Сердце в залог

Утро после бала у Эшби выдалось солнечным и ясным, но в кабинете виконта Уиндема царил полумрак. Тяжёлые шторы были задёрнуты, и только узкая полоска света пробивалась сквозь щель, падая на полированный дубовый стол и на руки Ричарда, сжимавшие давно остывшую чашку кофе.

Он сидел, откинувшись в кресле, и в сотый раз прокручивал в памяти события минувшего вечера. Бал. Её лицо в розовом платье. Её улыбка, адресованная не ему, а кому-то в толпе, но всё равно заставлявшая его сердце биться чаще. Их танец. Их разговор на балконе. И поцелуй.

Он закрыл глаза, и перед ним снова всплыло её лицо — в дюйме от его лица, с прикрытыми веками и дрожащими ресницами. Её губы, ответившие ему с робкой, неуверенной нежностью, прежде чем она отстранилась и произнесла те слова, что до сих пор звенели у него в ушах: «Милорд, это было лишним».

Она назвала его игру «превосходной». Она не поверила ему. И после всего, что он сделал — после того, как он не отходил от неё весь вечер, после того, как он, Ричард Харингтон, который никогда ни перед кем не заискивал, искал её расположения, — она всё равно не поверила.

Он усмехнулся — горько, безрадостно. Впервые в жизни он попытался быть с женщиной искренним, и что получил? Стену.

Но чем больше он думал, тем яснее понимал: дело было не только в Марианне. Да, его глупая, неуклюжая попытка сохранить контроль над ситуацией, его ночной визит к бывшей любовнице — всё это дало Виктории повод сомневаться. Но было что-то ещё. Что-то, что она скрывала. Что-то, что заставляло её вздрагивать каждый раз, когда он подходил слишком близко.

Он вспомнил её слова там, в кабинете, после отъезда Марианны: «Как только Хортон будет готов, я уеду туда. С детьми. И больше не буду для вас досадной помехой». Она говорила это с такой холодной решимостью, словно уже всё для себя решила. Словно её отъезд был не просто желанием, а необходимостью.

Почему? Что она прятала?

Ричард потёр переносицу. Он мог бы надавить. Мог бы потребовать ответа. Но он знал: это только оттолкнёт её ещё дальше. К тому же, если он заставит её открыться, что он сам сможет предложить взамен?

Вот он — главный вопрос, который он задавал себе всё это утро, глядя в потолок. Готов ли он отказаться от всего? От путешествий, от свободы, от той жизни, которую так тщательно выстраивал годами? Готов ли он стать тем мужем, которого, как ему казалось, она заслуживает, — внимательным, заботливым, сидящим у камина с книгой, пока она вяжет рядом?

Он честно, безжалостно честно ответил себе: нет. Не готов.

Он не представлял себя в роли оседлого помещика, который годами не видит ничего, кроме собственных полей и соседских балов. Он не представлял, что откажется от «Ариадны», от планов на Америку, от солёного ветра и горизонта, уходящего в бесконечность. Это было частью его сути — той самой, которую он не мог предать, даже ради женщины, заставившей его сердце биться чаще.

А раз так — значит, Виктория была права. Их соглашение должно оставаться в силе. Сделка — и ничего больше. Она уедет в Хортон, он отправится в плавание, и каждый заживёт своей жизнью, как и планировалось с самого начала.

Он принял это решение с холодной, почти деловой решимостью. Так будет лучше. Для неё. Для него. Для всех.

Он поднялся, раздвинул шторы и впустил в кабинет солнечный свет. Затем сел за стол и развернул отчёт из Хортона, присланный мистером Грейвзом. Ремонт почти закончен. Ещё неделя-две — и дом будет готов принять хозяйку.

Ричард сжал перо и начал писать распоряжения.

Следующие два дня прошли именно так, как он решил.

Он почти не разговаривал с Викторией. Завтракал рано, пока она ещё была с детьми, обедал в одиночестве в кабинете, ссылаясь на дела, ужинал коротко, обмениваясь лишь самыми необходимыми фразами. Всё своё время он проводил либо за бумагами, либо в разъездах: ферма требовала проверки счетов, мельница — нового пресса, а Хортон, куда он заезжал лично, — хозяйского глаза.

Он возвращался поздно, усталый и пропылённый, проходил в кабинет, даже не спрашивая, как прошёл её день. Ему казалось — он убеждал себя, — что так правильно. Что так они оба быстрее привыкнут к мысли о скором расставании.

И, глядя на Викторию, он не видел причин сомневаться в своём решении. Она казалась совершенно спокойной. Улыбалась детям, играла с ними в саду, читала в библиотеке. Ни тени грусти, ни попытки заговорить с ним, ни взгляда, брошенного украдкой. Словно тот поцелуй на балконе был лишь сном, который растаял с рассветом.

«Её всё устраивает, — думал Ричард, сидя в одиночестве с бокалом виски после очередного молчаливого ужина. — Тем лучше».

Он старался не замечать, как при этой мысли что-то болезненно сжимается у него в груди.

На третий день Ричард уехал с утра к дальним арендаторам — нужно было уладить спор о границах выпаса, и он предполагал вернуться лишь к вечеру. Виктория, проводив его взглядом из окна библиотеки, выждала четверть часа — ровно столько, сколько требовалось, чтобы стук копыт стих вдали, — и быстро поднялась в свою комнату.

Там, в нижнем ящике бюро, под стопкой белья, лежал свёрток. Она развернула его: простое чёрное платье для верховой езды, купленное в Лондоне вместе с остальными нарядами, но ни разу не надетое. Тётушка Лидия тогда удивилась — зачем леди Уиндем скромный костюм для прогулок? — но Виктория лишь улыбнулась и перевела разговор.

Теперь она знала — зачем.

Она оделась быстро, привычными движениями затянула шнуровку, убрала волосы под маленькую шляпку. Кольцо — то самое, тонкий золотой ободок с крошечным бриллиантом, — лежало в кармане её платья, завёрнутое в носовой платок. Она коснулась его, проверяя, на месте ли, и сделала глубокий вдох.

Страх скручивал внутренности в тугой узел. Но выбора не было.

Внизу, в холле, её встретил мистер Хиггинс.

— Миледи, вы уезжаете?

— Да, Хиггинс. Хочу проехаться в Хортон, посмотреть, как продвигается ремонт. — Она заставила себя улыбнуться. — Его сиятельство так занят, что некому проверить, кроме меня.

Дворецкий поклонился, но в его глазах мелькнула тень сомнения.

— Прикажете подать экипаж?

— Нет, я поеду верхом. Погода прекрасная, хочется проветриться.

— Но, миледи, одной…

— Со мной ничего не случится, Хиггинс. Я знаю дорогу.

Она вышла, прежде чем он успел возразить, и вскоре уже сидела в седле гнедой кобылы. Солнце стояло высоко, ветер трепал пряди волос, выбившиеся из-под шляпки. Дорога была пуста и спокойна.

Но она не поехала в Хортон. У развилки, где старая тропа уходила в лес, она придержала лошадь, оглянулась — не видит ли кто? — и направила кобылу в чащу.

Охотничий домик стоял на границе земель Хортона, в густом буковом лесу, куда даже егеря заглядывали редко. Когда-то Уильям, ещё здоровый, приезжал сюда на несколько дней — охотиться, размышлять, пить чай у камина. Теперь домик был заброшен, дорожка заросла, а ставни на окнах покосились.

У крыльца, привязанная к старой коновязи, стояла чужая лошадь.

Сердце Виктории ушло в пятки. Он уже здесь.

Она спешилась, привязала кобылу рядом и, не давая себе времени на страх, толкнула скрипучую дверь.

Внутри было сумрачно и пахло плесенью, старой золой и чем-то кисловатым. Мистер Бриггс сидел на расшатанном стуле у погасшего камина и неторопливо набивал трубку. При виде Виктории он расплылся в улыбке, обнажившей щербатые зубы.

— А, леди Уиндем! А я уж думал, не придёте. — Он отложил трубку и поднялся, разглядывая её с той же наглой бесцеремонностью, что и на балу. — Принесли деньги?

Виктория сжала кулаки.

— У меня нет денег, мистер Бриггс. Я же говорила.

Улыбка сползла с его лица.

— Тогда зачем вы здесь? Мы договаривались о ста фунтах.

— У меня нет денег, — повторила она, доставая из кармана носовой платок и разворачивая его. На ладони блеснул тонкий золотой ободок с крошечным бриллиантом. — Это всё, что я могу вам дать. Возьмите и уходите.

Бриггс уставился на кольцо, и в его маленьких глазках вспыхнул алчный огонёк. Он протянул руку, но Виктория отдёрнула ладонь.

— Сначала выслушайте. Это кольцо — фамильная драгоценность Харингтонов. Оно стоит куда больше ста фунтов. Продайте его — и вы получите свои деньги. Но взамен вы оставите меня в покое. Навсегда. — Её голос дрожал, но звучал твёрдо. — Потерю одного кольца я ещё смогу объяснить, но я более не буду обманывать мужа. Если вы ещё раз появитесь, я сама расскажу виконту Уиндему всё. Всё, и то, что вы мне угрожали. И поверьте, мистер Бриггс, мой муж — человек решительный. Вам не поздоровится.

Это был блеф. Она знала, что не сможет рассказать Ричарду правду — именно правду Бриггс и мог использовать против неё. Но он-то думал, что у неё хватит духу. И это был её единственный козырь.

Бриггс смотрел на неё, склонив голову набок. Потом медленно, не сводя глаз с кольца, кивнул.

— Хорошо, миледи. Будь по-вашему. — Он взял кольцо, поднёс к свету, прищурился. — Сойдёт.

Виктория развернулась и, не оглядываясь, вышла из домика. Её трясло, но она заставила себя идти ровно, отвязать лошадь, сесть в седло. И только когда лес остался за спиной, а впереди показались поля Уиндем-холла, она позволила себе выдохнуть.

Дело было сделано. Или ей только казалось.

Когда она въехала на подъездную аллею и увидела у крыльца лошадей — знакомую гнедую Ричарда и экипаж, который, видимо, только что подъехал, — сердце снова упало.

Он вернулся раньше.

Она спешилась, передала поводья груму и вошла в дом. В холле её встретил мистер Хиггинс, и его лицо выражало непривычную тревогу.

— Миледи, вы вернулись! Его сиятельство…

— Я здесь.

Ричард вышел из кабинета. Он был в той же одежде, что и утром, только сюртук сбросил и остался в белой рубашке с закатанными рукавами. Лицо его было мрачным, а в глазах — та самая сталь, которую Виктория не видела со дня их первой встречи.

— Где вы были? — Его голос звучал тихо, но в нём кипело раздражение.

— Ездила осмотреть Хортон. Я же предупредила мистера Хиггинса.

— Вы предупредили дворецкого, но не меня. — Он шагнул к ней. — Я вернулся час назад и узнал, что моя жена уехала одна, верхом, неизвестно куда. Я уже собирался седлать коня и ехать на поиски.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы меня искали, милорд. Я взрослая женщина.

— Вы — леди Уиндем, и вы не можете вот так, одна, без кучера, без грума, без сопровождения, разъезжать по окрестностям! Вы хоть понимаете, что я… — Он осёкся, сжав зубы.

Виктория подняла на него глаза. В его лице было не только раздражение. Там, под сталью, она разглядела то, что он так старательно прятал, — страх. Настоящий страх за неё.

— Я думал, с вами что-то случилось, — закончил он глуше, отводя взгляд. — В следующий раз, когда соберётесь покинуть дом, будьте любезны предупредить меня лично.

Виктория опустила голову. Ей было стыдно — и за свой обман, и за то, что заставила его волноваться. Но она не могла сказать правду.

— Простите, милорд. Я не хотела вас беспокоить. Этого больше не повторится.

Ричард долго смотрел на неё. Потом коротко кивнул, развернулся и ушёл в кабинет, закрыв за собой дверь.

Виктория осталась стоять в холле. Она понимала: он злится не потому, что она нарушила правила. Он злится потому, что испугался. И от этого понимания ей было только больнее.

Она поднялась к себе, сняла пропылённый костюм и долго сидела у окна, глядя на закат. Кольца больше не было в кармане. Но на душе не стало легче.

Глава 15

На следующее утро Ричард сидел в кабинете, разбирая бумаги, когда в открытое окно ворвался звук, заставивший его отложить перо: смех. Мелодичный, лёгкий, переливчатый — тот самый смех, который он так редко слышал от неё.

Он поднялся и подошёл к окну.

В саду, залитом утренним солнцем, стояла Виктория. Её лицо, освещённое мягким светом, было оживлённым и радостным. Рядом с ней, с лейкой в одной руке и садовыми ножницами в другой, находился Густав. Он что-то рассказывал — видимо, одну из своих бесконечных историй про французские сады и капризные пионы, — активно жестикулировал, и Виктория смеялась. Не сдержанно, не вежливо, как с ним, а открыто, свободно, запрокидывая голову.

Ричард смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, непривычное. Не гнев, не раздражение — ревность. Острая и болезненная.

С ним она была напряжена. С ним взвешивала каждое слово. А с садовником смеялась, как девчонка. Почему?

Он заставил себя отойти от окна и вернуться к столу, но работа не шла. Мысли крутились вокруг одного и того же: когда она в последний раз улыбнулась ему вот так — открыто, без страха и оглядки? Никогда. Ни разу с их первой встречи. Что, если у неё кто-то есть? Что, если её холодность объясняется не только Марианной и условиями их сделки, но и тем, что её сердце уже занято? Кем-то, кому она улыбается так открыто. Кем-то, кто знает её настоящую — ту, что прячется за маской вежливой леди.

Он вспомнил завтрак. Как Виктория, проходя мимо Хиггинса, едва заметно передала ему сложенный листок бумаги. Тогда он не придал этому значения — подумал, распоряжение на кухню или список покупок. Но теперь, подогреваемый ревностью, его ум начал выстраивать подозрительные цепочки. Что, если это была записка для кого-то другого? Что, если Хиггинс — её посредник в тайной переписке?

Он дёрнул шнурок звонка. Через минуту в дверях появился дворецкий.

— Хиггинс, — Ричард постарался придать голосу обычную деловитость, — я видел, как леди Уиндем передала вам записку за завтраком. Что в ней было?

Хиггинс моргнул. Его лицо, обычно бесстрастное, выразило лёгкое удивление.

— Леди Уиндем написала для меня рецепт мази, милорд. От болей в спине. Я как-то обмолвился при ней, что страдаю прострелами в сырую погоду, и её милость любезно предложила помочь.

Ричард помолчал. Мазь. От болей в спине. Его жена, которую он подозревал в тайной переписке с любовником, просто пожалела старого дворецкого.

— Благодарю, Хиггинс. Можете идти.

Дворецкий поклонился и вышел. Ричард остался стоять у стола, чувствуя, как краска стыда приливает к щекам. Он должен был сразу это понять. Понять, что она не способна на интриги. Что её доброта — не маска, а суть. Но тень недоверия, раз поселившись в душе, не желала уходить. Она была слишком холодна с ним. Слишком далека. И он не мог отделаться от мысли, что причина — не только в нём.

День прошёл в разъездах. Ферма, арендаторы, снова ферма. Ричард вернулся затемно, усталый и пропылённый, наскоро поужинал в одиночестве и поднялся в спальню. За окном стрекотали сверчки, в доме было тихо.

Он заснул быстро, но среди ночи проснулся от духоты. В комнате было невыносимо жарко и душно, словно весь зной минувшего дня впитался в каменные стены и теперь дышал в лицо. Ричард поднялся, распахнул окно, впуская прохладный ночной воздух, и замер.

Внизу, у чёрного хода, стояли две лошади. Одна из них — гнедая кобыла Виктории. Вторая — рослый серый мерин, которого Ричард не узнал. В свете луны он разглядел, как кто-то в женском платье садится в седло, и сердце его пропустило удар.

Виктория. Она уезжала. Ночью. Тайком.

Кровь застучала в висках. Значит, его догадки верны. У неё кто-то есть. И она сейчас едет к нему.

Он не помнил, как натянул брюки и рубашку, как выскочил в коридор. Через минуту он уже стоял перед дверью её спальни и распахивал её без стука.

Кровать была пуста. Покрывало не смято. Она даже не ложилась.

Ричард сбежал по лестнице, не зажигая свечей. В холле было темно и тихо. Он обошёл первый этаж, проверяя двери. Все заперты. Все, кроме одной — маленькой двери в зимний сад. Оттуда тянуло прохладой, пахло влажной землёй и ночными цветами.

Он прошёл через оранжерею, мимо тёмных силуэтов пальм и папоротников, в малую гостиную, смежную с зимним садом. Здесь было темно, только лунный свет лился сквозь стеклянный потолок, серебрил пустые кресла и диваны.

Ричард не стал будить слуг. Не стал поднимать шум. Вместо этого он взял с подноса в углу бутылку виски, стакан и сел в кресло лицом к двери.

Он будет ждать.

Прошло два часа. Бутылка опустела на треть, в камине догорели последние угли, когда за дверью зимнего сада послышались шаги. Тихие, осторожные, словно крадущиеся. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась, и в комнату скользнули две тени.

Виктория. И Хиггинс.

Ричард поднялся. Движение вышло резким, кресло отъехало назад с глухим стуком. Виктория вскрикнула и замерла на пороге, прижав руку к груди. Хиггинс, стоявший за её спиной, побледнел как полотно.

— Милорд… — начал он, запинаясь. — Я могу всё объяснить…

— Оставь нас, — голос Ричарда прозвучал низко и глухо. Он шагнул к ним, и Виктория невольно отступила. — С тобой, Хиггинс, я разберусь завтра.

— Но милорд, леди Уиндем ни в чём не виновата! — быстро заговорил дворецкий, пока Ричард выталкивал его за дверь. — У мистера Кросса жена рожала пятого ребёнка! Роды были тяжёлые, повитуха заболела и не смогла приехать! Леди Уиндем поехала помочь, она приняла роды, она…

— Довольно! — Ричард захлопнул дверь перед лицом дворецкого и запер её на засов.

В комнате повисла тишина. Он медленно обернулся.

Виктория стояла посреди гостиной — бледная, как призрак. Её платье было помято, рукава закатаны до локтей, на подоле темнело пятно — кажется, крови. Она смотрела на него огромными, измученными глазами, и по щекам её текли слёзы.

Ричард замер. Гнев, копившийся два часа, смешался с чем-то другим — с растерянностью, с облегчением, с острым стыдом за свои подозрения.

— Виктория, — выдохнул он, делая шаг к ней. — Прости. Я думал… Боже, я думал, ты была с кем-то. С мужчиной.

Она покачала головой. Губы её дрожали.

— Нет, — прошептала она. — Я была с женщиной, которая могла умереть.

Эти слова ударили его, как пощёчина. Он подошёл ближе, взял её за плечи — осторожно, боясь причинить боль, — и заглянул в лицо. Она дрожала. Вся, с головы до ног, дрожала мелкой, изматывающей дрожью.

— Ты замёрзла, — сказал он, чувствуя, как гнев окончательно уступает место тревоге. — Садись. Вот сюда, на диван.

Он усадил её, налил в стакан немного виски и поднёс к её губам. Она глотнула, закашлялась, но дрожь немного унялась.

— Расскажи, — попросил он, опускаясь на корточки перед ней. — Расскажи всё.

И она рассказала. О том, как Хиггинс пришёл к ней накануне и сообщил, что у миссис Кросс начались роды раньше срока. Что повитуха слегла с лихорадкой. Что послали за доктором, но было ясно: он не успеет. И она, Виктория, не могла сидеть сложа руки и поехала.

— Роды были очень тяжёлыми, — говорила она, и голос её срывался. — Малыш родился очень слабым. Он почти не дышал. Я не знаю, выживет ли он.

Ричард слушал, и внутри у него всё переворачивалось. Она, его жена, которую он подозревал в измене, провела ночь, спасая жизнь женщины и младенца. Женщины, чей муж обворовывал её годами. И она не колебалась ни минуты.

— Тебе не следовало туда ездить, — тихо сказал он, но в голосе его не было упрёка. Только тревога и что-то ещё — что-то похожее на благоговение.

— Я знаю, — ответила она, не поднимая глаз. — Но я не могла иначе.

— Ты сущий ребёнок, — выдохнул он с неожиданной для себя нежностью. — Вечно лезешь туда, где опасно. Вечно спасаешь тех, кто тебя предал.

Она хотела что-то ответить, но снова задрожала, и он, не думая, привлёк её к себе. Обнял — крепко, но осторожно, как тогда, на мельнице.

— Мне нужно в библиотеку, — прошептала она, уткнувшись в его плечо. — Там должна быть медицинская книга. Я должна убедиться, что всё сделала правильно.

— Сейчас? В три часа ночи?

— Пожалуйста, Ричард.

Он вздохнул и поднялся, потянув её за руку.

— Пойдём.

В библиотеке было темно и прохладно. Он зажёг канделябр, и они вместе, при свете пяти свечей, отыскали нужный том — потрёпанный, пахнущий старыми аптеками и пылью. Виктория лихорадочно перелистывала страницы, находила нужную главу, читала, хмурилась, кивала. Ричард стоял рядом и наблюдал за ней.

— Я всё сделала правильно, — выдохнула она наконец, закрывая книгу. — Всё так, как здесь написано.

— Конечно, — сказал он, забирая у неё том и откладывая в сторону. — А теперь спать. Ты едва стоишь на ногах.

Он проводил её до спальни. Она легла, не раздеваясь, только сбросив туфли и укрывшись до подбородка. Ричард, вместо того чтобы сесть в кресло, опустился на край кровати — осторожно, чтобы не потревожить. Он раскрыл медицинскую книгу и начал читать — ровным, спокойным голосом, которому сам удивлялся. Он не вникал в смысл написанного: все эти длинные латинские названия, схемы, описания были ему чужды. Важно было то, что она слушала. Что её дыхание становилось ровнее, а веки тяжелели.

— Ричард, — прошептала она, когда он уже думал, что она заснула.

— Да?

— Простите Хиггинса. Это я уговорила его помочь мне. Он не хотел ослушаться вас, но я настояла.

Ричард помолчал, глядя на неё.

— Вы бы отпустили меня? — продолжала она. — Если бы я сказала вам правду заранее?

— Нет.

— А если бы отпустили — разрешили бы мне поехать?

— Тоже нет.

Виктория слабо улыбнулась.

— Я так и подумала. Поэтому решила сделать всё в тайне. — Она перевела дыхание. — Простите меня. И простите Хиггинса.

Ричард покачал головой и вдруг усмехнулся — коротко, уголками губ, но в этой усмешке не было ни горечи, ни сарказма. Только удивление.

— Вы всё же переманили моего дворецкого на свою сторону. Хиггинс служит мне пятнадцать лет и ни разу не нарушил ни одного приказа. А с вами не прошло и месяца — и он уже покрывает ваши ночные вылазки. Боюсь представить, что будет дальше.

— Ничего страшного, — пробормотала она, уже проваливаясь в сон. — Просто вы теперь не единственный, за кого он готов отдать жизнь.

Ричард замер. Эти слова, сказанные полушёпотом, ударили его глубже, чем он ожидал. Он смотрел на неё, уже спящую, и чувствовал, как где-то внутри рушится последняя стена.

Она закрыла глаза. Через несколько минут её дыхание стало глубоким и ровным. Но Ричард не ушёл.

Он остался сидеть на краю кровати, глядя на неё в мягком свете догорающей свечи. Сон смыл с её лица все тревоги. Она казалась младше, беззащитнее, чем в бодрствовании. Каштановые волосы разметались по подушке, и кончики их касались его руки.

Он смотрел и не мог отвести взгляд.

Кто она, эта женщина? Вдова, которую он считал заурядной и не приспособленной к жизни. Жена, которая плакала в его рубашку и просила пощадить обидчика. Хозяйка, которая тайком писала рецепты мази для старого дворецкого. Акушерка, которая ночью, рискуя собственной репутацией, поехала спасать жену своего врага. Она бросалась в опасность, не думая о себе. Она была доброй до безрассудства, смелой до глупости и удивительно, поразительно живой.

Он просидел так ещё долго — просто наблюдая, как поднимается и опускается её грудь, как дрожат ресницы во сне, как лунный свет скользит по её волосам. Потом наклонился, коснулся губами её лба — легко, почти невесомо, — поправил одеяло и бесшумно вышел из комнаты.

Он вернулся к себе, но спать уже не мог. Стоял у окна, смотрел на светлеющее небо и думал о том, что эта женщина снова перевернула всё, что он о ней знал. И что он, Ричард Харрингтон, который никогда никого не ревновал, сегодня едва не сошёл с ума от мысли, что она может принадлежать кому-то другому.

Глава 16

Утром Ричард сидел в кабинете, барабаня пальцами по столу, и ждал.

Дверь отворилась, и вошёл Хиггинс — бесшумный, как всегда, с бесстрастным лицом, но Ричард знал его достаточно долго, чтобы заметить: дворецкий напряжён. Плечи чуть приподняты, взгляд скользит мимо.

— Хиггинс, — голос Ричарда был тихим, но в этой тишине слышался металл. — Закрой дверь.

Дворецкий повиновался и замер у порога.

— Вчера ночью вы помогли леди Уиндем покинуть дом. Вы не предупредили меня. Вы нарушили прямой приказ — никто не покидает поместье после полуночи без моего ведома.

Хиггинс молчал. По его лицу нельзя было понять, о чём он думает.

— Вы служите нашей семье пятнадцать лет, — продолжал Ричард, и в голосе его прозвучала горечь. — Вы служили моему отцу, теперь мне. Я привык доверять вам, как самому себе. Но если вы ещё раз, слышите? — он подался вперёд, — если ещё раз вы поможете ей уехать тайком, не предупредив меня, я выгоню вас. Несмотря на все заслуги. Несмотря на то, что вы для меня сделали. Я вышвырну вас вон. Вы меня поняли?

Хиггинс выдержал его взгляд.

— Понял, милорд. — Пауза. — Но я бы и в следующий раз поступил так же.

Ричард вскинул брови.

— Потому что леди Уиндем просила меня молчать. А ослушаться её — всё равно что ослушаться вас. Она тоже моя госпожа. — Хиггинс слегка склонил голову. — И ещё, милорд: она ехала спасать жизнь. Если за это выгоняют, то я готов уйти с честью.