Сердце в залог

Лицо Ричарда оставалось серьёзным, взгляд — холодным. Но она уловила ту самую растерянность, что мелькнула днём. Марианна же, напротив, смотрела на происходящее с лёгкой улыбкой — спокойно, даже с интересом, как на театральную постановку.

— Виктория, что ты здесь делаешь? — произнёс Ричард тихо, но весомо. — Тебе не следует вот так врываться к гостям.

Это замечание лишь подлило масла в огонь.

— Я всё про вас знаю, Ричард. — Она перевела взгляд на Марианну. — Думаешь, я не в курсе, кто она? Но позволить любовнице появиться в доме, где живёт твоя жена… Это унизительно. Это оскорбительно. Я не останусь здесь ни минуты.

Она резко развернулась и вылетела в коридор.

Ричард последовал за ней — нагнал уже у лестницы, схватил за руку и развернул к себе так резко, что она врезалась в его грудь. Ладонью он прижал её к стене — не больно, но так, что она не могла пошевелиться. Длинные волнистые волосы рассыпались по плечам. Они стояли так близко, что их дыхание смешалось в единый горячий ритм.

— Виктория, не устраивай скандал, — произнёс он тихим, но грозным шёпотом.

Она вскинула голову, и Ричард вдруг увидел её по-настоящему. Не ледяную мать семейства, не светскую жену по договору, которая вежливо улыбается за ужином. Перед ним стояла женщина, пылающая от ярости — глаза горят, щёки раскраснелись, губы сжаты так, что в них угадывается сила, какой он в ней раньше не замечал. Грудь вздымается от частого дыхания, а на шее бьётся жилка — быстрее, быстрее.

Она была прекрасна. Прекрасна в своём гневе. Живая, настоящая.

Ричард почувствовал, как что-то перевернулось у него внутри. Желание ударило внезапно и нелепо — в самый неподходящий момент. Острое, почти болезненное. Ему захотелось притянуть её ближе, вжаться в эти губы, заставить замолчать поцелуем — таким же жёстким, как её слова. Удержать. Завладеть. Вдохнуть её запах.

Он почти подался вперёд. Их лица разделяли какие-то дюймы. Он чувствовал её дыхание на своих губах, видел, как расширились её зрачки, как она замерла — то ли от страха, то ли от чего-то иного. Её губы приоткрылись, и он готов был поклясться, что услышал, как она тихо, судорожно вздохнула.

Ещё мгновение — и он бы поцеловал её. Жадно, грубо, стирая все слова, все упрёки, все границы их проклятого договора.

Но что-то остановило его. Мысль, холодная и отрезвляющая: «Не так. Не сейчас. Не в гневе».

Он сжал свободную руку в кулак, вонзив ногти в ладонь до боли. Боль помогла. Он не отстранился, но замер, удерживая себя на самом краю.

— Я не устраиваю ничего, — выдохнула она, и он заметил, как её голос дрогнул. Она тоже что-то почувствовала? Или ему показалось? — Я просто не останусь в этом доме. Ни минуты. Я сейчас же разбужу детей и уеду в Хортон.

Она попыталась вырваться. Его хватка стала крепче — почти болезненной. Ему не хотелось отпускать. Совсем.

— Прекрати. Мы договорились — ты не лезешь в мою жизнь.

— Мы не договаривались, что вы будете меня унижать! — Она посмотрела на него с таким презрением, что у Ричарда перехватило дыхание. Но это презрение лишь подстегнуло то странное, запретное чувство. Она не боится. Она бросает ему вызов. — Как вы смеете? Как вы посмели привести её в этот дом?

— Я не приглашал её. Она была проездом. — Ричард заставил себя говорить ровно, хотя внутри всё кипело. — А вот ты сама пригласила её на ужин и предложила остаться.

Он всё ещё не отпускал её. Слишком близко. Слишком опасно близко. Он чувствовал тепло её тела. Чувствовал, как колотится её сердце — или это его собственное?

— Я вела себя как подобает хозяйке, зная, кто она! — Она почти кричала, но в глазах мелькнула растерянность — его взгляд был слишком тяжёлым, слишком странным. — Но я не могла предположить, что вы пойдёте к ней ночью! Я сейчас же уезжаю.

— Ты никуда не поедешь.

— Тогда выбирайте — или она, или я. Прямо сейчас этот дом покинет кто-то из нас.

Ричард молчал. Смотрел на неё — на приоткрытые губы, на то, как пульсирует жилка на шее. Поцеловать. Взять за волосы. Прижать к стене и заставить забыть о Марианне, о всём мире.

Он резко отстранился, словно обжёгся. Отступил на шаг, проводя рукой по лицу. Дыхание было сбито.

— Марианна сейчас уедет, — сказал он хрипло, не глядя на Викторию. — Можете больше не волноваться. Завтра поговорим. Идите к себе.

И ушёл, не оглядываясь — потому что знал: если оглянется, то уже не сможет остановиться.

Виктория осталась стоять у стены. В груди всё дрожало, и это дрожание не желало униматься. Она прижала ладонь к сердцу — оно колотилось где-то у горла.

«Это от гнева, — сказала она себе. — Только от гнева».

Но в памяти уже прокручивалось другое — его лицо в дюйме от её лица, он смотрел на неё так, как мужчина смотрит на женщину. Как… как он никогда не смотрел на неё раньше.

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и спустилась в холл. Ей нужно было убедиться. Увидеть своими глазами.

Через десять минут Марианна спустилась по лестнице — уже одетая в дорожное платье, с саквояжем в руке. Проходя мимо Виктории, она замедлила шаг и бросила на неё короткий, полный презрения взгляд.

— Не думай, что он забудет обо мне, — негромко сказала она и вышла за дверь, в холодную ночь.

За окном застучали копыта — карета тронулась. Виктория осталась стоять в пустом холле. Она должна была чувствовать только облегчение — Марианна уехала. Но внутри всё кипело, и это кипение не имело имени.

«Завтра, — напомнила она себе. — Завтра серьёзный разговор».

Но она понимала — завтра всё будет уже не так просто. Потому что сегодня, в эту минуту, между ними что-то сломалось.

Она медленно поднялась к себе, вошла в спальню и закрыла дверь. Села на край кровати, глядя в пустоту.

А в соседней комнате Ричард стоял у окна, глядя на дождь, и сжимал в кулаке маленький камешек, который подобрал когда-то на берегу Темзы, — глупая привычка, помогавшая думать. Он думал о Виктории. О том, как она выглядела, прижатая к стене. О том, как её глаза горели не только гневом. О том, что он едва не поцеловал её — свою жену по сделке, женщину, которую считал «заурядной».

Он ошибался. Она не была заурядной. Она была… опасной. Опасной для его планов, для его покоя, для его тщательно выстроенной жизни, где всё было под контролем.

И он понятия не имел, что с этим делать.

Глава 13

Утро после отъезда Марианны выдалось серым и тихим. Дождь наконец перестал, но небо оставалось затянутым плотной пеленой облаков. Уиндем-холл, казалось, затаил дыхание вместе со своими обитателями.

Виктория провела бессонную ночь. Она лежала, глядя в потолок, и прокручивала в памяти каждое слово, каждый жест, каждый взгляд минувшего вечера. Его лицо в дюйме от её лица. Его дыхание на её губах. И это странное, пугающее чувство, которое она испытала, когда он прижал её к стене.

Она встала с рассветом, оделась тщательнее обычного, словно доспехи могли защитить её от предстоящего разговора. Она знала: он захочет объясниться. И она боялась этого объяснения больше, чем вчерашней сцены.

Мистер Хиггинс нашёл её в малой гостиной, где она бесцельно перебирала страницы книги, не видя ни строчки.

— Миледи, — дворецкий поклонился, и в его голосе Виктории послышалось что-то похожее на сочувствие, — его сиятельство просит вас пройти в кабинет. Он желает говорить с вами.

Она кивнула, отложила книгу и поднялась. Ноги были ватными, но она заставила себя идти ровно, с прямой спиной. В конце концов, она — леди Уиндем. По крайней мере, по документам.

Ричард стоял у окна, когда она вошла. Он не обернулся на звук открывающейся двери, только чуть повернул голову, обозначая, что заметил её присутствие.

Виктория остановилась у порога, не решаясь пройти дальше. Она видела его отражение в оконном стекле — тёмный силуэт на фоне серого неба, неподвижный, словно высеченный из камня.

— Вы хотели меня видеть, милорд, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно, почти безжизненно.

Он наконец обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах — та самая настороженность, которую она заметила ещё вчера, когда Марианна переступила порог их дома.

— Да, Виктория. Проходи, садись.

Она покачала головой.

— Я постою, если вы не против.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями, и заговорил. Его голос звучал ровно, холодно, деловито — так, словно он зачитывал пункты договора, а не объяснялся с женой после того, как его любовница едва не осталась ночевать под одной крышей с ней.

— Как ты уже, вероятно, поняла, между мной и Марианной существуют… близкие отношения. Это длилось некоторое время до нашей свадьбы. Поэтому, когда она появилась вчера без приглашения, я счёл необходимым поговорить с ней наедине. — Он сделал паузу, и его челюсть чуть сжалась. — Я отправился в её комнату, чтобы выразить недовольство её дерзким появлением в моём доме. Я намеревался сказать, чтобы на рассвете она уехала, не беспокоя тебя больше своим присутствием. Но я не успел и рта раскрыть, как ты появилась в дверях.

Виктория подняла на него глаза. В её взгляде больше не было ни растерянности, ни боли — только холодная, отточенная сталь.

— А что мне оставалось делать, милорд? — Она чуть склонила голову, и в её голосе прозвучала горькая, едва сдерживаемая ирония. — Я знала, кто она. Знала с первого взгляда, ещё там, на балу у лорда Стенли. Я слышала, как дамы обсуждали вашу… связь. И когда эта женщина появилась в этом доме, я сделала единственное, что могла сделать, не уронив собственного достоинства: я приняла её как хозяйка. Пригласила к ужину. Предложила остаться. Всё для того, чтобы никто — ни она, ни вы, ни слуги — не увидели, как мне больно. — Она сделала паузу, и её голос дрогнул лишь на последнем слове. — А вы пошли к ней ночью. Зная, что я здесь. Зная, что я не сплю.

Ричард молчал. Его спина оставалась прямой, но что-то в его лице изменилось. Он смотрел на Викторию, и в его глазах медленно проступало понимание.

— Я не буду оправдываться перед тобой, Виктория. — Он замолчал, отвёл взгляд, и его челюсть сжалась, словно следующее слово далось ему с трудом. — Но я прошу прощения. За то, что поставил тебя в неловкое положение. Я не хотел этого.

Он снова посмотрел на неё, и в его глазах больше не было холода — только странная, усталая искренность.

— Я обещал защищать тебя. И я своё слово сдержу. Марианна здесь больше не появится. Никогда. Даю слово.

Он замолчал, словно ожидая ответа, но Виктория стояла неподвижно. Её лицо оставалось бледным, а руки, сжатые в замок, побелели от напряжения.

— Давай забудем это недоразумение, — сказал он тише. — И не будем больше об этом говорить.

Виктория медленно подняла глаза. Её голос прозвучал ровно, почти безжизненно.

— Благодарю вас за откровенность, милорд. Я принимаю ваши извинения. Но прошу вас — не давайте мне больше никаких обещаний. Ваша личная жизнь меня не касается. Так было оговорено в самом начале нашей сделки.

Он вздрогнул — едва заметно, но она увидела. Что-то промелькнуло в его глазах: то ли боль, то ли гнев, то ли растерянность. Но она уже опустила взгляд.

— Как только Хортон будет готов, я уеду туда. С детьми. И больше не буду для вас досадной помехой.

Она развернулась и вышла, не дожидаясь ответа. За её спиной повисла тишина — тяжёлая, густая, как вода в пруду. Ричард остался стоять у окна, глядя на закрывшуюся дверь, и впервые за долгое время не знал, что сказать. Он всё сделал правильно. Объяснил. Попросил прощения — сам, не по принуждению. Дал слово.

Почему же у него было такое чувство, что он только что потерял нечто гораздо более важное, чем земли Хортона?

***

Завтрак прошёл в молчании. Они сидели за одним столом — на разных его концах, — и тишина между ними была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Виктория смотрела в тарелку, делая вид, что ест. Ричард не притронулся к еде, только пил кофе, глядя в окно. Мистер Хиггинс, прислуживавший за столом, двигался бесшумно, словно боялся нарушить это хрупкое, звенящее безмолвие.

Обед прошёл так же. Они обменялись парой вежливых фраз — о погоде, о детях, о том, что Генри снова просился кататься на пони. Слова падали в пустоту, не достигая цели. Стена между ними выросла выше, чем когда-либо, и Виктория не знала, хочет ли она её разрушать.

Она думала о кольце, спрятанном в шкатулке с её скромными украшениями. О Бриггсе, который ждал её через три дня в охотничьем домике. О том, что у неё нет денег, нет защиты, нет будущего — только тайна, которая могла разрушить всё в любой момент. И о том, что Ричард, даже если бы захотел, не смог бы её защитить. Потому что правда, которую она скрывала, была сильнее любых его обещаний.

Вечером они отправились на бал в соседнее поместье — лорд и леди Эшби устраивали приём в честь помолвки своей старшей дочери. Виктория надела дымчато-розовое платье — то самое, что тётушка Лидия заставила её купить в Лондоне, с тонкой вышивкой по лифу и струящейся юбкой, которая мягко колыхалась при каждом шаге. Горничная убрала её волосы в высокую причёску, оставив несколько локонов свободно ниспадать на плечи, и закрепила в них фамильные сапфиры Харингтонов.

Она посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Оттуда на неё смотрела не бледная вдова в тёмном платье, а молодая, красивая женщина с блестящими глазами и гордой осанкой. Леди Уиндем. По крайней мере, снаружи.

Когда она спустилась по лестнице, Ричард уже ждал в холле. Он стоял, опершись о перила, в безупречном вечернем фраке, и его лицо было непроницаемым. Но когда он поднял голову и увидел её, что-то дрогнуло в его глазах. Он выпрямился, и его взгляд медленно скользнул по ней — от сапфиров в волосах до подола розового платья. Он ничего не сказал, только чуть склонил голову в молчаливом поклоне и предложил руку.

Она приняла её, и они вышли к карете.

Бал у Эшби был именно таким, каким и положено быть уездному балу: немного провинциальным в своей пышности, немного неловким в попытках подражать Лондону, но по-своему очаровательным. Зал был украшен гирляндами из живых цветов, оркестр играл вальсы и контрдансы, а гости — соседи-помещики, офицеры из ближайшего гарнизона, местные сквайры с семействами — наполняли комнаты гулом голосов и смехом.

Но Виктория почти не замечала окружающих. Потому что Ричард вёл себя так, как никогда раньше.

Он не отходил от неё весь вечер. Приносил лимонад, когда она уставала от шампанского. Приглашал на каждый танец, не давая другим джентльменам и шанса приблизиться. Когда пожилая леди, миссис Крофтс, попыталась завести с Викторией долгую беседу о розах, он встал рядом и слушал с таким внимательным видом, что миссис Крофтс, смутившись, поспешила ретироваться. Когда молодой офицер, капитан Блейк, пригласил Викторию на котильон, Ричард вежливо, но твёрдо сообщил, что леди Уиндем обещала этот танец мужу.

— Вы сегодня очень… внимательны, милорд, — заметила Виктория, когда они отошли от разочарованного капитана.

— Разве муж не должен быть внимателен к своей жене? — ответил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная усмешка.

Она не нашлась, что ответить.

Одна пожилая дама, наблюдавшая за ними из-за веера, шепнула своей спутнице:

— Вы только посмотрите на виконта Уиндема. Я знаю его десять лет и ни разу не видела, чтобы он так смотрел на женщину. Похоже, молодожёны всё-таки счастливы.

Но Виктория этого шёпота не слышала. Она видела только его — такого внимательного, такого обходительного, такого… чужого в этой новой роли. И не верила. Не могла поверить. Слишком свежа была рана вчерашней ночи, слишком громко звучали в ушах его утренние слова.

Она ждала подвоха. Ждала, что вот-вот он отвлечётся, заговорит с кем-то другим, и маска заботливого мужа спадёт. Но маска не спадала. И от этого было только страшнее.

После очередного танца — на этот раз медленного, плавного вальса, во время которого его рука лежала на её талии с той же бережной твёрдостью, что и на их первом балу, — он наклонился к ней и тихо сказал:

— Здесь душно. Выйдем на балкон?

Она кивнула, не в силах отказать. Ей и самой нужен был воздух — и несколько минут в тишине, чтобы собраться с мыслями.

Балкон выходил в сад. Ночь была безлунной, но звёзды, рассыпанные по чёрному бархату неба, светили ярко. Воздух был прохладным и сладким, напоённым ароматами цветов.

Виктория подошла к перилам и оперлась на них, глядя в темноту сада. Ричард встал рядом — не слишком близко, но так, что она чувствовала тепло его плеча.

Несколько мгновений они молчали. Потом она усмехнулась — горько, невесело — и произнесла, не глядя на него:

— Ричард, вы знаете, что вы отличный актёр. Сегодня вы превосходно играете роль заботливого мужа.

Он не ответил сразу. Она слышала его дыхание за спиной — ровное, спокойное, но что-то в этом спокойствии было обманчивым, как гладь озера, под которой прячется глубина.

— А что, если я не играю?

Его голос прозвучал низко, хрипловато, и от этого звука по её спине побежали мурашки. Она медленно обернулась.

Он стоял ближе, чем она думала. Намного ближе. Его лицо было в тени, но глаза — она видела его глаза. В них не было привычной холодности, было что-то иное — тёмное, жаркое, пугающее своей откровенностью.

— Что, если я действительно ищу расположения своей жены?

Она не успела ответить. Он шагнул вперёд, сократив последние дюймы между ними, и поднял руку. Его пальцы коснулись её щеки — осторожно, почти благоговейно, словно она была чем-то хрупким и бесценным. Он провёл большим пальцем по её скуле, и Виктория замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Виктория…

Он приблизился к её губам и поцеловал нежно, едва касаясь. Его губы были тёплыми и мягкими, и в этом прикосновении было столько осторожности, что у неё перехватило дыхание. Виктория сама не понимая, что делает, чуть подалась вперёд, отвечая.

Её губы дрогнули под его губами — робко, неуверенно, как у девушки, которую никогда прежде не целовали по-настоящему. И это движение, это едва уловимое согласие, словно сломало в нём последние преграды.

Он прижал её к себе крепче. Одна рука легла на её талию, вторая скользнула вверх, к затылку, путаясь в локонах. Поцелуй стал глубже, жарче — в нём проснулось что-то, чего Ричард сам от себя не ожидал. Страсть, которую он привык контролировать, держать в узде, вдруг вырвалась наружу, как река, прорвавшая плотину. Он целовал её жадно, исступлённо.

Виктория не могла дышать. Её руки, помимо воли, легли на его грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце — в том же ритме, что и её собственное. Мир вокруг исчез. Не было ни бала, ни гостей, ни музыки, ни звёзд. Был только он — его губы, его руки, его запах, его тепло. Она тонула в этом поцелуе, и ей не хотелось спасаться.

Когда он наконец отстранился, они оба тяжело дышали. Его лоб прижался к её лбу, и она чувствовала его дыхание на своих губах — частое, горячее, сбитое. Его руки всё ещё держали её.

Виктория открыла глаза. И увидела его лицо — так близко, что могла разглядеть каждую ресницу, каждую чёрточку. В его глазах было изумление. Настоящее, глубокое потрясение, словно он сам не понимал, что только что произошло. Словно этот поцелуй открыл в нём что-то, о чём он даже не подозревал.

Она почувствовала, как краска заливает её щёки. Её губы всё ещё горели, а в груди всё переворачивалось от чего-то огромного, пугающего. Он смотрел на неё, и в его взгляде было столько всего сразу — удивление, нежность, желание.

Она мягко высвободилась из его объятий и отступила на шаг. Её руки дрожали, и она сцепила их в замок, чтобы он не заметил.

— Милорд, — её голос прозвучал тихо, но твёрдо, — это было лишним. Скоро я уеду в Хортон, а вы отправитесь в своё путешествие. Давайте не будем всё усложнять.

Он нахмурился. Что-то промелькнуло в его глазах — боль, может быть, или раздражение, — но она не дала себе времени разглядеть.

— Виктория, тебе незачем возвращаться в Хортон. Ты можешь жить в Уиндем-холле. Это и твой дом тоже.

Она покачала головой. Её глаза блестели — то ли от слёз, то ли от гнева, то ли от того и другого вместе.

— Милорд, я понимаю, какую игру вы ведёте. Вы хотите, чтобы всё было так, как вы желаете. Дома — покорная жена с вязанием, которая ждёт вас из очередного плавания. В Лондоне — любовница. Удобно. Разумно. — Она вскинула голову, и в её взгляде была сталь. — Но я не согласна на это. Давайте придерживаться нашей первоначальной сделки. И не будем усложнять.

Она развернулась и ушла, оставив его одного на балконе.

Ричард не пошёл за ней. Он стоял, вцепившись пальцами в каменные перила, и смотрел в темноту сада, не видя ни звёзд, ни цветов, ни чего-либо ещё. Его губы всё ещё горели от её поцелуя — первого настоящего поцелуя за всё время их странного, вывернутого наизнанку брака. И он не мог понять, что только что произошло.

Она ответила. Он почувствовал это. Она хотела этого поцелуя не меньше, чем он. Он был уверен.

Тогда почему? Почему она оттолкнула его? Почему заговорила о сделке, о Хортоне, о том, что «всё усложнять не нужно»?

«Удобно. Разумно. Покорная жена с вязанием».

Её слова жгли его, как пощёчина. Он заслужил их — он сам, своими утренними речами, своими «пунктами договора», дал ей повод так думать.

Но было что-то ещё. Что-то, чего он не мог уловить. В её глазах, когда она отступала, был не только гнев. Был страх. Настоящий, глубокий. И этот страх не имел ничего общего с Марианной или его утренними словами.

«Что ты скрываешь, Виктория?»

Он не знал. Но он чувствовал: стена, которую она снова возвела между ними, сложена не только из его ошибок.

Виктория вернулась к гостям и, не глядя по сторонам, прошла к выходу. Она попрощалась с хозяйкой, сослалась на усталость и вышла к карете.

Через несколько минут появился Ричард. Он сел напротив, и кучер тронул лошадей. Карета мягко покатила по ночной дороге, и в её тёмном чреве повисла тишина — тяжёлая, непроницаемая, как та стена, что выросла между ними.

Виктория смотрела в окно, но не видела ничего — ни проплывающих мимо деревьев, ни редких огней далёких ферм. Перед её глазами всё ещё стояло его лицо в тот миг, когда он отстранился после поцелуя. Изумление. Нежность. Желание. Всё то, о чём она не смела даже мечтать.

И всё то, чего она должна была избегать любой ценой.

Ей хотелось плакать. Ей хотелось кричать. Ей хотелось повернуться к нему, уткнуться в его грудь и рассказать всё — о детях, о Мэгги, о старом графе, о Бриггсе, о том что этот поцелуй на балконе был для неё первым настоящим поцелуем. Но она не могла. Потому что если он узнает правду — всё рухнет. Он не простит её. Он вышвырнет её и детей из Уиндем-холла, и она останется одна, без денег, без защиты. И тогда — конец. Конец всему.

Она закрыла глаза и представила Джоанну и Генри. Их смех. Их тёплые ладошки. Их будущее, которое зависело только от неё.

Ради них она выдержит всё.

Ричард сидел напротив и смотрел на неё. Она не отрывала взгляда от окна, но он видел её отражение в тёмном стекле — бледное, застывшее, с плотно сжатыми губами. Она снова надела маску. Ту самую, которую он ненавидел, — маску вежливой, покорной и совершенно недосягаемой.

Карета въехала в ворота Уиндем-холла и остановилась у парадного входа. Ричард вышел первым и подал ей руку. Она приняла её — холодные пальцы едва коснулись его ладони, — и тут же отпустила, словно обжегшись.

Они вошли в дом. Мистер Хиггинс, встречавший их в холле, открыл было рот, чтобы спросить, не нужно ли чего, но, взглянув на лица хозяев, осёкся и молча отступил в тень.

Виктория поднялась по лестнице первой. Ричард смотрел ей вслед — на прямую спину, на гордо поднятую голову, на сапфиры, мерцающие в волосах. Она не обернулась. Её шаги стихли в коридоре, и через мгновение он услышал, как закрылась дверь её спальни.

Он остался стоять в холле. Тишина дома давила на плечи, как каменная плита. Всё, чего он добился за последние недели, — её улыбка, её смех, её первое «Ричард», её доверие, — всё исчезло. Растаяло, как утренний туман.

Он медленно поднялся в свою комнату, не зажигая свечи, подошёл к окну и долго смотрел в темноту. Где-то там, за холмами, лежал Хортон. Она хотела уехать туда. С детьми. И больше не быть для него «досадной помехой».

Он не мог этого допустить. Но он не знал, как её удержать.

Впервые в жизни Ричард Харингтон, человек, привыкший просчитывать ходы на десять шагов вперёд, не имел ни плана, ни стратегии, ни малейшего представления о том, что делать дальше.

У него было только одно — образ женщины в розовом платье, которая поцеловала его на балконе так, словно от этого зависела её жизнь — а потом оттолкнула так, словно от этого зависела её жизнь тоже.

Глава 14