Сердце в залог

На несколько секунд в кабинете воцарилась тишина. Ричард смотрел на дворецкого — и вдруг усмехнулся. Коротко, уголками губ.

— Идите, Хиггинс. Вы мне ещё нужны.

Дворецкий поклонился и вышел.

Ричард откинулся в кресле, провёл рукой по лицу. «Переманила на свою сторону, — подумал он с неожиданным восхищением. — Даже Хиггинс… Что же ты за женщина, Виктория?»

В это же самое время Виктория проснулась.

Она долго лежала, глядя в потолок, прокручивая в памяти прошлую ночь: роды, слёзы, усталость — и Ричарда, который читал ей вслух, а потом поцеловал в лоб. Тепло разлилось по груди, и она поспешила одёрнуть себя.

В дверь постучали.

— Войдите.

Появилась Мэри — молоденькая служанка с румяными щеками.

— Доброе утро, миледи. Милорд распорядился приготовить для вас ванну. Вода уже горячая.

«Распорядился?» — Виктория удивилась. Это было так не похоже на их прежние, полные холодной вежливости отношения. Она кивнула, поднялась и прошла в ванную комнату.

Медная ванна парила, благоухая лавандой. Виктория погрузилась в горячую воду, закрыла глаза и позволила теплу расслабить мышцы. Мэри вымыла ей волосы, тихо напевая, и вышла, оставив госпожу одну.

Покой длился недолго.

«Ричард подумал, что я была с кем-то», — мысль пришла внезапно, острая, как порез стеклом.

Виктория резко села, расплескав воду. Сердце забилось чаще.

Он подозревал её. Вчера, когда смотрел таким тяжёлым взглядом, когда ждал её в малой гостиной — он был уверен, что она ездила к любовнику. К мужчине. Она, которая ни разу даже не подумала о другом мужчине.

Обида накрыла с головой — горячая, несправедливая. А следом пришла злость. Как он посмел? После их разговора, после того, как она сама предложила не переходить границы? Он сам их перешёл — ревностью, вниманием, поцелуем в лоб — и теперь смеет подозревать её?!

Она не помнила, как выскочила из ванны. Накинула сорочку, поверх — лёгкий халат, даже не завязав пояс. Мокрые волосы рассыпались по плечам, оставляя тёмные следы на ткани. Босиком, не чувствуя холода каменного пола, она выбежала из комнаты и понеслась по коридору к кабинету Ричарда.

Дверь была приоткрыта. Виктория распахнула её с размаху — и, не глядя по сторонам, выпалила:

— Ричард, как вы могли подумать, что я была с кем-то?! — голос её дрожал от обиды и гнева. — Я никогда бы не предала вас! Никогда! Даже если бы вы ни разу не дотронулись до меня!

Она перевела дух, чувствуя, как щёки горят, как сердце колотится где-то в горле.

И тут кто-то кашлянул.

Виктория обернулась.

У окна, прижав шапки к груди, стояли двое мужчин. Арендаторы. Они смотрели на неё с таким выражением, будто перед ними явилось привидение. Один из них — пожилой, с седыми бакенбардами — всё ещё держал руку у рта, прикрывая кашель.

Виктория почувствовала, как кровь приливает к щекам — теперь уже не от гнева, а от жгучего стыда.

— Простите… — прошептала она, пятясь. — Я… прошу меня извинить.

Она выскочила в коридор и почти побежала к лестнице.

Ричард смотрел ей вслед.

Когда она ворвалась — мокрая, растрёпанная, в распахнутом халате, с развевающимися волосами, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы и гнева, — у него перехватило дыхание.

Она была прекрасна.

Взбешённая, нелепая, невозможная — но невыносимо притягательная. Мокрые пряди прилипли к шее, халат съехал, открывая плечо. Глаза горели, губы дрожали от невысказанных слов.

Он хотел одновременно встряхнуть её хорошенько — и прижать к себе, зацеловать, задушить в объятиях.

Это желание ударило так сильно, что пришлось сжать кулаки под столом, чтобы не встать и не сделать что-то непоправимое прямо при арендаторах.

Она выбежала, оставив после себя запах лаванды и мыла.

Ричард перевёл дыхание и повернулся к остолбеневшим крестьянам.

— Прошу простить мою жену, — сказал он с таким видом, будто ничего не случилось. — Неотложное семейное дело. Подождите меня здесь, джентльмены, мы закончим через несколько минут.

Он вышел, не дожидаясь ответа, и быстрым шагом направился к лестнице.

— Виктория!

Она уже взбегала наверх. Услышав его голос, обернулась — и вместо того, чтобы остановиться, припустила быстрее. Со стороны это выглядело почти комично: она, босая, в развевающемся халате, несётся вверх по лестнице, как заяц от гончей.

Ричард догнал её на повороте. Схватил за руку, прижал к стене — и она замерла, глядя на него снизу вверх, с вызовом и страхом одновременно.

— Ты ворвалась в кабинет при посторонних, — сказал он низким, хриплым голосом, почти мурлыча. — В одном халате. С мокрой головой. И кричала о том, как сильно ты меня не предаёшь.

— Это потому, что вы… — начала она, но он не дал договорить.

Он наклонился и поцеловал её. Жёстко, страстно, с голодом, который копился в нём не один день. Одна рука сжимала её запястье у стены, вторая легла на затылок, запутавшись во влажных волосах. Он чувствовал её запах, её дрожь, её губы под своими — податливые и горячие.

На секунду он испугался, что она оттолкнёт его.

Но Виктория не оттолкнула. Она вцепилась в его плечи, приподнялась на цыпочки, прижимаясь всем телом, и ответила на поцелуй — так же жадно, так же отчаянно, словно тоже ждала этого момента всю жизнь.

Когда они оторвались друг от друга, оба дышали тяжело. Ричард всё ещё держал её, не отпуская.

— Сейчас я провожу гостей, — сказал он, и голос его сел до хрипоты. — И приду к тебе. Мы продолжим то, что начали. Не уходи никуда.

И ушёл — быстрым, решительным шагом, не оглядываясь.

Виктория осталась стоять у стены, прижав ладонь к пылающим губам.

«Он придёт», — сердце колотилось где-то в горле. — «Он придёт, и тогда…»

Паника накрыла её, как ледяной ушат.

«Если он придёт, если мы… он узнает. Он поймет, что я не… А если он спросит? А если я не смогу скрыть? А если тайна раскроется раньше, чем я успею всё исправить?»

Она метнулась в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

Нет. Не сейчас. Он не должен узнать правду. Слишком рано. И она не должна позволить себе утонуть в чувствах к Ричарду.

Она не могла войти в его постель с ложью за плечами.

Виктория действовала быстро. Сбросила халат, выбрала простое шерстяное платье — то, в котором будет уместно показаться в бедном доме. Волосы, всё ещё влажные, кое-как заколола. Туфли на низком каблуке.

Она уже открывала дверь, когда в голову пришла мысль: корзина. Роженице нужны продукты, может быть, тёплая шаль.

Она сбегала на кухню, быстро собрала корзину — хлеб, сыр, кусок холодного мяса, бутылку молока, чистое полотенце, маленькую баночку мёда. Затем вышла в холл.

Ричард как раз провожал гостей. Он стоял у открытой парадной двери, пожимая руку последнему арендатору, когда услышал за спиной лёгкие шаги. Обернулся.

Взгляд его скользнул по её одежде — простой, дорожной, без единого украшения, — по корзине в руке, по влажным, собранным в пучок волосам. Он ничего не сказал, но в глазах мелькнуло удивление.

— Куда ты собралась? — спросил он негромко, когда гости скрылись за дверью.

— Я еду к миссис Кросс, — ответила Виктория, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Проведать её и малыша. Вчера он был очень слаб. Я должна убедиться, что всё в порядке.

Ричард помолчал секунду.

— Я поеду с тобой.

Это было не предложение — утверждение.

Виктория подняла глаза. Он смотрел на неё с выражением, которого она не смогла понять.

— Хорошо, — кивнула она.

Верхом они добрались до фермы Кросса меньше чем за час. В корзине, притороченной к седлу Виктории, позвякивала бутылка молока. Ричард ехал следом, и всю дорогу молчал — но молчание это было не тяжёлым, а скорее задумчивым.

Домик Кросса стоял на отшибе, покосившийся, с почерневшей от времени крышей. Виктория спрыгнула с лошади, не дожидаясь, пока Ричард поможет, и постучала в дверь.

Открыл сам мистер Кросс — встрепанный, измученный, с красными глазами, будто не спал всю ночь. Увидев Викторию, он замер, а потом вдруг поклонился — низко, по-крестьянски.

— Миледи… Я… мы не ждали… Входите, ради Бога.

— Как миссис Кросс? Как малыш? — Виктория шагнула через порог, не обращая внимания на запах кислой капусты и дыма.

— Живы, слава Господу, — прохрипел Кросс. — Благодаря вам.

Внутри было темно и тесно. В углу, на широкой деревянной кровати, лежала бледная женщина с тёмными кругами под глазами. На руках у неё спал крошечный свёрток.

Виктория подошла к постели.

— Можно? — тихо спросила она.

Миссис Кросс кивнула, и Виктория осторожно взяла ребёнка на руки. Малыш был крошечным, но сегодня он дышал ровнее, кожа его порозовела, и он даже чуть шевелился, не просыпаясь. Глазки-щёлочки, крошечные пальчики, сжатые в кулачки.

Виктория облегчённо вздохнула — так глубоко, как не дышала с прошлой ночи.

— Он выглядит намного лучше, — прошептала она. — Вы кормите его?

— Каждые два часа, — устало ответила миссис Кросс. — Как вы велели.

Ричард, оставшийся у порога, смотрел на эту картину — на свою жену, стоящую в маленькой хижине, с чужим ребёнком на руках, с таким бережным, почти святым выражением лица, — и у него перехватило дыхание. Что-то острое, мучительное и сладкое кольнуло в груди. Ему вдруг отчаянно, до боли захотелось, чтобы она так же держала на руках их ребёнка. Его наследника. Маленькую девочку с каштановыми волосами или мальчика с её глазами.

Он почувствовал, что не может больше стоять на месте — слишком много чувств нахлынуло.

— Я подготовлю лошадей, — сказал он хрипло и вышел на свежий воздух.

Виктория ещё несколько минут побыла с роженицей, передала корзину с припасами, дала несколько советов по уходу за младенцем. Уже попрощавшись и направившись к двери, она услышала за спиной покашливание.

— Миледи, — окликнул её мистер Кросс. — Можно вас на пару слов?

Она обернулась. Кросс оглянулся на жену, потом на дверь, за которой исчез Ричард, и жестом пригласил её в угол комнаты.

— Я… — он мял в руках какую-то тряпицу, не глядя в глаза. — Я должен вам кое-что отдать.

Он полез за пазуху и достал потрёпанный кожаный мешочек. Развязал тесёмку и высыпал на ладонь монеты.

— Здесь сто двадцать фунтов, — тихо сказал Кросс. — Я копил их… ну, вы знаете, как. Обворовывал вас годами, миледи. И теперь мне так стыдно, что я больше не могу держать эти деньги у себя. — Он протянул мешочек дрожащей рукой. — Возьмите. Это ваше.

Виктория смотрела на монеты, и в голове её стремительно крутились мысли. Бриггс, кольцо, долг, тайна, которая душила её долгое время. Сто двадцать фунтов. Это больше, чем нужно, чтобы выкупить фамильную драгоценность.

Она отделила двадцать монет и вернула их Кроссу.

— Возьмите. Это вам — на молоко, на пелёнки, на дрова. — Она положила остальные монеты в карман платья и посмотрела на бывшего управляющего с неожиданной теплотой. — Я вас прощаю, мистер Кросс. По-настоящему. Но больше никогда не крадите. Ни у кого.

Кросс всхлипнул — коротко, — и кивнул, утирая глаза рукавом.

Виктория вышла из домика.

В кармане её платья тяжело позвякивали монеты — целое состояние и крошечный шанс исправить хотя бы обман с кольцом. Она выкупит его у Бриггса, теперь у неё были деньги.

Глава 17

Виктория вышла из домика Кросса, щурясь от яркого солнца. Она сделала глубокий вдох, намереваясь подойти к лошадям, но остановилась.

Ричарда у лошадей не было.

Он стоял чуть поодаль, у кромки леса, прислонившись плечом к старому раскидистому дубу. Взгляд его был устремлён куда-то вдаль, за поля, за горизонт, — такой далёкий и задумчивый, что Виктория на мгновение замерла, боясь потревожить.

Она не знала, о чём он думает. А он думал о ней.

«Она держала этого ребёнка, — мысль пульсировала в голове Ричарда, тёплая и настойчивая. — Так нежно, так бережно… Я хочу, чтобы она так же держала моего сына. Нашего сына».

Он вспомнил свет на её лице, когда малыш зашевелился у неё на руках. Вспомнил, как у него самого перехватило дыхание от желания — острого, почти болезненного. Она станет прекрасной матерью. А он станет отцом. И это сблизит их окончательно.

Ричард усмехнулся собственным мыслям. Ещё месяц назад он не хотел слышать о наследниках. А теперь…

— Вы готовы ехать? — раздался за спиной тихий голос.

Он обернулся. Виктория стояла в двух шагах, на солнце, и её волосы горели медью.

— Нет, — сказал он. — Сначала нам нужно поговорить.

Она удивлённо подняла брови, но кивнула. Ричард жестом пригласил её подойти ближе, к тени деревьев, где они могли говорить без свидетелей.

— Виктория, — начал он, глядя ей прямо в глаза. — Я помню, что сказал тебе в день нашего знакомства. Что наследники меня пока не интересуют.

Она молчала, только пальцы её теребили край рукава.

— Но сегодня, когда я увидел тебя в этом домике с ребёнком на руках… — его голос стал тише, глубже. — Я вдруг понял, что хочу от тебя наследника. Как можно скорее.

Кровь отхлынула от лица Виктории. Сначала — удивление. Потом — растерянность. А потом, за долю секунды, выражение её глаз сменилось на панический страх.

— Ричард, — прошептала она, отступая на шаг. — Пожалуйста… Давайте не сейчас. Может быть, позже…

— Не вижу смысла откладывать. — Он шагнул следом, и в голосе его прозвучала мягкая, но непреклонная твёрдость. — Я дал вам достаточно времени, чтобы привыкнуть ко мне. Не так ли? И, Виктория, это твоя прямая обязанность как жены — родить мне наследника.

Он не понимал. Он видел — она снова убегает, ускользает, прячется за вежливыми отказами, и это сводило его с ума. Почему? Он дал ей всё, что мог. Он защищал её, он отказался от Марианны, он почти признался ей в любви — а она по-прежнему ставила между ними стену. И тогда, в отчаянии, он решил прибегнуть к последнему, что у него оставалось, — к их проклятой сделке. К её условиям. К супружескому долгу.

Она смотрела на него огромными глазами, и Ричард видел: страх в них не наигранный. Настоящий, животный ужас. Она буквально побелела.

— Виктория, — он сделал ещё шаг и осторожно взял её за плечи. — Что с тобой? Чего ты боишься?

— Я… — она сглотнула, и голос её сорвался. — Я видела вчера все эти ужасы рождения ребёнка. Это мучение, Ричард. Я не хочу этого испытать. Я не хочу!

Он выдохнул — с облегчением, которого она не заметила. «Так вот в чём дело, — подумал он. — Она боится не близости со мной. Она боится боли и смерти».

— Но, Виктория, — сказал он мягко, проводя большими пальцами по её плечам, — ты уже родила двоих детей. Ты справилась тогда, справишься и сейчас. Твоё тело знает, что делать. И роды — это лишь временное мучение. Всё пройдёт, как только ты возьмёшь малыша на руки. Ты забудешь о боли. — Он помолчал, а затем добавил, почти шёпотом: — И я буду рядом с тобой. Если захочешь. Я обещаю.

На глазах Виктории выступили слёзы — крупные, прозрачные, покатившиеся по щекам.

— Ричард, — прошептала она умоляюще. — Пожалуйста, давайте отложим этот вопрос. Ещё не время. Прошу вас.

Он смотрел на её слёзы, на дрожащие губы, на то, как она сжимает край платья побелевшими пальцами. И что-то в нём перевернулось. Он больше не мог ждать. Не хотел ждать.

— Виктория, — он привлёк её к себе, обнял, прижал так, что она уткнулась носом в его грудь. — Я уже достаточно ждал. И ждать больше не могу. И не буду.

Она подняла на него заплаканные глаза. И вдруг почувствовала — так ясно, так остро, как никогда прежде, — что больше не может. Не может лгать. Не может убегать. Годы страха, одиночества и стыда, спрессованные в тугой комок где-то под сердцем, вдруг стали невыносимы. Он смотрел на неё с такой нежностью, с таким желанием понять и принять — и она поняла: если она сейчас снова оттолкнёт его, он уйдёт. Навсегда. И она останется одна — с правдой, которая никому не нужна.

И она решилась.

— Вы ведь не отстанете от меня, правда? — спросила она едва слышно.

— Нет. Об этом не может быть и речи. — Он улыбнулся уголком губ. — Сегодня, Виктория. Сегодня я приду к тебе.

Она закрыла лицо руками — и плечи её затряслись в беззвучных рыданиях.

Ричард растерялся. Он ожидал чего угодно — смущения, неловкости, даже гнева. Но не такого отчаяния.

— Виктория, — он осторожно отнял её руки от лица, заглянул в мокрые глаза. — Пожалуйста, скажи мне, что тебя беспокоит на самом деле. Это не только страх родов. Я чувствую. Что-то ещё.

Она всхлипнула, вытерла щёки тыльной стороной ладони и посмотрела на него — с такой мукой, что у него сжалось сердце.

— Я расскажу вам всё, — выдохнула она. — Но обещайте, что дослушаете до конца. И постараетесь понять меня. Прошу вас.

— Обещаю.

Она глубоко вздохнула, собираясь с силами, и начала. Голос её дрожал, срывался, но слова текли — как вода, прорвавшая плотину.

— В мою первую брачную ночь… Лорд Хортон пришёл ко мне. Я была тогда так юна — всего семнадцать. А он… он был старым. И некрасивым. И страшным. Я плакала. Умоляла его не трогать меня. — Она снова всхлипнула. — И он… он сжалился. Вы не поверите, Ричард, но он сжалился. Он не прикоснулся ко мне. И больше никогда не приставал.

Ричард слушал, не перебивая. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах разгоралось странное, мягкое понимание.

— Но однажды, — продолжала Виктория, — он позвал меня в свой кабинет и сказал, что мне придётся играть роль жены и матери. Что у него будет ребенок от другой женщины — незаконнорождённый, но он хочет дать ему имя и наследство. И я… я согласилась. Я делала вид, что беременна. Дважды. Ходила с подушкой. А потом — якобы родила. — Она подняла на него заплаканные глаза. — Дети не мои, Ричард. Ни один из них. Я никогда не была замужем по-настоящему. Я никогда… никогда не была с мужчиной.

Она замолчала, опустив голову, и ждала. Ждала гнева, отвращения, презрения. Ждала, что он отшатнётся, назовёт обманщицей, скажет, что она недостойна быть его женой.

Но Ричард молчал.

Она подняла глаза.

Он улыбался.

Широко, искренне, с облегчением и нежностью — так улыбаются, когда с плеч падает тяжёлый груз. Глаза его светились, и он смотрел на неё так, словно она только что подарила ему величайший подарок.

— Торри, — тихо сказал он, и это непривычное, ласковое сокращение её имени прозвучало как музыка. — Торри, тебе не о чем беспокоиться.

Она замерла, не веря своим ушам.

— Я не буду портить жизнь детям лорда Хортона, — продолжал он. — Они не виноваты, что их отец так поступил. И они заслуживают любви и дома. — Он взял её лицо в ладони, вытирая большими пальцами слёзы. — Наоборот, я очень благодарен ему за то, что он так благородно поступил с тобой. Что не тронул. Что сберёг тебя для меня.

— Для… вас? — прошептала Виктория, и в голосе её прозвучало такое изумление, что Ричард рассмеялся — тихо, счастливо.

— Для меня, Торри. Ты слышишь? Ты не носила детей другого мужчины. Ты не знала другого мужчины. И я… — он замолчал, поражённый собственной мыслью. — Я буду первым. И единственным.

Виктория смотрела на него, не мигая, по щекам её текли новые слёзы — но теперь это были слёзы облегчения, слёзы нежности, слёзы нечаянного счастья.

— Вы не сердитесь? — спросила она едва слышно. — Вы не считаете меня обманщицей?

— Я считаю тебя самой храброй женщиной, которую я когда-либо встречал, — ответил он, и в его голосе не было и тени насмешки. — Ты спасла жизнь двум детям, которые не были твоими. Ты отдала им своё сердце. И сейчас ты спасаешь других — жену своего врага, чужого младенца. — Он поцеловал её в лоб. — Ты чудо, Виктория. Не иначе.

Она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо, и заплакала — уже свободно, не сдерживаясь, выплакивая годы страха, одиночества и стыда. А Ричард обнимал её, гладил по волосам и шептал что-то нежное и успокаивающее.

Об одном она умолчала. О Бриггсе. О кольце. Она не стала говорить. Не сейчас. Зачем омрачать этот момент? С этим она разберётся сама.

— А что теперь? — спросила она, отстранившись наконец.

— А теперь, — сказал он, заглядывая ей в глаза, — мы едем домой. И сегодня вечером, моя дорогая жена, ты станешь моей по-настоящему. Если, конечно, ты сама этого захочешь.

Виктория посмотрела на него — на его тёплые глаза, на его улыбку, на его руки, которые держали её так бережно, — и впервые за много лет почувствовала, что страх отступает.

Он поцеловал её — долго, сладко, обещая всё, что она не смела просить. Его руки скользнули с её талии вверх, к затылку, путаясь в волосах. Виктория не отстранилась — напротив, подалась ближе, отвечая робко, но осознанно, всем телом подавшись вперёд, — он прижал её крепче. Поцелуй стал глубже, жарче, в нём больше не было ни осторожности, ни сделки — только мужчина, который желал свою жену, и женщина, которая впервые в жизни перестала бояться этого желания.

Когда они наконец оторвались друг от друга, оба дышали тяжело. Ричард всё ещё держал её лицо в ладонях, большими пальцами стирая влажные дорожки слёз с её щёк.

— Спасибо, Ричард, что не сердишься на меня, — прошептала она, всё ещё дрожа, но уже не от страха.

— Сердиться? На тебя? — Он покачал головой и усмехнулся. — Ты только что сделала меня счастливейшим из мужчин, Торри. Поедем домой.

Он помог ей сесть в седло, и его руки на мгновение задержались на её талии — дольше, чем требовалось. Затем легко вскочил на своего коня, и они тронулись.

Они ехали медленно, бок о бок, почти касаясь коленями. Солнце уже перевалило за полдень и золотило верхушки деревьев, ветер доносил запах нагретой травы и дикого шиповника. Ни он, ни она не произносили ни слова — да это и не требовалось. Молчание их было полным слов, которые ещё предстояло сказать.

Глава