Добровольная слепота: почему мы игнорируем очевидное

Другая работа Санстейна продемонстрировала, что даже когда вы предоставляете людям широкий спектр данных и аргументов, во время чтения они предпочитают фокусироваться на информации, которая поддерживает их текущее мнение, уделяют меньше внимания тому, что бросает вызов их взглядам. Как правило, люди в два раза чаще ищут информацию, которая совпадает с разделяемой ими точкой зрения, чем обращаются к изучению противоположных идей.[20] И вместо того чтобы расширять их взгляды, сам процесс обсуждения делает людей еще более слепыми к альтернативам. Подобно тому, как Роберт перестал встречаться с албанскими женщинами, мы перестаем брать во внимание те места, работу, информацию или людей, которые могут оказаться слишком неудобными и будоражащими вносящими смуту в наши устоявшиеся убеждения. Мы выбираем Guardian или Daily Mail, потому что их картина мира совпадает с нашей, а не потому, что они бросают ей вызов. Мы выбираем, смотреть ли новости на Sky или новости на Channel 4 по той же причине. Мы можем думать, что нам нравится, когда нам бросают вызов, но на самом деле это не так. Наши интеллектуальные – даже моральные и этические – позиции такие же самостоятельно выбранные и эксклюзивные, дома, в которых мы живем.

Теоретически появление интернета должно было изменить эту ситуацию. Доступ к мировому хранилищу знаний должен был расширить наши горизонты и открыть наши умы. В конце концов, в интернете можно встретиться с кем угодно, в какой бы точке земного шара они не находились. Но хотя все это правда и сегодня мы имеем доступ к наибольшему количеству информации, чем когда-либо в истории, – по большей части мы не решаемся ею воспользоваться. Как и в случае с газетами, мы читаем те блоги, с которыми согласны – например, Breitbart UK или The Canary. Но и здесь мы сталкиваемся с практически бесконечной виртуальной «эхо-камерой», поскольку 85 % блогов ссылаются на другие блоги (и рекламу), имеющие ту же политическую ориентацию.[21] Повсеместное распространение интернета из области персональных компьютеров в сферу мобильных устройств только усугубило эту тенденцию. Попадая в зависимость от мобильных приложений, мы соглашаемся с тем, что информация, которую мы потребляем, фильтруется более тонко, чем когда-либо.

В действительности же, если ранние интернет-деятели радостно отмечали его способность объединять тех, кто был далек друг от друга во всех смыслах, то сегодня если на чем-то и можно сделать деньги в интернете – так это на сходстве: объединяя единомышленников, чья идентичность настолько специфична, что они представляют собой четко определенный рынок для рекламы по более высокой цене. То, что является полезным для конкретных индивидов, приносит миллиарды компаниям, которые создают психологический портрет весьма ограниченного набора идентичностей; такова бизнес-модель интернета. Все это, конечно, может быть благоприятным и мирным. Где бы вы ни жили, независимо от вашего возраста и от того, любите ли вы орхидеи, айкидо или идеологию, вы можете найти единомышленников-энтузиастов и установить с ними связь. Таким образом, вы идете кратчайшим путем к информации от людей, которым вы доверяете и считаете надежными. Если вы не знаете, как правильно выращивать и черенковать свои орхидеи, сообщество любителей орхидей сэкономит вам много денег и избавит вас от возможных огорчений. Но то же самое относится и к поиску наркотиков, изготовлению взрывных устройств или распространению экстремистского контента. Мы держимся вместе, потому что это удобно, но также и потому, что это эффективно. Нам не нужно учиться всему самим – трудным и медленным путем. И наши сомнения не поощряются.

Срезая путь, мы выигрываем во многих смыслах, однако это сносит нас в сторону: такие «короткие пути» удобны, и это отбивает у нас желание задавать вопросы и думать самостоятельно. Именно так и произошло, когда мошенник Бернард Мейдофф стал активным участником сообщества инвесторов – все они были очень похожи друг на друга и стремились поделиться тем, что знали.

Вот что рассказал мне Ирвин Сталбе: «Я унаследовал инвестиционный счет от отца. Я мало что об этом знал. Он достался мне, когда умерли родители. Они не были богатыми, просто откладывали немного каждый год. Ранее я пробовал инвестировать сам, но у меня ничего не получалось. Когда я получил счет в фонде Мейдоффа, я подумал, это надежно и это работает».

Мы разговаривали в его скромной квартире в Помпано-Бич, штат Флорида. Он вышел на пенсию в пятьдесят пять лет, но продолжал работать неполный рабочий день в банке, просто ради общения. Деньги, которые он когда-то получал с унаследованного счета в инвестиционном фонде Мейдоффа, шли на дополнительные расходы – отпуска, немного азартных игр, а также на оплату образования внуков. Больше всего его радовало то, что доходы были стабильными и регулярными, – можно было не опасаться никаких сюрпризов. Несмотря на то, что такого не бывает ни на одном фондовом рынке, компания Мейдоффа заставила Сталбе поверить в то, что мечта может стать реальностью.

«Когда я принес документы своему бухгалтеру и показал доходы, он сказал, что тоже хотел бы вложиться. Затем мы придумали, как оформлять участие всем, кто вносит деньги. В итоге было уже сорок вкладчиков – друзей и родственников».

Я была поражена: неужели никто – ни бухгалтер, ни кто-либо еще – ничего не выяснил, прежде чем вложить свои деньги.

«Нет, вообще никто. Мы были участниками фонда двадцать пять лет, а мои родители еще двадцать лет до меня! За эти годы мы привели друзей, внуков, и все это под моим именем. Долгие годы все было замечательно. Конечно, сейчас я понимаю, что мне следовало помнить золотое правило: никогда не клади все свои деньги в одно место. Но в то время, хочу заметить, так делали мы все. И не думали, что нужно беспокоиться».

Этим и пользовался Мейдофф, совершая преступления. Он находил новых жертв, охотясь на таких же людей, как он сам, которые знали таких же людей, как они сами, и которые не задавали вопросов, потому что им было комфортно друг с другом, они чувствовали, что им не нужно проводить исследования – они могли «срезать путь». Сидя со Сталбе и его семьей в их гостиной во Флориде, я ясно поняла, что это не жадные люди. Они просто хотели получить надежный доход и верили, что нашли его в инвестиционном механизме, который они все одобрили. Это тот самый путь, который мы проходим каждый день, хотя мало кто из нас платит за него такую высокую цену.

«Я в порядке, – говорит Сталбе. – У меня все еще есть какой-то доход, и я стою в ресторане моего сына: убираю столы, работаю за прилавком. Мне нравится общаться с людьми. Но вот моя сестра разорена, у нее ничего нет. С моей невесткой то же самое: 90 % ее денег находилось в фонде. И это из-за меня».

Сегодня Сталбе больше всего огорчает не его собственная потеря, а тот факт, что он потянул за собой на дно так много других людей. Он злится на себя, потому что его уверенность стала причиной их уверенности. Все чувствовали себя друг с другом как дома, у них было так много общего, что никто никому не задавал вопросов. Именно это сходство и позволило мошенничеству Мейдоффа достичь таких астрономических масштабов.

«Короткие пути» могут быть очень практичными, но, выбирая их, вы упускаете многое из того, что могли бы встретить в долгой дороге, – для этого и существуют «короткие пути». Жизнь, работа и принятие решений с такими же людьми, как и мы сами, дают нам комфорт и результат, но в то же время мы становимся более ограниченными в том, как мы думаем и что мы видим. Чем сильнее мы фокусируемся на чем-то, тем больше упускаем из виду общую картину. Хотя сегодня и принято винить во всем этом Интернет, Бернарду Мейдоффу (как и многим другим мошенникам до него) не нужны были технологии, чтобы совершить свое преступление. На его стороне была человеческая природа.

Слепые пятна физически присутствуют в мозге. Роберт Бертон раньше был заведующим отделением неврологии в медицинском центре UCSF/Mount Zion. У него беспокойный ум и, можно сказать, аллергия на уверенность, которую дают нам наши предубеждения. Он прекрасно понимает, что в своем бесконечном поиске совпадений наш мозг отбрасывает информацию, которая может обогатить наш кругозор, расширить наш взгляд или сделать нас чуть менее уверенными.

«Нейронные сети, – отмечает Бертон, – не дают вам прямого пути, скажем, от вспышки света прямо к вашему сознанию. Образно, существуют различные комитеты, которые по пути голосуют за то, пойдет ли эта вспышка света прямо к вашему сознанию или нет. И если будет достаточно голосов „за“, тогда да, вы сможете ее увидеть. Если нет, то вы можете ее пропустить».

«Но загвоздка в следующем вопросе: что нравится вашему мозгу? Что получает голос „за“? Ему нравится то, что он уже узнал. Ему нравится то, что знакомо. Поэтому вы сразу же увидите то, что вы и так знаете. Другие вещи могут занять больше времени, или они никогда не коснутся вашего сознания. Вы просто не увидите их».

Мы разговаривали прекрасным утром в Саусалито, штат Калифорния, нам открывался вид на гавань. Было рано, и людей было мало – всего несколько человек. Еще до первого глотка кофе Бертон с интересом всматривался в горизонт.

«Я замечаю, что вокруг движутся люди, что город начинает просыпаться, – продолжает Бертон. – Но это некий размытый фон, он не привлекает моего внимания. Но если бы кто-то из моих знакомых перешел через дорогу, я бы сразу его заметил. Это была бы молния, прошедшая через мое сознание. Голоса „за“ на протяжении всего пути. Идеальное совпадение».

Бертон настороженно относится к нашей любви к совпадениям и тяге к определенности. Это противоречит духу исследования, которому он, как ученый, предан. Но в основном его настороженность вызвана тем, что он осознает, как много упускает из виду, как многого не видит. Для него развитие нейронных сетей в нашем мозге аналогично возникновению русла реки.

«Представьте себе постепенное формирование русла реки. Первоначальный поток воды может быть совершенно случайным – вначале нет никаких предпочтительных маршрутов. Но когда образуется ручей, вода с большей вероятностью будет следовать по этому вновь повторяемому пути – пути наименьшего сопротивления. По мере продвижения воды ручей углубляется, и образуется река».

Метафора Бертона прекрасна, и к тому же полезна. Чем дольше мы живем и чем больше приобретаем схожий опыт, заводим похожих друзей и разделяем близкие нам идеи, тем быстрее и легче течет вода. Сопротивление становится все меньше и меньше. Отсутствие сопротивления дает нам ощущение легкости, комфорта, уверенности. Но в то же время, чем дальше, тем сильнее растет русло реки. По мере того как мы стремимся к идейно близким людям в сообществах единомышленников, выполняем одинаковую работу в однородных корпоративных культурах, русло реки погружается все глубже и глубже, а ее берега поднимаются все выше и выше. Это приятно – поток движется эффективно и беспрепятственно. Вот только окружающий мир вы видите все хуже и хуже.

Так рождается добровольная слепота – не в умышленном, намеренном выборе быть слепым, а в череде решений, которые медленно, но верно ограничивают обзор. Мы не чувствуем, что наша перспектива мира сужается, и, вероятно, предпочли бы, чтобы она оставалась широкой и богатой. Но слепота произрастает из мелких, ежедневных решений, которые все плотнее заколачивает в рамки уже утвержденных мыслей и ценностей. И самое пугающее в этом процессе то, что по мере того, как мы видим все меньше и меньше, мы чувствуем больший комфорт и бóльшую уверенность. Нам кажется, что мы видим больше, даже когда пейзаж почти схлопнулся.

Глава 2. Любовь слепа

Любви изъяны не видны,Лишь наслажденья ей важны.Уильям Блейк

Вакцина против немецкой кори была впервые применена в 1970 году. До этого события заражение немецкой корью во время беременности было опасно как для матери, так и для ребенка. Мать Майкла знала об этом – в семье было много врачей, – но ничего не могла поделать. Так Майкл родился в 1948 году с врожденным пороком сердца.

Он рос болезненным, и ему разрешали не заниматься спортом. Но он как будто знал, что его судьба зависит от интеллекта, а не от мускулов, – и был очень умен. Все его учителя-иезуиты знали, что это – ученик, которым стоит дорожить: он непременно хорошо сдаст экзамены, поступит в лучший университет и, возможно, даже станет священником. В последнем пункте они вынуждены были разочароваться, зато в остальном – нет, поскольку Майкл вырос одним из тех людей, чья потрясающая гениальность становится очевидна чуть ли не с первого взгляда. То, что он был еще и очень веселым человеком, выглядело спасением.

После окончания университета он работал в сфере широкого вещания – сначала на радио, а затем на телевидении. Но телевидение оказалось для него слишком стрессовым; тогда и произошла его первая операция по замене сердечного клапана. Как это ему свойственно, он встретил это событие со смелостью, скрывающей страх. Операция на открытом сердце – явно не то, о чем задумывается большинство мужчин в двадцать лет. После операции, когда дети в общественном бассейне дивились на толстый красный шрам на его груди, он мог бы и поразить их, и немного напугать, объясняя, что он получеловек-полуробот, и что лишь один маленький кусочек щелкающего пластика поддерживает его жизнь.

Как и больных туберкулезом в XIX веке, близость смерти делала Майкла более живым на фоне других людей. Каждый опыт был таким ярким, и каждая встреча – такой жизненно важной. Когда пластиковый клапан начал отказывать и потребовалась еще одна операция, он уже не так боялся, потому что знал, как это будет происходить. Для друзей посиделки около его больничной койки с выслушиванием его рассказов о кардиохирурге Магди Якубе, обладателе длиннющих пальцев и ценителе Porsche, было одним из лучших представлений в городе. Но становилось ясно, что в плане брака и создания семьи Майкл – не лучший вариант. Каким бы харизматичным, внимательным и проницательным ни находили его женщины, он был для них плохой ставкой. К моменту третьей операции его девушка Лесли – с которой он провстречался 9 лет – решила, что пора забыть о прошлом. Она пригласила его на чай и объяснила, что, как бы сильно она его ни любила, у нее впереди долгая жизнь. Возвращаясь на работу после их разговора, он думал о том, как по-разному может отказывать сердце.

Но несколько лет спустя, вернувшись на радио, он влюбился в коллегу, женился и какое-то время имел все, о чем когда-либо мечтал: хороший брак, перспективную работу, которая принесла ему уважение, и компанию писателей, художников и музыкантов, которые наслаждались его смелостью и остроумием. Он начал подумывать о том, чтобы завести семью, но снова заболел. На этот раз ему потребовалась бы пересадка сердца, но, прежде чем ее удалось организовать, Майкл умер в возрасте тридцати восьми лет.

Была ли я добровольно слепа, когда выходила замуж за Майкла? Конечно, была. Я знала о его болезни сердца – все знали. Но я влюбилась в него и решила, что это не имеет значения. Мы собирались жить вечно, так или иначе. Сейчас я осознаю, тот факт, что у нас были одинаковые инициалы, мы оба были эмигрантами, учились в одном университете и были среднего телосложения, во многом обусловливал происходящее. Но я могла бы провести исследование и узнать, насколько коротка жизнь людей с врожденным пороком сердца, или поговорить с психологами о боли потери, или прочитать книги о печали вдовства. Но я не сделала ничего. Я отвела взгляд от этих печальных фактов и притворилась, что их просто не существует.

Любовь слепа не потому, что, как гласит мифология, стрелы Купидона летят наугад, а потому что, однажды пораженные ими, мы становимся слепыми. Когда мы любим кого-то, мы видим его более умным, находчивым, красивым, сильным, чем его видит кто-либо другой. Для нас любимый родитель, партнер или ребенок обладает бесконечно бóльшим талантом, потенциалом и достоинствами, чем это когда-либо смогут заметить посторонние. То, что нас любят, когда мы рождаемся, сохраняет нам жизнь, – без любви как могла бы любая молодая мать справиться с этой ношей или как мог бы любой ребенок просто-напросто выжить? И, если мы растем в любви, мы чувствуем себя в безопасности, зная, что другие верят в нас и будут защищать нас. Эта уверенность – в том, что мы любимы и, следовательно, желанны, – является важным строительным блоком нашей идентичности и уверенности в себе. Мы верим в себя, хотя бы отчасти, потому, что другие верят в нас, и мы сильно зависим от их веры.

Как человеческие существа, мы в высшей степени заинтересованы в том, чтобы найти и сохранить те отношения, которые помогают нам чувствовать себя хорошо и в которых мы чувствуем себя в безопасности. Вот почему мы женимся на таких же людях, как мы, живем в кварталах, заселенных такими же людьми, как мы, и работаем с похожими на нас партнерами: каждое из этих зеркал укрепляет наше чувство собственного достоинства. Любовь делает то же самое, но с бесконечно большей страстью и драйвом. Мы думаем о себе хорошо, потому что нас любят, и мы готовы яростно бороться, чтобы защитить важнейшие для нас отношения, от которых зависит наше чувство собственного достоинства. И это, похоже, работает даже в том случае, когда наша любовь основана на иллюзии. Действительно, есть множество доказательств того, что вся любовь основана на иллюзии, но также – что любовь требует иллюзии, чтобы выстоять.

Когда психологи изучали молодые пары, они анализировали мнение каждого партнера о своем возлюбленном, а затем сравнивали его с мнением возлюбленного о себе. Они обнаружили не только значительное расхождение – влюбленные думали о своем возлюбленном лучше, чем о себе самом, – но и то, что отношения чаще сохранялись именно при такой идеализации. Люди были счастливее, когда видели в своих партнерах те достоинства, которых недоставало им самим. Другими словами, идеализируя любимого человека, мы помогаем нашим отношениям сохраняться.[22]

Благоприятное влияние этих позитивных иллюзий идет еще дальше. Когда вы любите кого-то, он может даже начать подстраиваться под ваши иллюзии о нем. Таким образом, возникает своего рода добродетельный круг: вы думаете о своем возлюбленном лучше, он начинает соответствовать вашим иллюзиям, и вы любите его еще больше. Это немного похоже на сказку, но, целуя лягушек, вы действительно можете заставить их вести себя так, будто они принцы или принцессы. Это своего рода магия: иллюзии трансформируют реальность. Мы не обязаны любить людей за то, какие они есть, мы любим их за то, какими мы их считаем или хотим видеть.

Поэтому я вышла замуж за человека, которого не считала смертельно больным, и одна из причин, по которой мы были счастливы вместе, заключалась в том, что мы жили так, будто с ним все было в порядке. Это была положительная слепота, без которой у отношений не было бы шансов. И, даже когда речь идет не о вопросах жизни и смерти, так поступают все: закрывают глаза на недостатки, мирятся с разочарованиями, сосредотачиваются на том, что приносит пользу. Наша любовь друг к другу позволяет нам – даже заставляет нас – видеть лучшее друг в друге.

Это не значит, что нам не свойственно испытывать сомнения; конечно, мы сомневаемся. Однако наши сомнения, как правило, дают о себе знать только после того, как мы уже очень многое вложили в отношения. И эта инвестиция – хотя называть ее так крайне цинично – похожа на другие наши инвестиции. Как установили ведущие специалисты в области поведенческой экономики Канеман и Тверски, потери больше прибыли.[23] Приложение этого закона к личной жизни (вместо фондового рынка), показывает, что когда ваши отношения начинают портиться, страх потерять их может пересилить любые мечты о свободе и раскрепощении, которые мы могли бы лелеять. Когда в отношениях что-то идет не так, мы цепляемся за них изо всех сил – мы пытаемся приспособиться к партнеру или просто-напросто стараемся закрыть глаза на собственные тревоги. Мы находим оправдания (у него был ужасный день или ужасное детство), придумываем альтернативные интерпретации (на самом деле она имела в виду не это, я, должно быть, неправильно ее понял) или просто сводим к минимуму свое разочарование (подумаешь, день рождения, обычный день). Мы используем немалую изобретательность, чтобы поддерживать наши иллюзии, закрывая глаза на неудобные или болезненные факты. Мы защищаем свою жизнь со своими иллюзиями.

Поскольку наша личность и безопасность так сильно зависят от близких, мы не хотим видеть ничего, что могло бы угрожать им. Поэтому большую часть времени, пока я была замужем за Майклом, я не думала ни о том, как он хрупок, ни о его больном сердце. Мы ходили на прогулки и много плавали. Я могла бы рассуждать на тему, что, поддерживая его в хорошей физической форме, я поддерживала его здоровье, и, возможно, так оно и было. И все же я вела себя так, будто мой муж был таким же сильным и здоровым, как и все остальные люди нашего возраста. Я должна была в это поверить.

Возможно, мою ситуацию можно счесть экстремальным случаем, когда любовь замаскировала все физические реалии. Но даже самые образованные и рациональные люди могут быть поражены тем, как мало значит разум, когда речь заходит о любви.

«Помню, как моя мать позвонила мне и рассказала о болях в руке и животе, которые продолжались около двадцати минут», – сказал мне Дик однажды вечером. Дик – очень опытный, уравновешенный врач, который не любит тянуть с ответом. Как и многие врачи, он любит интеллектуальные головоломки в диагностике, и его нелегко переспорить. «И она сказала мне, что, возможно, это из-за того, что она сегодня съела. А я ответил, мол, да, да, должно быть, это из-за того, что ты что-то съела. И положил трубку».

Пока он рассказывает эту историю, жена Дика, Линдси, озадаченно смотрит на него. Она тоже врач, но речь сейчас идет не о ее родителях.

«Я положил трубку и рассказал Линдси о разговоре, а она посмотрела на меня и говорит: „Нет, дело не в том, что она что-то съела. У нее сердечный приступ“. И, конечно, она была права! Так что я сразу же перезвонил своей матери».

Дик рассказывает свою историю с кривой усмешкой, – он умудрился так ошибиться в столь простом деле. Но, конечно, именно поэтому врачи не должны лечить близких людей – любовь к ним ослепляет. К сожалению, это не мешает членам семьи просить совета и даже, в некоторых случаях, бесплатной помощи. Желанию врачей лечить свои собственные семьи не смогли воспрепятствовать даже профессиональные организации. Опасность может быть двух видов: либо это склонность приуменьшать проблему (я люблю тебя и не могу признать, что ты действительно болен), либо преувеличивать ее (я не смогу вынести, если потеряю тебя, поэтому я буду лечить твой малейший симптом). Каждый врач, с которым я встречалась, испытывал одну из таких реакций; они знают, что не могут поставить правильный диагноз, и также они знают, что дело не в их клиническом опыте.

Наша идентичность в решающей степени зависит от людей, которых мы любим, и главная задача совместной жизни заключается в поддержании наших позитивных иллюзий друг о друге. Вот для чего существуют семьи. Вымышленным героем, отлично демонстрирующим любовную слепоту в семьях, должно быть, является Кармела Сопрано, которая разрывается между знанием и незнанием, что ее муж – гангстер, жестокий убийца и изменник. Как она может признать правду? Это разрушило бы все, что она любит: ее семью, ее дом, ее детей, ее представление о себе как о хорошем человеке. Детям – Медоу и Энтони-младшему – легче смотреть фактам в лицо. Они не выбирали своего отца и не чувствуют, что их идентичность полностью зависит от него. Но Кармела выбрала Тони, поэтому цена столкновения с тем, чему она потворствовала, для нее слишком высока: речь идет не только о вине в католическом смысле, но и об ответственности за те «ужасные поступки», которые она даже не может себе представить. Она так отчаянно хочет, чтобы Тони был хорошим отцом, чтобы ее семья соответствовала классическому образу американской счастливой семьи, что большая часть ее физической и психической энергии уходит на поддержание иллюзий, которые делают ее жизнь стоящей того, чтобы быть прожитой. Она закрывает глаза на преступления Тони, потому что именно так ей и следует поступать.

Дилемма Кармелы – это крайность, но в то же время в ее ситуации может оказаться каждый. Вот почему «Клан Сопрано» – отличный сериал. Так много пар попадают в беду, и тогда им и правда страшно, они чувствуют, что происходит что-то плохое, но предпочитают этого не признавать. Как и Кармеле, им легче закрыть глаза и вести себя так, как будто все нормально. В этом отношении вымысел не так уж сильно отличается от реальности. Хотя Примроуз Шипман далека от образа гламурной и богатой жены – какой представляется Кармела – согласно общему мнению, она отрицала, что ее муж Гарольд был страшнейшим серийным убийцей в британской криминальной истории. Она всегда выступала за его непричастность, несмотря на огромное количество улик, указывающих на его вину. Во время следствия, в результате которого ее муж был осужден, она более ста раз сказала «я не знаю». Однако никто не счел ее неискренней. Госпожа Джанет Смит, возглавлявшая расследование, назвала Примроуз «честной и прямолинейной». Она присутствовала во время смерти – или сразу после нее – трех пациенток Шипмана, и оставалась рядом с одной из них – Ирен Чепмен – пока ее муж уходил навестить другую женщину. Однако все указывает на то, что она не понимала, что происходит на самом деле.