состав: токсичный.Рекомендация:не вдыхать.обойти.
— Спасибо, тут ты вовремя.
Обошёл.
Через несколько минут впереди послышался хруст.
Я замер.
На тропе, перегородив проход, стояло существо размером с крупную собаку. Тело низкое, покрытое грязно-бурой щетиной. Морда вытянутая, с двумя нижними клыками. На спине — костяные шипы. Оно рыло землю у корней, но, почуяв меня, подняло голову.
Память подсказала: щетинник.
Опасен, если голодный или раненый.
Этот выглядел и голодным, и злым на весь мир.
Нож в моей руке показался вдруг очень маленьким.
Я посмотрел на зверя, потом на деревья вокруг, потом на склон справа. Старый инженер внутри меня зашевелился.
Не драться.
Нельзя драться.
Надо изменить условия.
Щетинник фыркнул и сделал шаг ко мне.
Я медленно отступил.
Справа, выше по склону, лежал полусгнивший ствол, удерживаемый двумя тонкими корнями. Если он скатится, не убьёт зверя, но перекроет тропу. Или хотя бы отвлечёт.
Фокус.
Только ствол.
[Объект: поваленный ствол]Стабильность: 12%Условие сдвига:повреждение нижнего корня.
Щетинник бросился.
Я метнул нож не в зверя, а в корень.
Никогда не считал себя хорошим метателем ножей. Макар, судя по всему, считал. Рука сработала сама — коротко, зло, точно.
Нож вошёл в корень.
Ствол дрогнул, покатился вниз, набирая грязь и камни. Щетинник затормозил слишком поздно. Его не придавило, но ударило сбоку и сбило с ног. Он взвизгнул, заскрёб лапами, а я, не дожидаясь второго приглашения, двинулся дальше.
Я поймал себя на том, что ищу рукой второй нож.Не я.Макар.Его тело помнило, что одного ножа всегда мало. Что после первого удара обычно приходит второй. Что если ты остался без железа, значит, скоро кто-то решит, что ты уже ничей.Я выдохнул.Чужая память была не книгой.Она была синяками, привычками и страхами, которые не спрашивали разрешения.
[Использовано структурное воздействие]Диагностика устойчивости:адаптация продолжается.Практическое воздействие на конструкцию:первичное применение.
Практическое воздействие.
Это, значит, кинуть нож в корень, потому что кабан с клыками решил тобой позавтракать.
Хорошая формулировка. Почти академическая.
Дальше дорога стала хуже. Тропа то пропадала, то появлялась. Память Макара вела меня рывками, иногда уверенно, иногда мутно. Чужие воспоминания были похожи на плохо собранный чертёж: часть линий есть, часть стёрта, а где-то кто-то пролил жир.
Солнце, если оно вообще было за серым небом, начало клониться. Мне нужно было успеть до темноты. В таком состоянии ночь в лесу означала смерть. Или что-то хуже, если верить обрывкам местных знаний.
Когда впереди наконец показалась старая угольная тропа, я почти не почувствовал облегчения.Для облегчения нужны силы.А у меня оставались только упрямство, чужая память и злость.Злость, к счастью, весит мало.
Тропа была широкой, заросшей по краям, с глубокими колеями. По ней иногда возили уголь и дрова в город, но сейчас она пустовала. Хорошо. Плохо. По пустой дороге легче идти. И легче заметить.
Я пошёл вдоль канавы, стараясь держаться тени.
Через некоторое время лес начал редеть.
И я увидел город.
Сначала стены. Серые, тяжёлые, с башнями. Потом крыши — красные в богатой части, тёмные и кривые внизу. Над городом висел дым. Много дыма. Печи, кузни, кожевни, бедняцкие очаги, где жгли всё, что горит.
Областной город.
Название всплыло с запозданием.
Рудогорск.
Не самый большой в герцогстве, но достаточно большой, чтобы в нём можно было потеряться, умереть от голода и никого этим не удивить.
Верхний город стоял на холме — камень, башни, храмы, дома с черепицей. Нижние районы расползались к реке и болотам, словно всё, что богатые не хотели видеть, просто стекало вниз.
Нижние Клины были там.
У самой грязи.
Дом.
Я сделал ещё шаг.
И чуть не упал.
Мимо по дороге ехала телега. Я не услышал её из-за шума в ушах. Возница — широкоплечий мужик в сером плаще — натянул поводья и уставился на меня.
— Эй, парень…
Я опустил голову, стараясь закрыть лицо волосами.
Поздно.
Он прищурился.
— Макар?
Я молчал.
Возница сплюнул в сторону.
— Живой, значит. А говорили, тебя херцогские в чаще прихлопнули.
Рука сама потянулась к сапогу за ножом, которого уже не было.
Мужик это заметил и усмехнулся.
— Тихо, волчонок. Я не стража.
Память подсказала имя не сразу.
Трофим. Угольщик. Иногда покупал у Макаровой шайки мелкое ворованное железо. Иногда давал подзатыльник. Однажды помог унести пьяного Гвоздя из канавы, потому что “парень дурной, но не дохлый же”.
Не друг.
Но и не враг.
— До Клиньев? — спросил он.Я хотел ответить резко.В стиле Макара.Что-то вроде: “не твоё дело”, “сам дойду” или ещё какую-нибудь глупость, после которой умные люди обычно умирают в канаве.Вместо этого сказал правду:— Если довезёшь, не забуду.
Трофим посмотрел на мой бок. Лицо его стало серьёзнее.
— Болт?
— Ага.
— Вытаскивал?
— Не идиот.
— Это спорно, Макар. Но сейчас поверю.
Он кивнул на телегу.
— Лезь. Только кровью мне мешки не залей.— Постараюсь.— Постарайся. Уголь дешевле крови, но отмывается хуже.
Я забрался с третьей попытки. Трофим не помогал, но и не торопил. Это в Нижних считалось почти добротой.
Когда телега тронулась, боль немного отпустила. Или просто усталость стала сильнее боли.
Я лежал между мешками с углём, смотрел в серое небо и слушал, как скрипят колёса.
Скрип был неправильный.Не просто старый.Больной.Левое заднее колесо било на каждом обороте. Ось перегружена. Ступица треснула. Если телега попадёт в глубокую яму, колесо может уйти.
Я зажмурился.
Нет.
Не анализировать всё подряд.
Отдыхать.
Но взгляд сам соскользнул на борт телеги, и линии проступили снова — слабые, тусклые.
[Объект: телега]Состояние: неудовлетворительное.Критическая зона: левое заднее колесо.Условие отказа:ударная нагрузка / глубокая колея.Риск разрушения в течение часа: 41%
Я выдохнул.
— Трофим.
— Чего?
— Левое заднее скоро развалится.
Он обернулся.
— Что?
— Ступица треснула. В яму не лезь. По правому краю держи.
Возница несколько секунд смотрел на меня так, будто я заговорил голосом покойника. Потом медленно перевёл взгляд на колесо.
— Ты откуда знаешь?
Хороший вопрос.
Очень своевременный.
— Слышу, — сказал я.
Это было почти правдой.
Трофим хмыкнул.
— Слышь, Макар, если ты после болта в боку начал слышать колёса, может, тебе к храмовникам надо.
— Мне домой надо.
Он помолчал.
— Это верно.
И, что интересно, повёл телегу правее.
Через четверть часа на дороге попалась глубокая колея. Если бы он не объехал, колесо точно бы вошло туда. Трофим посмотрел на неё, потом на меня. Ничего не сказал.
Но дальше правил осторожнее.
Городские ворота встретили нас запахом навоза, дыма и дешёвой похлёбки. Стражники лениво проверяли тех, кто въезжал с товаром. На меня один посмотрел, но интереса не проявил. Раненые мальчишки из Нижних, видимо, не были редкостью.
Для системы мира я был мусором.
Иногда это полезно.
Мы свернули с главной дороги вниз. Камень под колёсами сменился грязью. Дома стали ниже, стены темнее, лица жёстче. Люди здесь смотрели быстро: оценить угрозу, выгоду, слабость — и отвернуться, пока чужая беда не стала твоей.
Нижние Клины.
Я узнал их по памяти Макара.
И по запаху.
Сырость. Кожа. Дым. Гнилая вода. Дешёвый спирт. Кислая капуста. Болезнь. Жизнь, которая слишком упряма, чтобы признать себя поражением.
У старой кожевни Трофим остановил телегу.
— Дальше сам?
Я попытался сесть. Получилось плохо.
Трофим вздохнул.
— Ясно.
Он спрыгнул, подошёл и, не спрашивая, закинул мою левую руку себе на плечо.
— Только не помри у меня на руках, Лютов. Мне потом объяснять надоест.
— Постараюсь.
— Постарайся лучше, чем обычно.
Мы прошли вдоль канавы, мимо перекошенного забора, мимо двух мальчишек, которые тут же замолчали, увидев меня. Один шепнул:
— Макар вернулся…
Второй убежал.
Отлично.
Слухи быстрее крови.
У двери низкой пристройки сидела девочка лет пятнадцати с коротко обрезанными волосами и тонким ножом в руке. Она чистила яблоко — маленькое, кислое, явно украденное.Кожуру снимала тонко.Значит, привыкла, что даже украденное надо растягивать.При виде меня она вскочила.— Макар?!Память дала имя.Лиска.Она подбежала, увидела болт и побледнела не лицом — глазами.Лицо осталось злым.Так, видимо, здесь прятали страх.— Кто?
— Ловчие, — ответил Трофим. — Нашёл его у дороги.
Лиска посмотрела на меня так, будто хотела ударить и обнять одновременно, но выбрала третий вариант — схватила под вторую руку.
— Дурак, — прошипела она. — Ты же говорил, тропу знаешь.Я хотел сказать, что это был не я.Что я вообще, если честно, недавно в этом теле.Но какая разница.— Знал, — выдохнул я. — Они тоже.Лиска сжала зубы.— Значит, тропа поумнела быстрее тебя.
Лиска замолчала.
Изнутри донёсся кашель.
Сухой, долгий, выворачивающий.
Тело Макара отреагировало раньше меня. Сердце сжалось. В горле стало тесно.
Мать.
Арина.
Лиска тоже услышала и резко дёрнула дверь.
— Тётка Ариш, не пугайся! Мы его притащили!
Мы вошли внутрь.
Комната была низкая, тёмная, с закопчёнными стенами.В углу — печь, которая дымила через щели.На верёвке у печи висели мокрые тряпки.На столе стояла щербатая кружка, миска с остывшей водой и пучок сухих трав, которые пахли надеждой бедных людей: горько и бесполезно.У окна — лежанка.На ней женщина, тонкая, почти прозрачная в сером свете.Рядом мальчишка с большими глазами и слишком серьёзным лицом.
Мишка.Он вскочил первым.— Макар!И тут же осёкся, будто испугался, что громким голосом можно добить раненого.
Арина попыталась подняться.Рука потянулась ко мне, не дошла и упала на одеяло.Потом кашель согнул её пополам.
Я стоял на пороге, держась за Лиску и Трофима, с кровью на рубахе, грязью на лице и чужой жизнью на плечах.
И в этот момент окончательно понял: уйти не получится.
Можно было сказать себе, что это не моя мать.
Не мой брат.
Не мой долг.
Но мальчишка смотрел так, будто я был единственной стеной между ним и всем миром.Плохой стеной.Кривой.Пробитой насквозь.Но другой у него не было.А женщина на лежанке, едва отдышавшись, прошептала:— Макарушка…
И всё.
Система, разломы, херцогские ловчие, чужое тело, старая смерть — всё отступило на шаг.
Остался только дом, который держался хуже той телеги.
И люди внутри.
Я сглотнул.
— Мам, — сказал я чужим голосом, который почему-то стал тише. — Я вернулся.
А потом пол ушёл из-под ног.
Глава 2. Аварийное состояние
Второй раз за день я очнулся с твёрдым убеждением, что смерть передумала не потому, что я ей понравился, а потому что у неё просто не хватило на меня времени.
Первым вернулся запах.
Сырость. Дым. Старая кожа. Кислая тряпка, которой, видимо, пытались оттереть кровь. Горькие травы. Человеческий страх.
Потом пришёл звук.
Кашель.
Не мой.
Женский, сухой, надорванный, с таким хрипом в конце, что я сразу понял: тут не простуда. Это что-то давно поселившееся в груди и теперь медленно выгрызающее оттуда жизнь.
Арина.
Имя всплыло само, и вместе с ним поднялось странное, чужое, почти болезненное тепло.
Я открыл глаза.
Потолок был низкий, закопчённый, из тёмных досок, между которыми торчала пакля. Одна балка пересекала комнату почти над моей головой. Балка была старая, выгнутая, с тёмным пятном у стены. Пятно мне сразу не понравилось.
Не потому что я понял.
Потому что почувствовал.
Старое дерево, долго державшее больше, чем должно.
Я лежал на грубом тюфяке возле печи. Под спиной кололась солома. Правый бок горел так, будто внутри кто-то развёл маленький, но очень старательный костёр. Болт всё ещё торчал в теле. Это было хорошо. Если железо ещё во мне, значит, никто не успел проявить спасательную инициативу.
Надо было сказать им спасибо за это.
Или приказать не трогать, пока не поздно.
Я повернул голову.
У стола стояла Лиска. Волосы короткие, лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию. В руке у неё был нож. Не тот, который я потерял в лесу, другой — тонкий, с узким лезвием. Она держала его так, как люди держат не инструмент, а последний аргумент.
Возле печи топтался Мишка. Маленький, худой, в слишком большой рубахе. Глаза красные, но сухие. Он явно уже решил, что плакать нельзя, потому что это никому не поможет.
У лежанки у окна сидела женщина.
Арина.
Мать Макара.
Моя — нет.
И всё же при взгляде на неё в груди что-то неприятно сжалось.
Она была худой настолько, что одеяло лежало на ней почти ровно, будто под ним не человек, а связка сухих веток. Волосы тёмные, с ранней сединой у висков. Лицо измождённое. Глаза большие, горячие, испуганные.
Она смотрела на меня так, будто я вернулся не из леса, а из могилы.
В каком-то смысле так и было.
— Макар? — прошептала она.
Я хотел ответить сразу, но горло было сухим.
Мишка бросился к стоящей на полу кружке, расплескал половину, поднёс мне. Я попытался приподняться и тут же пожалел об этом. Боль ударила в бок так, что я стиснул зубы и замер.
— Не двигайся! — резко сказала Лиска.
Хороший совет. Поздний, но хороший.
Мальчишка поднёс кружку к губам. Вода пахла железом и старой глиной. Я сделал маленький глоток. Потом ещё один. Больше нельзя. Тело требовало пить жадно, но опыт говорил: если организм в шоке, жадность часто работает против него.
— Болт… — хрипло сказал я.
Лиска напряглась.
— Сейчас придёт бабка Устинья. Она вытащит.
— Нет.
Слово вышло слабым, но достаточно резким, чтобы все замерли.
— Что — нет? — Лиска нахмурилась.
— Не вытаскивать.
— Макар, он в тебе торчит!
— Именно поэтому не вытаскивать.
Она открыла рот, закрыла, потом зло выдохнула.
— Ты сдохнешь, если его оставить.
— Я быстрее сдохну, если его выдернуть.
Мишка посмотрел на меня так, будто я только что сказал что-то очень умное и очень страшное одновременно.
Лиска стиснула рукоять ножа.
— Откуда ты знаешь?
Я хотел сказать: сорок лет аварий, трубопроводов, давления, металла, крови из разбитых лиц после цеховых ЧП и людей, которые умирали не от самой травмы, а от того, что кто-то слишком рано “освободил проход”.
Но для неё это ничего бы не значило.
— Чувствую, — сказал я.
Лиска прищурилась.
— Ты раньше так не говорил.
Вот и первая проблема.
Слишком быстро.
Нельзя было быть слишком другим. Нельзя было сразу стать умным, спокойным, взрослым. Люди замечают такие вещи. Особенно те, кто жил рядом и знал тебя не по слухам, а по синякам.
Я попытался усмехнуться. Получилось, наверное, криво.
— Раньше меня и болтом не дырявили.
— В прошлом месяце тебя ножом пырнули.
— Нож был меньше.
Мишка вдруг коротко всхлипнул и тут же зажал рот ладонью.
Арина закрыла глаза.
Лиска отвела взгляд.
Плохо. Шутка попала не туда. Для меня это был способ удержать сознание. Для них — напоминание, что Макар слишком часто возвращался домой в крови.
Дверь распахнулась без стука.
В комнату вошла старая женщина в тёмном платке, с широкой корзиной на локте. За ней протиснулся Трофим. Угольщик пригнулся под низким косяком и сразу занял половину свободного места.
— Очнулся? — спросил он.
— К сожалению для некоторых.
— Язык цел. Значит, жить будет, — буркнул он.
Старуха подошла ко мне и отодвинула Лиску локтем так уверенно, будто та была не вооружённой девчонкой, а табуретом.
— Дай свет.
Лиска молча подвинула коптящую лампу.
Старуха — видимо, та самая Устинья — наклонилась надо мной. Лицо у неё было морщинистое, жёсткое, с маленькими внимательными глазами. Такими глазами смотрят люди, которые видели слишком много бедности, чтобы каждый раз удивляться крови.
Она разрезала рубаху вокруг раны. Я стиснул зубы.
— Болт глубоко, — сказала она. — Наконечник, похоже, с зубцами.
— Зазубренный, — поправил я машинально.
Она посмотрела на меня.
— Умный стал?
— Временно.
— От боли многие умнеют. Ненадолго.
Трофим хмыкнул у двери.
Устинья осторожно тронула древко болта. Я едва не ударил её по руке, но удержался. Только прохрипел:
— Не дёргай.
— А ты не учи меня, щенок.
— Не учу. Предупреждаю.
Она замерла.
В комнате стало тихо. Даже Арина перестала кашлять на несколько секунд.
Устинья медленно подняла на меня глаза.
— Предупреждаешь?
Я понял, как это прозвучало. Старый Макар, судя по чужой памяти, мог огрызаться, хамить, угрожать. Но предупреждать — спокойно, почти профессионально — это было не про него.
Пришлось идти до конца.
— Если наконечник с зубцами, он мог зацепить ткань. Если выдернуть сразу, откроет сильнее. Надо резать, расширять, смотреть, чем держит. И иметь чем зажать кровь.
Старуха долго молчала.
Потом спросила:
— Где ты таких слов набрался?
— В лесу было время подумать.
— В лесу обычно думают, как бы не сдохнуть.
— Я этим и занимался.
Устинья фыркнула, но уже без прежнего раздражения. Она снова посмотрела на рану, теперь внимательнее.
— Правильно говорит, — неожиданно сказал Трофим.
Все повернулись к нему.
Угольщик пожал плечами.
— Я видел, как мужику на лесопилке железо из бедра выдернули. Кровь так хлынула, что он до ворот не дожил.
— Спасибо за бодрость, — сказал я.
— Не благодари.
Устинья вытащила из корзины несколько тряпок, пузырёк с мутной жидкостью и пучок трав, перевязанный ниткой.
— Сразу вынимать не будем, — решила она. — Сначала обмою. Потом посмотрю. Если наконечник гадкий, придётся резать.
Арина тихо застонала.
— Устинья…
— Молчи, Ариш. Если хочешь, чтоб твой волчонок жил, не мешай.
Волчонок.
Память Макара отозвалась странно. Так его иногда называли в квартале. Не ласково. Не зло. Просто точно. Кусается, ворует, держится стаей и не идёт на руку.
Устинья плеснула мутной жидкостью на тряпку. Запах ударил в нос — спирт, травы, что-то едкое.
— Будет больно.
— Уже.
— Больше.
— Прекрасно.
Она начала обрабатывать рану.
Я не закричал. Не из гордости. Просто воздуха не хватило. Боль стала белой, ровной и большой, как стена. Я упёрся левой рукой в тюфяк и считал вдохи.
Раз.
Выдох.
Два.
Выдох.
На пятом Мишка взял меня за пальцы.
Маленькая ладонь была холодной.
Я не знал, что делать с этим жестом.
Старый Макар, наверное, сжал бы руку в ответ. Или буркнул бы что-то грубое, чтобы мальчишка не ревел. Я просто осторожно шевельнул пальцами.
Мишка сжал сильнее.
И почему-то это оказалось труднее выдержать, чем боль.
Устинья работала быстро. Не нежно, но и не мясницки. Это было уже хорошо. В бедных кварталах умелые руки ценились выше добрых слов.
— Наконечник сидит, — сказала она наконец. — Вынимать сейчас нельзя. Надо звать резчика или городского лекаря.
Лиска зло усмехнулась.
— На какие деньги?
Вопрос повис в воздухе, как копоть под потолком.
Арина отвернулась к стене.
Трофим молчал.
Мишка опустил глаза.
Вот она, настоящая медицина Нижних Клиньев: сначала болезнь, потом цена, потом тишина.
Я медленно вдохнул.
— Сколько?
Устинья посмотрела на меня так, будто хотела соврать, но устала.
— Если резчика звать — серебрушка. Если лекаря с Верхнего — три. Может, пять. Смотря кто придёт и насколько брезгливый.
Память Макара сразу перевела это в еду, долги и невозможность.
Серебрушка — очень много.
Три — почти недостижимо.
Пять — можно было сразу ложиться обратно в лес и не портить людям вечер.
— Ясно, — сказал я.
Лиска резко повернулась к Трофиму.
— Ты же его привёз. Одолжи.
Тот нахмурился.
— Лиска…
— Он тебе колесо спас.
Я прикрыл глаза.
Вот же девчонка.
Трофим замер.
— Откуда ты знаешь?
— Весь переулок уже знает, что ты ехал правее колеи как барская невеста, а потом щупал колесо и матерился.
Нижние Клины.
Информационная система без письменности, но с мгновенной передачей данных.
Трофим почесал бороду.
— Колесо и правда треснуло.
Устинья посмотрела на меня. Уже по-другому.
— Ты колесо увидел?
— Услышал.
— И болт свой тоже услышал?
— Почти.
Лиска скрестила руки на груди.
— Макар, не беси людей. Говори нормально.
Нормально.
Хорошее слово.
Я сам очень хотел, чтобы кто-нибудь объяснил мне, что теперь нормально.
Но вместо ответа уставился в потолок.
Балка над головой всё ещё не давала покоя. Тёмное пятно у стены расползалось от места, где крыша, видимо, текла годами. Доски вокруг печной трубы почернели не только от дыма. Там была сухая горячая зона, рядом — сырость, перепады, гниение. Плохое сочетание.
Я не хотел включать Контур.
Правда не хотел.
Голова и так раскалывалась, в боку торчал болт, а система ещё в прологе — да, я уже мысленно называл это безумие прологом — рекомендовала отдых.
Но глаза сами нашли узел соединения балки со стеной.
Не весь дом.
Только балка.
Только пятно.
[Фокусированный анализ]Объект: потолочная балка.Материал: старое дерево.Повреждения:гниение в опорной зоне;снижение несущей способности;следы длительного увлажнения.Локальная устойчивость: 42%Условие отказа:дополнительная нагрузка / сильный дождь / вибрация.Риск частичного обрушения: средний.
Боль в висках поднялась, но терпимо.
Я медленно перевёл взгляд к печи.
Не вся печь.
Только труба.
[Объект: печная труба]Состояние: аварийное.Трещины в кладке.Нарушена тяга.Риск задымления помещения: высокий.Риск возгорания перекрытия: 23%
