Добровольная слепота: почему мы игнорируем очевидное

Маргарет Хеффернан

Добровольная слепота

Почему мы игнорируем очевидное

Margaret Heffernan

Willful Blindness

* * *

© Margaret Heffernan, текст, 2011 (первое издание)

© Варвара Измайлова, Никита Белобородов, Владислав Федюшин, перевод, 2024

© ООО «Издательство Горизонталь», оформление

Введение

Эта книга вдохновлена случайным совпадением: я работала над двумя сюжетами для BBC о банкротстве компании Enron как раз в то время, когда начали разоряться. Казалось, оба случая можно было объяснить одинаково: никто не мог предвидеть приближающуюся катастрофу. Но это оказалось бы неправдой. В обоих случаях эксперты, экономисты и простые граждане заметили опасность и попытались забить тревогу. Проблема была не в том, что никто не знал, что происходит. Гораздо хуже то, что с самого начала никто не хотел обращать на это внимание. Я назвала это добровольной слепотой.

Почти сразу после выхода этой книги феномен добровольной слепоты был использован британским парламентом для объяснения взлома телефонов, совершенного News Corporation. Как вообще можно было взломать такое количество телефонов и не попасться кому-то из руководства? Добровольной слепотой можно объяснить Фукусиму, вскрывшиеся ужасы вокруг Джимми Сэвила, в больницах, которыми управляли Mid Staffordshire NHS Trust и Winterbourne View, эксплуатацию детей в Ротереме, коррупцию в ФИФА, скандалы в сети супермаркетов Tesco, в автомобильных компаниях General Motors и Volkswagen, в BHS, трагедию на стадионе «Хиллсборо», вспышку COVID–19 на крупной птицебойне компании 2 Sisters, махинации в Wells Fargo, пожар в здании Grenfell Tower, крах фирмы Carillion, домогательства Харви Вайнштейна, дела педофилов Ларри Нассара и Барри Беннелла, секс-скандал в благотворительной организации Oxfam, миллиардные штрафы Facebook, незаконную депортацию «поколения „Виндраш“». Слишком много, а возможно, и большинство самых страшных преступлений совершено не во мраке, не тайком от всех, а на виду у сотен или даже тысяч людей, которые просто предпочли не видеть. И когда мы проснулись, пораженные результатами референдума по «Брекзиту» и избранием Дональда Трампа, мы столкнулись лицом к лицу с тем, что так старательно не замечали. Между тем, три последних десятилетия печально известную угрозу изменения климата игнорировали с таким постоянством, что теперь возможность реализовать даже скромные амбиции запоздалого Парижского соглашения кажется невероятной.

Впервые я столкнулась с понятием добровольной слепоты в стенограмме судебного процесса по делу против высшего менеджмента компании Enron – директора Джеффри Скиллинга и председателя совета директоров Кеннета Лэя. Инструктируя присяжных, судья Симеон Лейк сказал: «Вы можете убедиться в том, что обвиняемый знал о происходящем, если обнаружите, что он умышленно закрыл глаза на то, что в противном случае было бы для него очевидным. Предположить об осведомленности можно, если обвиняемый добровольно закрыл глаза на правонарушение».[1]

Судья Лейк руководствовался фундаментальным правовым принципом: если вы могли и должны были знать о чем-либо, но старались этого не замечать, – ответственность на вас. Скиллинг и Лэй были признаны виновными, потому что они должны были знать и имели полную возможность узнать о том, насколько прогнила их компания. Незнание послужило для них предлогом, но не оправданием.

Когда я это читала, у меня по хребту побежали мурашки. Как владелец бизнеса я понимала, что были случаи, когда я не знала всего, что могла и должна была знать. Проходили месяцы, и я продолжала видеть вокруг себя добровольную слепоту. После экстренной помощи банкам стало проще вести разговоры о банковском кризисе, чем признать, что он стремительно перерастает в кризис экономический. А затем и о нем стало легче дискутировать, чем утверждать, что мы движемся к полномасштабному кризису демократии.

Речь не только о бизнесе и государственных структурах. Добровольная слепота проявляется и в повседневной жизни. Например, в браках на грани фиаско: почему она никогда не спрашивала обо всех тех деловых поездках? В больницах: почему он пропустил обследование? почему она начала курить? Дома: каким образом столько людей могли так глубоко влезть в долги? почему жестокое обращение с детьми происходило в основном в семьях и совершалось не чужаками, а знакомыми, которых мы видели каждый день?

Когда я упоминала о добровольной слепоте среди друзей и коллег, у них вспыхивали глаза: они четко понимали, о чем я говорю. Врачи рассказывали о ненужном лечении, которое от них требовали и получали пациенты. Адвокаты – о том, как трудно забыть информацию, которой их клиенты не должны были делиться. Работники тюрем рассказывали о самоубийствах, а бухгалтеры знали, что краху бизнеса предшествует успешно пройденная аудиторская проверка. Руководители разведывательных служб говорили мне, что они не смогли соединить пунктиры, приведшие к 11 сентября или «арабской весне», а топ-менеджеры признавались, что самое трудное в их работе, даже в небольшой компании, – это знать, как обстоят дела на самом деле. Почти все упомянули войну в Ираке и глобальное потепление: большие угрозы обществу, вызванные или даже усиленные нежеланием смотреть в лицо неудобным фактам.

Люди творческого склада также отмечали, что добровольная слепота возникает не только когда нужно сделать пугающий выбор, но и когда недооцениваются возможности воображения. Технических специалистов удивляло то, что в Microsoft не предвидели появление интернета, а Google проморгала появление социальных сетей. Почему люди, настолько креативные в быту, оказывались такими ограниченными на работе? Как могли опытные профессионалы гостиничного бизнеса не разглядеть перспективы Airbnb? Добровольная слепота не обязательно связана с преступлением – достаточно просто «преступно» упустить возможность.

Выражение «добровольная слепота» (wilful blindness) впервые возникло как юридическое понятие в XIX веке. Судья в деле «Реджина против Слипа» постановил, что обвиняемый не может быть осужден за хранение государственной собственности в случае, если присяжные не сочтут, что он либо знал, что товары поступили из государственных магазинов, либо «добровольно закрыл глаза на этот факт». Впоследствии английские судебные органы называли состояние разума, проявляющееся у того, кто «добровольно закрывает глаза», «попустительством» или «конструктивной осведомленностью».[2] С тех пор появилось множество других выражений: «преднамеренное» или «умышленное незнание», «сознательное уклонение» и «преднамеренное безразличие». Все эти понятия объединяет идея о том, что это реально – уклониться от возможности знать и от обязанности быть в курсе. Сейчас юридическая практика в этой сфере касается преимущественно преступлений по отмыванию денег и торговле наркотиками: если вам хорошо заплатили за переноску чемодана, то вы проявляете добровольную слепоту, не проверив, что внутри.

Закону безразлично, почему именно вы остались в неведении, его заботит лишь тот факт, что это произошло. А вот меня интересует, почему мы предпочитаем не видеть. Какие силы заставляют нас отрицать очевидное? Что мешает нам понять, что сокрытие знаний делает их еще более могущественными, а нас – гораздо более уязвимыми? Почему после любого крупного провала или катастрофы всегда раздаются голоса людей, которые видели опасность и предупреждали о риске, но их никто не услышал? И почему мы – и в одиночку, и целыми организациями, и странами – так часто смотримся в зеркало с воплями: как можно быть такими слепыми?!

Исследуя причины и закономерности добровольной слепоты – и в быту, и в залах заседаний советов директоров глобальных корпораций, – я могла бы ограничиться только сферой бизнеса: недостатка в материале точно нет. Но меня поразило, что одна из первопричин нашей слепоты на рабочем месте – в искусственном разделении между личной жизнью и работой. Бизнес часто ведет себя так, будто находится в вакууме, но в действительности существует вовсе не в вакууме. Любая рабочая сила – это огромная группа людей, поведение и привычки которых сложились задолго до того, как они были приняты на работу. И по одному, и в толпе люди в равной степени подвержены добровольной слепоте. Что отличает организации – так это масштаб ущерба, который они могут нанести. Правила и ритуалы, которые разграничивают быт и работу, лишь облегчают возможность закрывать глаза на многое.

Индивидуальная или коллективная, добровольная слепота имеет не один движущий механизм, а несколько. Мы не можем замечать и знать все: этого не позволяют когнитивные возможности нашего мозга. Нам приходится фильтровать или переосмыслять то, что мы воспринимаем. Поэтому самое главное в том, что именно мы пропускаем через себя, а что оставляем снаружи. В основном мы принимаем ту информацию, которая позволяет нам чувствовать себя хорошо, и отсеиваем все то, что не соответствует нашему хрупкому эго и взглядам на жизнь. «Любовь слепа» – это трюизм. Но не столь очевидно то, до какой степени она игнорирует реальность. Идеология и ортодоксальные взгляды умело маскируют то, что для нетронутого ими разума очевидно, опасно или абсурдно. Причем причины нашего неведения кроются в том, как именно и даже где мы живем. Страх противостоять, страх что-то менять сдерживает нас: почти все работники уверены, что работодателям правда не нужна. Бессознательный (и нередко отрицаемый) импульс подчиняться и соответствовать ограждает нас от конфронтации, а чувство локтя обеспечивает приемлемое оправдание нашей инертности. Нас ослепляют деньги, они властны даже (или в особенности) над лучшими из нас.

В неожиданных результатах британского референдума о выходе из ЕС и президентских выборов в США в 2016 году проявились все признаки добровольной слепоты. Граждане оказались в своеобразных «эхо-камерах» единомышленников, голоса которых усиливали их же собственные предубеждения. Системы взглядов, поощряющие соглашательство, а не любопытство и многогранность, нехватка конструктивных споров. А еще давление со стороны окружающих, заставляющее молчать; иерархия власти, вознаграждающая слепое повиновение и конформизм; стандарты, работающие на поддержание всепоглощающего предпочтения простого настоящему. Когда мир очнулся в недоумении, мы с трудом узнали самих себя: что же мы упускали все это время? С тех пор, как был предан огласке харрасмент в шоу-бизнесе, спорте, образовании и политической жизни, вскрылась еще одна проблема, которую мы предпочитали игнорировать: секс – это оружие, используемое сильными мира сего не на войне, но на работе.

Безусловно, добровольная слепота не всегда ведет к катастрофе. Вряд ли такое свойство было бы присуще человечеству, если бы не приносило эволюционную пользу. С закрытыми глазами мы можем двигаться по накатанной, не замечая пятен на шелковом галстуке партнера, выскочившего у подруги прыща или нищеты соседа. Игнорировать политические разногласия – значит поддерживать рабочую атмосферу в офисе. Когда происходят бедствия национального масштаба, слепота может даже пойти на пользу. Во время бомбардировок Лондона в годы Второй мировой поддерживать настроение танцами и вечеринками удавалось куда лучше, чем мыслями о возможном поражении. И всем нам гораздо легче сохранять оптимизм и жизненные силы, игнорируя то, что мы смертны.

Возможно, поначалу именно удобство добровольной слепоты и вовлекает нас в пагубную зависимость от нее. Она кажется безобидной и действенной. Но то, что мешает нам видеть мир, мешает увидеть и то, чем он опасен. Дети, которых воспитали жестокие родители, в зрелом возрасте начинают чувствовать себя ненормальными, растерянными и тревожными, потому что их постоянно отвергали. Идеологи, которые игнорируют данные и факты, бросающие вызов их концепциям, рискуют отстать от жизни. Компании, где все сотрудники лояльны, рискуют столкнуться с необратимыми последствиями. И пока эти опасности нераспознанны, они все серьезнее и серьезнее.

Фейковые новости – удобный козел отпущения. Они мешают отличать факты от вымысла и тем самым создают повод для апатии. Но то, что добровольная слепота повсеместна, не значит, что ее невозможно избежать. С тех пор, как я впервые задумалась об этой книге, многие организации, которым пришелся по душе мой тезис, дали почву для оптимизма: теперь они проводят семинары, посвященные проблеме добровольной слепоты и усиленно работают над снижением наиболее крупных рисков, которые она несет. Большинство компаний сейчас пытаются провести преобразования и устранить иерархии, бюрократию и неравенство, которые являются питательной средой для процветания добровольной слепоты. И самые вдохновляющие личности в этой книге, – это те, кто нашел смелость раскрыть глаза, обнаружил яростную готовность видеть. Именно это делает их замечательными. Они не обладают специфическими знаниями, властью или талантом, они не герои. Они обычные люди. Но их отважный выбор пути прозрения дает понять главное о добровольной слепоте: мы можем думать, что слепота делает нашу жизнь более безопасной, но на самом деле она калечит нас, делает уязвимыми и бессильными. Но когда мы противостоим обстоятельствам и страхам, мы обретаем подлинную силу и высвобождаем свой потенциал для преобразований.

Глава 1. Не просто похожи

В жизни один плюс один – не два.Один плюс один – один.И я ищу себе эту бесплатную поездку.Я ищу тебя.

«Bargain», The Who

Познакомьтесь с Ребеккой. Первое, что бросится вам в глаза – она очень высокая, чуть меньше шести футов. Лет тридцати пяти. Здоровая и жизнерадостная женщина. Даже сегодня, когда ей пришлось взять с собой на работу двух своих детей, она полна энергии.

А теперь хочу представить вам Роберта. Он тоже высокий – чуть больше шести футов. Ему также около тридцати пяти. Он привлекательный, опрятный, и – вне зависимости от того, как близки дедлайны – неизменно сохраняет вежливость.

Если вы встретите Ребекку и Роберта вместе, вы отметите то же самое, что говорят все их друзья: они очень похожи. Конечно, не один в один – они не близнецы. Они муж и жена. И их внешность не обманчива.

«Удивительное сходство, – признает Роберт. – Сходство происхождения, которое я раньше не замечал, но которое мне нравится все больше и больше. Не богатые, не бедные. Учились в одном университете, оба работали в сфере вещания, оба христиане. Но нас сближают и более тонкие вещи, – например, то, как мы оба думаем о семье и друзьях, верим в упорную работу. Конечно же, работая в одной сфере, мы, – он бросает взгляд на Ребекку, и на лице его мелькает улыбка, – используем неофициальный дресс-код: аккуратные джинсы, чистая рубашка». Они оба смеются.

Ребекке и Роберту нравится то, что они похожи, потому что, когда они рядом, они ощущают комфорт и безопасность.

«Не то чтобы нам всегда нравились одинаковые вещи, – говорит Ребекка, оставшись со мной наедине. – Я вот люблю прогулки, и Роберту тоже пришлось научиться их любить! Но каркас нашей жизни построен на том, что для нас и правда общие. Умиротворенная домашняя жизнь, наши родители, которые до сих пор вместе и которые всегда очень поддерживали нас. Мы не осознавали это, когда только начинали встречаться, но, оглядываясь назад, видишь эти закономерности».

Тем не менее, Ребекка и Роберт почти не чувствуют, что сходство ограничивает их, сужает их взгляд на жизнь или мешает увидеть широкий спектр мнений, опыта и различных способов мышления и существования. Но основной выбор, который они демонстрируют – предпочтение близкого чужеродному, известного неизвестному, комфортного неудобному – имеет скрытые, но важные последствия. Выстраивая самоидентификацию, мы создаем отношения, институты, города, системы и культуры, которые, утверждая наши ценности, значительно ослабляют нашу же способность видеть альтернативу. Именно здесь наша добровольная слепота кристаллизуется: во врожденном стремлении человека к знакомому, к схожему, что является основополагающим фактором для работы нашего разума.

В конечном счете, несмотря на то, что их сходство так необычайно ярко выражено, на самом деле Ребекка и Роберт весьма типичны. Большинство людей вступают в брак с теми, кто очень похож на них самих: примерно такой же рост, вес, возраст, происхождение, уровень интеллекта, национальность, этническая принадлежность. Мы можем сколько угодно говорить, что противоположности притягиваются, – вот только в брак они не вступают. Социологи и психологи, изучавшие это явление на протяжении десятилетий, называют его «положительным ассортативным скрещиванием»,[3] – и это просто-напросто означает, что мы женимся на людях, похожих на нас самих. Когда дело доходит до любви, наш взор охватывает не такой уж широкий горизонт.

Джан Гонзага работал старшим научным сотрудником прежде чем устроился в компанию eHarmony, которая настойчиво позиционирует себя не как сайт знакомств, а как «сайт онлайн-отношений». Сайт основан на «науке о совместимости», которая состоит из «29 измерений, предсказывающих великолепные отношения». Но здесь речь идет не романтике – это бизнес. Процветание или разорение eHarmony зависит от того, насколько компания будет успешна в поиске людей, которые действительно понравятся друг другу. С момента возникновения в 1997 году мир онлайн-знакомств значительно вырос и теперь служит одним из самых распространенных способов создать пару. Кроме того, появляется все больше доказательств, что браки, заключенные в результате онлайн-знакомств, распадаются чуть реже.[4]

«Мы знаем, что первостепенным фактором выбора является внешность, именно поэтому вы загружаете свою фотографию. Но наша анкета намного глубже, и она действительно основана на принципах, в которых мы уверены, мы знаем, что они работают. Именно поэтому мы задаем много вопросов касательно черт характера – насколько вы аккуратны, пунктуальны – а также о ценностях: значимы ли для вас религия, альтруизм, волонтерство? Ценности – это то, чего вы придерживаетесь даже в самые трудные времена, и именно за них вы сильнее всего хотите получить одобрение окружающих. Конечно, интересы тоже имеют значение, но они меняются. Можно заставить себя полюбить прогулки, а ценности – это нечто очень прочное».

Когда дело доходит до брака, конечно, мы не можем не замечать существующих культурных различий. Женатые люди в Великобритании неизменно больше, чем в США, удовлетворены уровнем согласия в своем браке. Они больше удовлетворены отношениями в семье, тем, как они принимают решения и заботятся о доме. И эта поразительная степень единодушия влияет даже на сексуальную жизнь: по сравнению с США и Австралией, британские пары реже других сообщают, что чрезмерная усталость, мешающая заниматься сексом, – проблема для брака. Все пары, по данным eHarmony, хотят быть согласны друг с другом в вопросах карьеры, дружбы, досуга и приятельских отношений, но британские пары особенно заботятся о семье, равном распределении домашних обязанностей и понимании правильного поведения.

Гонзага и его жена, Хизер Сетракян, не просто практикуют то, что проповедуют – они сами являются тем, что проповедуют. Они познакомились, когда работали научными сотрудниками в лаборатории брака Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, им обоим за тридцать, они темноволосые и, по словам друзей, блестяще остроумные и мудрые. Гонзага говорит, что система eHarmony могла бы показать их совместимость, но его жена, заполняя анкету, указала, что ей нужен человек на два года моложе.

Эта анкета, безусловно, проверка на терпение и выносливость. На ее заполнение уходит не менее получаса, а если вы всерьез намерены найти свою вторую половинку, то еще больше. Все вопросы направлены на то, чтобы определить ваши ключевые ценности и взгляды – те самые 29 измерений – и сопоставить их с кем-то другим, чьи измерения максимально близки к вашим. Возможно, это технологическое решение, но это, в буквальном смысле, подбор пары. Это не поиск противоположностей или причудливых сочетаний.

«Люди могут испытывать интерес к тем, кто отличается от них самих, – говорит Гонзага, – но они не женятся на них. Они ищут подтверждения, комфорта». Гонзага основывает свои утверждения на данных 25 миллионов анкет. Полученные данные подсказывают, что, будь то проводки в вашем мозгу или программное обеспечение на сайте eHarmony, мы идем по жизни в поисках людей, с которыми нам комфортно, потому что они действительно похожи на нас. Мы можем быть заинтригованы различиями – но в конечном итоге мы их отвергаем.

«Было время, когда я встречался с женщинами, не похожими на меня, – делится со мной Роберт. – И даже с женщинами, которые действительно были другими – иногда кардинально от меня отличались. Но неустойчивость этих отношений в конечном счете вернула меня в реальность. Можно было бы подумать, что это расширит мой круг восприятия, но на самом деле это не так. Я пытался, но обнаружил, что на самом деле не люблю албанских женщин! Очевидно, что некоторые албанские женщины замечательны – я ничего не имею против албанцев! Но, похоже, я осознал, что человеку дан неизменный центр притяжения. Вам дали набор правил, к которым вы возвращаетесь, почти не задумываясь».

Не то чтобы Роберт был равнодушен к людям, сильно отличающимся от него, или к другим культурам – напротив, он испытывал к ним любопытство. Он больше, чем многие другие люди, хотел раздвинуть границы собственных знаний и опыта. Но в конечном итоге поступил так, как поступает большинство из нас: он отверг ту разницу, которая показалась ему действительно слишком ощутимой. Эта ситуация озадачила его, но не настолько, чтобы он решил изменить свои взгляды.

«Я задаюсь вопросом: раз у меня возникает ощущение, будто вижу самого себя, когда смотрю на Ребекку, – говорит Роберт, – не выбрал ли я самого себя?»

Роберт и Ребекка хорошо образованы и не лишены скептицизма. Они не склонны принимать все за чистую монету. Что действительно делает их непохожими на других, так это то, что они готовы анализировать и говорить о том, как сильно их сходство повлияло на их отношения. Оба признают, что оно является источником радости и комфорта, но оба обеспокоены тем, что их тяга к себе подобным значительно сужает их жизненный опыт. Если жить и работать среди людей, которые во всем похожи на них, не сузит ли это кругозор?

Людей всегда раздражают выводы о том, что мы, как правило, сходимся и живем с людьми, которые очень похожи на нас самих. Столкнувшись с этим, большинство возражает: «Это не относится ко мне и моему мужу, мы не такие!» Что же нас так задевает? Вероятно, ответ заключается в том, что мы все хотим чувствовать, что свой выбор сделали имнно мы, что он не был таким предсказуемым, что мы не настолько самодовольны, чтобы выбирать самих же себя, и наконец – что мы куда свободнее, обладаем более широким, более эклектичным вкусом, чем предполагает статистика. Нам не нравится чувствовать, что мы не видим, как привлекательны тех, кто не похож на нас. Мы не любим ощущать, что попали в ловушку собственной идентичности.

Но наш разум работает примерно так же, как программное обеспечение eHarmony: мы идем по жизни в поисках подходящих нам вариантов, и, находя, получаем удовлетворение. Чем больше что-то на нас похоже, тем больше мы склонны это любить. И эта склонность нашего разума распространяется как на действительно важные вещи (например, выбор партнера), так и на то, что не имеет большого значения. Например, когда испытуемым в ходе эксперимента внушали, что Распутин родился с ними в один день, они судили о сумасшедшем старце куда более снисходительно, чем те, кто не имел с ним ничего общего. Одна мысль о том, что у них общий день рождения, заставляла людей испытывать к нему большую симпатию.

Даже когда речь идет о такой мелочи, как наши собственные инициалы, мы следуем тому, что знаем лучше всего. Мета-анализ наиболее сильных ураганов, произошедших в период с 1998 по 2005 год, показал, что люди чаще делали пожертвования в фонды помощи, если название урагана совпадало с первой буквой их инициалов. Так, женщины с именами Кейт и Кэтрин пожертвовали намного больше пострадавшим от урагана Катрина, чем тем, кто пострадал от урагана Зои.[5] Меня всегда озадачивали полотенца и рубашки с монограммами (неужели мы не в силах додуматься, кому принадлежат полотенца в наших собственных домах?), но очевидно, что эти хорошо знакомые буквы много значат для нас.

В ходе других экспериментов, когда испытуемых просили выбрать понравившуюся букву из нескольких пар букв, они, как правило, выбирали буквы из своих имен. В этих результатах интересно то, что сами по себе буквы не обладают какой-либо значимостью и сделанный выбор абсолютно ни на что не влияет. И тем не менее люди, участвовавшие в таких экспериментах, тяготели к буквам, которые они видят и которыми подписываются каждый день.