Добровольная слепота: почему мы игнорируем очевидное

Когда вы перемещаетесь из лаборатории в реальный мир, возникает та же картина. Кэрол, похоже, с большей вероятностью будет пить Кока-колу, в то время как Пит выберет Пепси.[6] Лео нравится Листерин, а Кэтрин предпочитает Колгейт. И пока нам кажется, что подобные предпочтения совершенно незначительны, мы упускаем из виду, что и наш жизненный выбор может зависеть от тех инициалов, которые мы так любим. Среди дантистов чрезмерно много людей, чьи имена начинаются на Дж—, а наибольшее количество людей с именем Джордж – даже большее, чем вы можете себе представить – можно обнаружить проживающими в штате Джорджия.

Оказывается, близкое знакомство не вызывает отторжения. Оно порождает чувство комфорта. В серии экспериментов, проведенных в Мичиганском университете в 1980-х годах,[7] одной группе из шестидесяти четырех студентов раз в неделю в течение целого месяца показывали фотографии одного и того же студента; другая группа из шестидесяти четырех человек каждую неделю видела совершенно разные лица на фотографиях. Через четыре недели обе группы попросили оценить, насколько, по их мнению, им понравились бы люди, чьи лица они видели, если бы они встретили их в будущем. Их также спросили, насколько, по их мнению, эти люди похожи на них самих.

Студенты, которые видели одно и то же лицо в течение четырех недель, в большей степени были убеждены в том, что этот человек понравился бы им в реальной жизни. Еще они верили (без каких-либо доказательств, кроме фотографии), что это лицо принадлежит человеку, который похож на них самих. Другими словами, знакомое лицо – без каких-либо подтверждающих доказательств – воспринималось лучше. Результаты женщин в этом эксперименте были точно такими же, как и у мужчин. Аналогичный эксперимент с использованием неправильных восьмиугольников дал такую же картину. Знакомое заставляет нас чувствовать себя уверенно и комфортно.

Это относится даже к тем случаям, когда мы испытываем переживания, как, например, при прослушивании музыки. Бывает, что, когда мы в первый раз слушаем новое произведение, нам довольно сложно им насладиться, – только после многократных прослушиваний оно становится любимым. Отчасти это может быть связано с тем, что если вы впервые слушаете, скажем, 8-ю симфонию Малера, то вам предстоит воспринять очень многое: два оркестра, два хора и восемь солистов на протяжении восьмидесяти минут не произведут на вас мгновенного впечатления. Прослушивание музыки – это очень сложное когнитивное упражнение.[8] Даже к песне Seven Nation Army группы White Stripes нужно привыкнуть. Но как только мы услышали ее несколько раз, мы к ней привыкаем, и она начинает нам нравиться, мы можем ее напевать. И тогда мы не хотим чего-то другого. Мы хотим больше и больше того, что уже знаем.

«Мы оцениваем сотни характеристик каждой песни, что позволяет нам находить сходства между ними – и затем именно их мы рекомендуем вам. Потому что мы знаем, что если вам понравилась одна музыкальная композиция, то с большой долей вероятности вам понравится и другая, обладающая теми же характеристиками».

И в этом случае, как вы могли заметить, Тим Вестергрен говорит не о знакомствах, а о своей компании Pandora Radio, которая по сути занимается тем же самым, что и eHarmony только в музыкальной сфере. Каждая песня анализируется профессионалами по 400 атрибутам; тридцать из них относятся только к голосу, отражая все – от тембра до колебаний вибрато. Затем имеющаяся «оценка» музыкальной композиции сопоставляется с другими песнями, которые имеют максимально похожие оценки. Программное обеспечение Pandora делает с музыкой то же самое, что мы делаем, когда знакомимся с людьми: ищет совпадения. И когда она их находит, люди чувствуют себя очень счастливыми.

«Боже, как я люблю Pandora! – говорит Джо Клейтон, музыкальный фанат из Бостона. – Я обожаю ее. Я всегда нахожу новые группы, новые штуки, которые я просто не могу найти иначе – конечно, в этом бы мне не помог ни один музыкальный магазин. И это даже немного пугает – но в хорошем смысле, – потому что они почти никогда не предлагают мне то, что мне не нравится. Почти никогда».

Pandora делает, по сути, то же самое, что и Spotify, а также то, что пытается сделать Amazon, Netflix и все программы персонализации: сопоставить то, что она знает о вас, с тем, что она знает о других, похожих на вас. Но ни одна из этих программ не сможет предложить вам «счастливую случайность» – предложение, которое познакомит вас с чем-то совершенно иным, чего вы никогда не слышали раньше. Мне нравятся Брюс Спрингстин, Фрэнк Заппа и White Stripes, но я также обожаю Генделя. И, принимая в расчет мои первые три предпочтения, ни Spotify, ни Amazon, ни Pandora не предложат мне Генделя.

Вестергрен признает это ограничение. «Речь идет о том, чтобы расширить ваш выбор, но при этом сузить ваш вкус. Если вам нравится джаз, то вам понравится больше джаза. Если вам нравится хип-хоп, вы полюбите больше композиций в этом же жанре. Но Pandora никогда не сможет провести вас по пути от Спрингстина до Генделя».

Все программы персонализации работают, чтобы облегчить нашу жизнь, сократив чрезмерный выбор. И делают они это так же, как и наш мозг: путем создания профиля и поиска совпадений. Как будто наша жизнь онлайн и оффлайн – это одна гигантская игра Snap! Это чрезвычайно эффективное, триумфальное эволюционное решение проблемы распределения нагрузки. Ваш мозг не смог бы функционировать, если бы он не мог сегментировать и расставлять приоритеты между тем, что знакомо (и поэтому требует меньшего внимания) и тем, что незнакомо и требует пристального внимания. Это разделение позволяет вашему мозгу выбирать короткие пути, легко пропуская то, что знакомо, и концентрируясь на том, что для вас ново, отлично, требует внимания и даже потенциально опасно. Поэтому, когда мы находим то, что нам нравится, то, что нам знакомо, часть испытываемого нами удовольствия – это радость узнавания.

Как говорит Вестергрен, мы сужаем свой вкус тем, что вычеркиваем музыку, книги или людей, которые могли бы расширить наш кругозор. Наш мозг не предназначен для того, чтобы вовлекать нас в неизведанные и разнообразные переживания; в этих рискованных поступках не было бы пользы. Поэтому, сосредоточившись на одном направлении и исключив другие, мы не перестаем видеть то, что не хотим.

Это не значит, что в нашей жизни никогда не происходят странные, неожиданные события. Конечно, чудеса случаются. Вы встречаете на работе человека, который знакомит вас с Генделем, и у вас развивается любовь к музыке эпохи барокко. Или – что более вероятно – ваш сын знакомит вас с музыкой Four Tet. Однако эти встречи случайны и рискованны. Вспомните проблему Роберта с албанскими женщинами.

Здесь мы попадаем в замкнутый круг: мы нравимся себе, и не в последнюю очередь потому, что мы сами себе знакомы и понятны. Наше лицо – это лицо, которое мы видим в зеркале каждое утро, наш голос – это голос, который мы слышим в течение всего дня. Поэтому нам нравятся люди, которые выглядят и разговаривают так же, как мы. Они кажутся нам знакомыми и надежными. И это чувство сходства и надежности заставляет нас больше любить себя, потому что, обнаруживая родственное, мы не испытываем тревоги. Мы там, где должны быть. Наша самооценка повышается. Мы чувствуем себя счастливыми. Человек нуждается в том, чтобы нравиться самому себе и ощущать себя в безопасности. И окружение знакомых и похожих на нас людей удовлетворяет эти потребности очень эффективно.

Проблема в том, что все, что находится за пределами этого теплого, безопасного круга, является нашим слепым пятном.

Мы не просто выключаем музыку, которая отличается от нашего типичного плейлиста; мы используем эти же процессы в ходе принятия важных решений в нашей повседневной жизни. Когда у меня, молодого амбициозного продюсера на BBC, впервые появилась возможность выбрать себе команду, я надеялась, что найму людей, которые бросят вызов мне и друг другу, а также обогатят проект новыми решениями и энергией. И держа эту идею у себя в голове, я выбрала выпускниц гуманитарных факультетов, которые говорили на нескольких языках, были ростом менее пяти футов и семи дюймов, а их дни рождения оказались на одной и той же неделе в июне. Другими словами, все они были похожи на меня.

Сделала ли я это осознанно? Конечно, нет. Как и менеджеры по подбору персонала во всем мире, я намеревалась нанять только самых лучших и талантливых, и именно их, как мне показалось, я и искала. Но хотела ли я также найти людей, с которыми мне было бы комфортно работать и с которыми мне было бы приятно проводить поздние часы на работе, тех людей, которые разделяли бы ценности проекта? Пожалуй, да.

Я была пристрастна и предпочитала выбирать таких же людей, как я. Все мы предвзяты. Но подобно тому, как мы негодуем, когда кто-то говорит, что мы, скорее всего, вступим в брак и будем общаться с очень похожими на нас людьми, большинство людей яростно отвергают идею о том, что они предвзяты: это может относиться к кому угодно, но точно не к нам.

Мы обижаемся, когда нам говорят, что мы, скорее всего, женимся и будем общаться с теми, кто очень похож на нас, и точно так же большинство людей решительно отвергают идею о том, что они предвзяты: другие могут быть предвзяты, но не мы. И людей, чьи взгляды расходятся с нашими, мы считаем самыми предвзятыми из всех.[9]

Признание того факта, что все мы попадаем в эти ловушки, что все мы предвзяты, привело к тому, что многие организации начали проводить «тренинги по бессознательному предубеждению». Эти курсы основаны на предположении, что осознание предвзятости позволит от нее избавиться. Неудивительно, что нет убедительных доказательств того, что они реально работают, а некоторые специалисты считают, что такие тренинги, скорее, усугубляют пристрастность, а не помогают ее устранить. Мы, конечно, не видим существенных изменений; несмотря на все усилия, на принцип доброй воли, на узаконенное равенство, мы по-прежнему видим так мало женщин и представителей этнических меньшинств на руководящих должностях или получающих венчурный капитал, и так мало мужчин-акушеров, медбратьев и учителей. Стереотипы – это наши энергосберегающие устройства, они облегчают нам путь и позволяют прекрасно себя чувствовать.[10] Именно поэтому они так распространены и так живучи.

Знаменитая разработка слепых прослушиваний для новых членов симфонического оркестра наглядно иллюстрирует этот момент. Гарвардский экономист Клаудия Голдин и Сесилия Раус из Принстона обнаружили, что, когда музыкантам разрешили прослушиваться за ширмами, и их пол не мог повлиять на оценку их музыкального таланта, шансы женщин пройти первый тур увеличились на 50 %, а в финальных турах – на 300 %. Слепые прослушивания стали стандартом в США, в результате чего число женщин в крупных оркестрах увеличилось с 5 до 36 %. Удаление имен и фотографий из резюме – недавняя попытка повторить этот эффект в других отраслях, в которых эти детали могут определить в первую очередь, чье заявление на работу привлечет внимание, а чье будет отклонено. Автоматизация этих процессов – исключение человеческого фактора – может показаться реальной перспективой, но она также может привести к примитивному удешевлению и ускорению выбора, который совершается исходя из доминирующих стереотипов об успехе.

Раньше индустрия финансовых услуг была образцом такого рода дискриминации, но теперь ее вытеснили высокие технологии – средоточие власти, денег и – предвзятости. Когда венчурные капиталисты начали вкладывать огромные суммы в новые предприятия, сложившаяся среда, по словам Мелинды Гейтс, превратилась в среду «белых парней-ботаников, бросивших Гарвард и Стэнфорд».[11] Большинство стартапов было основано молодыми людьми и их друзьями, которые нанимали своих друзей для разработки бизнес-предложений и были легко поняты и одобрены такими же инвесторами, как и они. К 2016 году только 7 % партнеров в венчурных фирмах составляли женщины, и только 2 % их финансирования приходилось на женщин-предпринимателей.[12]

И точно так же, как в немецких и австрийских оркестрах настаивали на том, что музыканты из азиатских стран никогда не смогут полностью понять или исполнить классическую музыку, потенциал и талант женщин в сфере высоких технологий до сих пор часто остается незамеченным. Эрика Джой Бейкер вспоминает, как она работала в компании Google, оказывая техническую поддержку высшему руководству. Когда генеральный директор Эрик Шмидт пришел в комнату технической поддержки, он попросил позвать коллегу Бейкер – Фрэнка. Когда ему сказали, что Фрэнк занят, Шмидт описал свою проблему с техникой и попросил Бейкер передать сообщение Фрэнку. Примечательно в этой истории то, что Эрика Джой сидела в комнате техподдержки, потому что она была специалистом по техподдержке – и вполне могла решить проблему Шмидта. Но он, конечно, не желал видеть, на что она способна: чернокожая женщина не походила на выстроенную белым мужчиной у себя в голове ментальную модель того, как должен выглядеть технически компетентный человек.[13]

Высказывания, звучащие в последние годы в пользу широты взглядов, были мотивированы не только и даже не столько понятиями о социальной справедливости. Аргумент в пользу разнообразия заключается в том, что если вы соберете вместе множество разных людей с широким диапазоном образования и опыта, они смогут найти больше решений, увидеть больше альтернатив для решения проблем и быть более креативными, чего никогда не получится добиться от одного человека или однородной группы. Но поскольку наши предубеждения продолжают определять, кого мы нанимаем на работу и продвигаем по службе, кого мы готовы слушать и воспринимать всерьез, кого мы уважаем, а кого дискредитируем, – мы вымываем это разнообразие. Так, мы остаемся с корпоративными штаб-квартирами, а иногда и целыми отраслями, полными людей, которые увековечивают существующие структуры власти. Им не знакомы иные способы смотреть на мир, у них нет другого опыта для обмена, они не видят лиц, отличных от них, и не слышат других голосов. Они не могут по достоинству оценить различия, потому что не видят их. Монокультурные институты и отрасли, страдающие недостатком власти и чрезмерной самоуверенностью, не могут служить миру, потому что они не отражают мир, а лишь предубеждения тех, кто уже находится у власти. От Голливуда до Вестминстера, от Кремниевой долины до Шордитча и от лондонского Сити до Вашингтона, – для всех верно, что они постоянно рискуют быть застигнутыми врасплох. И все они, при этом, чувствуют себя очень комфортно. Это может помочь объяснить, почему совет Кенсингтона и Челси не увидел необходимости установить огнетушители в Grenfell Tower: никто из присутствующих в комнате во время принятия решения не жил там. Это также может объяснить, почему так легко было уничтожить документы, касающиеся прибытия «поколения „Виндраш“»: потому что никто из семей «Виндраш» не участвовал в их уничтожении.

То, что происходит на работе, не остается на работе. Так же, как мы выбираем работу с людьми, очень похожими на нас, мы выбираем и жизнь среди них. Противоположности не притягиваются. Психолог Дэвид Майерс отмечает, что то, как мы передвигаемся и выстраиваем окрестности, зеркально отражает то, как мы выбираем себе супругов.

«Мобильность обеспечивает социологический эквивалент „ассортативного скрещивания“», – говорит он. Теперь, когда многие из нас имеют большую свободу передвижения, выбирая работу по душе, мы также выбираем сообщества, которые нам нравятся. И, по большому счету, мы выбираем «те места и людей, которые сродни нам самим».[14]

В Соединенных Штатах Билл Бишоп изучил эту закономерность и обнаружил, что за последние тридцать лет большинство американцев стремились к общности, «объединяясь в сообщества единомышленников». Он называет это «большим родом», и его поражает то, насколько хорошо эти сообщества могут быть защищены. Когда одинокий сосед-республиканец, живущий в исключительно демократическом районе Остина (штат Техас), осмелился высказать свое политическое мнение в местной рассылке, ответ он получил однозначный: «Я действительно не заинтересован в том, чтобы обнаруживать письма правого толка в моем почтовом ящике, независимо от того, под каким предлогом они приходят. От них я чувствую себя хуже, и мне это не нравится».[15] Какое-то время я думала, что это явление сугубо американское, – пока одна мать из школы, где учатся мои дети, не осмелилась отправить письмо другим матерям во время избирательной кампании 2010 года. Критика местного члена парламента вызвала бурную реакцию: просьба о поиске потерянного игрового набора, вероятно, была бы более подходящей темой письма, а вот обмен политическими взглядами не приветствовался.

«Район Лондона, в котором мы живем, – говорит Ребекка, – прекрасен. Соседи прекрасные. Семья, живущая через дорогу, Пол и Джульет – вылитые мы! Им около тридцати, у них двое мальчиков. Немного моложе, но абсолютно одинаковые. Джульет не работает, а я только подрабатываю. На улице полно людей, похожих на нас. Каждый дом – как под копирку».

Ребекка вспоминает, что, когда они выбирали жилье, все решали цена, близость к работе и выбор школы. Все ее соседи руководствовались тем же, так что, наверное, нет ничего удивительного в том, что они оказались в одном месте. «Наверное, можно так сказать, – соглашается Ребекка. – Но были и другие места, которые вполне могли бы нам подойти. Но когда мы решили приехать сюда, это было больше, чем просто выбор в пользу практичности. Нам здесь понравилось – и до сих пор нравится. Это место нам подходит».

Скопление единомышленников было заметно, когда я жила в Стоквелле, на юге Лондона, который агенты по продаже недвижимости в то время называли «смешанным районом» – то есть этнически-смешанным и в некотором смысле хаотичным с точки зрения архитектурного сочетания ранних викторианских террас и муниципального жилья 1960-х годов. Особого движения там не наблюдалось: изредка кто-то просил у соседей чашку сахара для чаепития. Учителя, профессора, бизнесмены и телепродюсеры жили в элегантных домах с лепниной; одинокие, порой несовершеннолетние родители жили напротив них. По крайней мере, мы могли видеть друг друга, но на этом все и заканчивалось. В этом плане мы не сильно отличались от современных лондонских жилых комплексов, в которых предусмотрены отдельные двери, места для хранения велосипедов, мусорные контейнеры и почтовые ящики: один комплект для богатых, другой – для бедных, чтобы они никогда не сталкивались друг с другом.[16] Экономическое неравенство наглядно проявляется в единой, но сегрегированной застройке.

Сейчас мы живем в Сомерсете, и что меня особенно поражает здесь, так это то, что город и деревня находятся на разных полюсах. Мои деревенские соседи редко ездят в Лондон – в основном они едут в столицу как туристы, критически настроенные и немного напуганные. Но это взаимно. Один уважаемый британский драматург сморщила нос, рассказывая мне о своем пребывании в Дорсете. Она прервала свое пребывание там, потому что, хотя ей и нравились местные пейзажи, городские друзья редко приезжали навестить ее в выходные. Она стремилась к лондонской жизни, но с цветущими розами около ее дверей. Она хотела жить в деревне, но не иметь с ней ничего общего. И каждый год, когда все больше лондонцев переезжают в деревню, я наблюдаю, как они ищут таких же «эмигрантов», с которыми им гораздо легче подружиться, чем с местными.

Инстинктивно объединяясь в сообщества единомышленников, двигаясь разными путями, мы сокращаем наше взаимодействие с людьми, обладающими другими ценностями и опытом. Мы медленно, но верно сосредотачиваемся на том, что хорошо знаем, упуская из виду все остальное. Возможно, сегодня у нас больше выбора, чем когда-либо прежде, но и узость наших взглядов под надежной защитой.

Это банально, когда речь о выборе между Кока-колой и Пепси. Это опасно, когда речь о единомышленниках, ревностно поддерживающих друг друга и свои предубеждения в крупных корпорациях. Это может быть фатально, когда речь идет о принятии решений о расходах на жилье, в котором члены совета не живут и к которому не имеют никакого отношения. Также это может значить, что предвзятость – которую вы не видите и не чувствуете – глубоко дестабилизирует демократию. Референдум по Брекзиту в 2016 году показал нам всем те аспекты Британии, к которым мы раньше были слепы, – примерно в той же мере мы были слепы к тому, что находились в созданных и спроектированных нами самими пузырях, зачастую не осознавая этого, и все больше изолируясь от тех, кто имел свой опыт и мнение. Как и многие другие, мой сын с ужасом понял, что у него не было серьезных дебатов по поводу референдума, потому что он не знал никого, кто хотел бы выйти из ЕС. Он был типичным представителем своей возрастной группы: 73 % 18–29-летних и 70 % выпускников университетов – такие же люди, как и он, – хотели остаться в ЕС.

Возможно, еще более шокирующим было открытие, что люди, чья работа заключается в изучении и понимании общества, были не менее слепы. Александр Беттс называет себя «либеральным интернационалистом» – успешный ученый, признанный Всемирным экономическим форумом «молодым мировым лидером» и «одним из ведущих глобальных мыслителей 2016 года». Он признался, что был поражен теми пятьюдесятью участками с наибольшим количеством проголосовавших за выход. Он провел «в общей сложности четыре дня на этих участках». «Люди вроде меня, которые считают себя вовлеченными, открытыми и терпимыми, возможно, знают наши собственные страны и общества далеко не так хорошо, как нам хотелось бы верить», – сказал он.[17]

Беттс исключителен только тем, что так открыто говорит о своей собственной слепоте. И эта проблема характерна не только для Британии. В маленьком городке в штате Техас, где вырос мой отец, есть всего одна асфальтированная улица и маленький, полуразвалившийся круглосуточный магазин. Других достопримечательностей там нет, а большая часть жилья в настоящее время – это дома на колесах, которые припаркованы у мусорных глыб. Такая бедность – не новое явление для Америки и отнюдь не редкое. В самой богатой стране мира 51 % взрослых американцев рискуют в следующем году оказаться за чертой бедности.[18] Но до неожиданного избрания Трампа почти никто не писал и не думал об этом. Неожиданные потрясения 2016 года выявили ту же истину: живя с единомышленниками, обмениваясь мнениями в форме, больше похожей на эхо, чем на дискуссию, мы стали слепы к потребностям, заботам, страхам и надеждам, гневу и ожиданиям людей, не похожих на нас. То, что Брекзит, Трамп и выборы 2016 года стали для нас такими сюрпризами, продемонстрировало феноменальные масштабы нашей добровольной слепоты.

Медиакомпании – старые, новые и соцсети – прекрасно это понимают и всегда понимали. Читатели всегда выбирали СМИ, с которыми они в целом согласны; бизнес-модель зависит от того, насколько рекламодатели могут подобрать продукты для конкретной аудитории и изданий. Когда мы покупаем газету или журнал, или смотрим новости, мы не ищем бури. Избиратели Трампа смотрят CNN не чаще, чем его противники смотрят Fox News. Все, что является новым в так называемых соцсетях, – это их способность усиливать этот эффект, и еще сильнее сужать область того, что мы видим, читаем и слышим. Наши страницы в Facebook пестрят комментариями и одобрительными высказываниями; для дискуссий и дебатов здесь и место плохое, и формат неподходящий. Мы сознательно выбираем как старые, так и новые медиа, потому что испытываем удовольствие от того, что наши идеи разделяют, что им аплодируют. Нам нравится окружать себя теми, кто одобряет то, чем мы являемся, то, чтó и как мы думаем.

Это естесственно, но никак не нейтрально. Ученый-правовед Касс Санстейн обнаружил, что, когда группы единомышленников собираются вместе, они не просто не подвергают взгляды друг друга испытанию, но укрепляют их.[19] (Стоит отметить, что Санстейн, профессор Гарварда, женат на Саманте Пауэр, также профессоре Гарварда, и они оба работали в администрации Барака Обамы. Даже люди, которые пишут об этом поведении, не застрахованы от него, – и осознание не дает вам никакой защиты.) Подобно тому, как eHarmony сужает ваш выбор, а Spotify и Pandora обедняют ваш вкус, единомышленники проделыват то же самое с вашими воззрениями.

В 2005 году Санстайн и несколько его коллег собрали две группы единомышленников: либералов из Боулдера, штат Колорадо, и консерваторов из Колорадо-Спрингс. Каждой группе было предложено обсудить три темы: гражданское партнерство, конструктивные действия и изменение климата. Но перед тем, как начать обсуждения, каждый участник записал свое собственное мнение по каждому поводу. Затем группы перемешали и предложили обсудить их позиции.

Пока шло групповое обсуждение, участники дискуссий вели себя уважительно, проявляли заинтересованность в диалоге и выступали содержательно, но когда их коллективное общение подошло к концу, почти каждый член группы продемонстрировал куда более радикальные взгляды, чем те, которых он придерживался до обсуждения. Консерваторы из Колорадо-Спрингс, которые раньше нейтрально относились к соглашению об изменении климата, теперь выступили против него. Либералы из Боулдера, которые ранее относились к вопросу гражданского партнерства постольку-поскольку, теперь твердо убедились в его достоинствах. По словам Санстейна, те небольшие различия, которое существовало внутри каждой группы на момент начала дискуссий, были «подавлены», а раскол между каждой из них стал еще больше.