Игрушка для миллиардера

– Я, вообще-то, забочусь о тебе.

– А я не просила, Лер. Не надо сватать меня к этому Титову. У него дурная репутация. А я – не игрушка.

Я отвернулась к стене, закусила губу.

– Ир... Ну прости! – Лера вцепилась в мою руку. – Я же как лучше хотела! Правда. Да если бы на меня такой мужик хоть одним глазком посмотрел, я б визжала от радости!

– Меня это не радует. Разговор окончен.

Лера тяжело вздохнула и подняла на меня полные вины глаза – щенячьи, влажные, с поволокой. Я знала этот взгляд. Так она смотрела, когда разбила мою любимую кружку с котами. И когда съела последний йогурт. И когда «случайно» постирала свои красные носки с моим белым бельем. Лера умела просить прощения. И я всегда ее прощала.

Я смотрела в окно. Там был серый московский двор, грязный снег, машины, припаркованные как попало. Дворник в оранжевом жилете методично посыпал тротуар реагентами – они въедались в обувь, оставляли белые разводы, но дворник сыпал и сыпал, потому что так было положено.

– Вадик звонил? – осторожно спросила Лера, привлекая мое внимание.

– Нет, – я покачала головой. – Не звонил, не писал…

– Обиделся, – констатировала факт подруга. – А из-за чего? Из-за ерунды ведь.

Я промолчала. Вадик не звонил – это было плохо. Обычно он отходил быстро. Час, два – и уже писал: «Прости, я дурак», – с кучей смайликов, с извинениями. А тут молчал уже больше двенадцати часов. Двенадцать часов – это вечность, когда я привыкла, что он всегда рядом.

На лекции я не могла сосредоточиться. Преподавательница что-то говорила о символизме в поэзии Блока, ее голос журчал ровно, как вода, а я смотрела в окно и думала: почему Вадик не пишет?

И почему я все время вспоминаю тот взгляд – черный, почти без зрачков? Взгляд Руслана Титова, обращенный на меня.

«Не всегда понятно сразу, кто кем станет».

Блок писал о Прекрасной Даме, о Незнакомке, о женщине, которая приходит из тумана и уходит в туман. А я сидела в душной аудитории и чувствовала себя чужой в собственной жизни.

– Грушина, вы с нами? – окликнула меня преподавательница.

– Да, извините, – я уткнулась в конспект, где вместо лекции было нарисовано несколько каракулей и геймпад. Точно такой, как татуировка у Титова на запястье. Я зачеркнула его, сильно, оставив дыру на листе.

После первой пары я заставила себя написать Вадику первой.

«Привет. Ты как?»– сообщение ушло, а я застыла в ожидании ответа.

Ответ пришел только через час. В течение этого времени я постоянно проверяла телефон, обновляла сообщения, прикусывала губу до крови, пока, наконец, не звякнуло оповещение.

«Нормально».

Я смотрела на это слово и чувствовала, как внутри все холодеет. Он никогда так не отвечал. Всегда – смайлики, дурацкие гифки, «скучаю». А тут – «нормально». Так сухо, будто мы чужие люди.

«Мы можем поговорить?»– спросила я снова.

Пятнадцать минут. Полжизни. Занятия уже закончились, и я вышла на промозглый холод. И тут пришел ответ. Такой же сухой: «Занят».

Я убрала телефон в карман и пошла к остановке. В голове было пусто. Только эхо стучало: занят, занят, занят.

Вечером Лера ушла на смену, а я осталась дома. Сказалась больной. Впервые за полгода. Шеф поворчал по телефону, но отпустил – видимо, вспомнил, что я раньше никогда не отпрашивалась.

Я сидела на кухне, пила чай и смотрела в стену. Мысли были липкие, тяжелые. Вадик. Титов. Лера. Деньги. Аренда за квартиру, которую нужно платить через неделю. Мама звонила вчера – голос у нее был усталый, с хрипотцой.

– У отца опять давление, – сказала она. – Врач выписал лекарства, дорогие. Не знаю, как выкрутимся.

– Я достану денег, – ответила я на автомате.

Я положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Откуда я их возьму? У меня самой – впритык. Если экономить на еде, если не покупать кофе в автомате, если ходить пешком вместо автобуса – может, удастся что-то сэкономить. Можно взять в клубе дополнительные смены…

Я смотрела на свои руки. Пальцы после бесконечной посуды стали шершавыми, кожа вокруг ногтей облезала. Руки прачки, руки Золушки.

Телефон пиликнул. Я схватила его – думая, что это Вадик. Но это была Лера.

«Тут Титов. Спрашивает про тебя. Я сказала, что ты болеешь. Просил передать, чтобы выздоравливала».

Я смотрела на экран и не знала, что чувствовать. Злость? Он лезет туда, куда не просят. Страх? Он не отстанет. Или это было что-то другое – то, о чем я боялась даже думать.

Я отложила телефон. За окном совсем стемнело. В Москве зажигались окна – миллионы окон, миллионы жизней. Кто-то ужинал, кто-то ссорился, кто-то занимался любовью, кто-то плакал в подушку. А я сидела на кухне в съемной квартире, пила остывший чай и не знала, что будет завтра.

Телефон пиликнул снова. На этот раз сообщение было от Вадика. Я замерла, не зная, что ждать, но затем все же открыла текст.

«Прости. Я дурак. Давай встретимся завтра?» И извиняющийся смайлик.

Я выдохнула. Весь воздух, который будто держала в легких целый день.

«Давай».

Я допила чай. Он был горьким и холодным. Завтра я встречусь с Вадиком. Мы помиримся. Он купит мне шоколадку, я улыбнусь, и все станет как раньше. Все будет хорошо. Наверное.

ГЛАВА 5

В университете я встретилась с Вадиком на большой перемене. Некоторые занятия у нас проходили в одном корпусе. Мы списались и договорились прогуляться. Когда я выбежала на крыльцо, он уже ждал меня у главного входа, прислонившись к колонне. В руках держал букет тюльпанов. Дешевых, ярких, нелепых – такие продают в ларьках у метро по сто рублей за три штуки. И от этого они казались самыми красивыми цветами на свете.

Я остановилась в двух шагах и смотрела на него. Он переминался с ноги на ногу, мял пальцами целлофан и выглядел нашкодившим мальчишкой, которого вот-вот вызовут к директору.

– Прости меня, – сказал он, не поднимая глаз. – Я дурак.

– Знаю, – я забрала букет из его рук и зарылась носом в лепестки.

Он поднял голову, улыбнулся виновато, и я растаяла. Ну как можно злиться на этого человека? На его ямочки на щеках, на его огромные ладони, которыми он так неуклюже пытался согреть мои холодные, на его глаза, смотревшие на меня с обожанием.

– Ты не представляешь, как я переживал, – заговорил Вадик, пока мы шли через сквер. – Я думал – ну все, запала ты на миллиардера, бросишь меня к чертям.

– На кого я запала? – я даже остановилась. – Вадик, ты серьезно?

– Ну а что? – он пожал плечами, и в этом жесте было столько детской обиды, что мне захотелось его обнять. – Он богатый, красивый, знаменитый. А я кто? Спортфак, стипендия, общага.

– Ты – это ты, – сказала я твердо. – И мне никто другой не нужен.

Это была правда. Почти. Потому что вместе с правдой в голове снова мелькнули черные глаза Титова, с насмешкой смотрящие на меня. Я отогнала это видение, как назойливую муху.

– Вечером погуляем? – спросил Вадик, уже счастливый, уже улыбающийся во весь рот. – В парк сходим? Или в кино?

– Давай, – кивнула я. – Мне на работу только завтра.

Мы сделали круг по скверику, раскинувшемуся около университета, и вернулись к воротам. Он чмокнул меня в щеку у входа и убежал на пару. У меня занятий больше не было. Я смотрела ему вслед и почувствовала, как внутри разливается тепло. Обычное, человеческое, правильное тепло.

Все хорошо. Все наладилось.

Я шла к остановке, перепрыгивая через лужи, и улыбалась тюльпанам, которые несла в руках. Солнце пыталось пробиться сквозь московскую серость, и даже темный снег вдоль дороги казался не таким уж грязным.

Сзади послышался шум мотора – ровный, тяжелый, бархатистый. Такие звуки издают машины, в которых каждая деталь подогнана с миллиметровой точностью, где инженеры годами добивались, чтобы двигатель звучал именно так – дорого, но ненавязчиво. Я не обернулась. В Москве много дорогих машин.

Автомобиль поравнялся со мной и притормозил. Я боковым зрением увидела темно-серый кузов с идеальными, вылизанными линиями – ни одного лишнего изгиба, ни одной случайной детали. Машина была низкой, приземистой, хищной, как зверь перед прыжком. Широкие воздухозаборники, агрессивная решетка радиатора, эмблема с лошадью, вставшей на дыбы. «Феррари». Я не особо разбиралась в автомобилях, но эту породу узнает даже слепой – по тому, как она стелется над асфальтом, как переливается краска в скучном московском свете, как заставляет оборачиваться прохожих.

Такие машины обычно не ездят по нашим улицам. Они существуют в другом измерении – в подземных паркингах небоскребов, на закрытых трассах, в клипах рэперов. А эта стояла сейчас рядом со мной, урчала двигателем и загораживала полдороги.

Окно опустилось с тихим стеклянным шелестом.

– Выздоровела? – голос я узнала сразу. Он въелся в память той ночью, въелся глубже, чем хотелось бы признавать.

Я вздрогнула и повернула голову.

Руслан Титов сидел за рулем автомобиля и ухмылялся. Темные очки, легкая небритость, рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Он выглядел так, будто только что сошел с обложки журнала «Forbes».

– Лера сказала, ты болеешь, – продолжил он, словно мы были старыми знакомыми. – А ты, смотрю, живее всех живых. И с цветами. Кто подарил?

– Не ваше дело! Я здорова, – ответила я сухо. – Спасибо за беспокойство. И до свидания.

Я отвернулась и пошла дальше. Машина не уехала. Она двигалась рядом – медленно, ровно, подстраиваясь под скорость моего шага.

– Садись, подвезу, – донеслось из окна.

– Нет, спасибо. Не нужно.

– Кажется, дождь собирается, – Титов высунулся из окна, поднял глаза к небу. – Промокнешь.

– Не сахарная, не растаю, – снова огрызнулась я.

Он усмехнулся. Я уже слышала эту усмешку – низкую, с хрипотцой. Она действовала на нервы.

– Упрямая, – констатировал он.

Я молчала и смотрела прямо перед собой и шла. Быстро. Остановка была уже близко – вон она, с облезлой скамейкой и вечно неработающим табло. Еще сто метров.

– Давай поужинаем сегодня, – не отставал Руслан. – Свожу тебя в какое-нибудь приличное место.

Я остановилась. Резко, будто наткнулась на стену. Повернулась. Подошла к машине. Наклонилась к открытому окну.

– Послушайте, Руслан, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я не знаю, в какие игры вы тут играете... Может, вам скучно. Может, вы поспорили с друзьями, что охмурите провинциальную дурочку. Мне все равно. Но я не продаюсь. Не за ужин. Не за деньги. Не за вашу красивую машину. Оставьте меня в покое. Пожалуйста.

Я выдохнула. В груди колотилось сердце – быстро, зло, горячо. Он снял очки.

Глаза у него были светлые. На солнце они оказались не черными, а темно-карими, почти шоколадными. И в них плясали смешинки – наглые, самоуверенные, бесячие.

– Красиво говоришь, – сказал он. – Филфак прям чувствуется!

– Вы меня услышали?

– Услышал, – он откинулся на спинку сиденья, небрежно положил руку на руль. – Только ты ошибаешься, Ира. Я не пытаюсь тебя купить. Просто предлагаю варианты.

– Варианты чего?

– Ну... – он сделал паузу, будто подбирал слово. – Общения. Знакомства. Ты мне интересна. Что в этом плохого?

– То, что вы делаете это, как... – я замялась всего на секунду, – ...как на аукционе. Сразу цену называете. Машина, ресторан, деньги за разговор. Вы даже не спросили, хочу ли я с вами разговаривать. Вы сразу начали торговаться.

Он усмехнулся. Другой бы на его месте смутился, может быть, извинился. Он – нет.

– И что в этом плохого, Ира? Все в этой жизни покупается, – сказал он спокойно. – Вопрос только в цене.

У меня внутри все закипало. Я не могла больше видеть его самодовольную надменную ухмылочку.

– Вы правда так думаете?

– Я не думаю, я знаю.

– Тогда вы мне глубоко противны, – сказала я. – Все покупается? Люди? Чувства? Совесть? Вы, наверное, и друзей покупаете, и женщин, и уважение. Только это не уважение, и не любовь. Это страх. Они боятся вас, боятся попасть в немилость, потому что вы можете отобрать то, что им дали. А я не боюсь. У меня отбирать нечего. И за все деньги мира я не соглашусь с вами быть. Ни сегодня, ни завтра, ни через сто лет. Вы мне неприятны. Вы – пустота в красивой обертке.

Я развернулась и пошла к остановке. Шла быстро, почти бежала. Тюльпаны тряслись в руке, лепестки осыпались на асфальт.

Сзади взревел мотор. Я не обернулась. Машина уехала. Я влетела на остановку, втиснулась между бабулей с сумками и школьником в наушниках. Села на край скамейки, сжала тюльпаны так, что стебли хрустнули. Глаза щипало, но я не плакала. Я просто сидела и смотрела, как мимо проезжают машины. Другие. Самые обычные.

– Девушка, вам плохо? – спросила бабуля.

– Нет, – ответила я, стряхнув оцепенение. – Спасибо. Все хорошо.

Подошел автобус. Я влезла в давку, прижала тюльпаны к груди и закрыла глаза.

«Пустота в красивой обертке».

Я сказала это. Я так думала. Тогда почему у меня дрожали руки? Почему в голове снова и снова прокручивалось, как он смотрел на меня, когда я говорила? Без злости, без обиды. С интересом.

«Все в этой жизни покупается. Вопрос только в цене».

Я ненавидела его за эти слова. Но где-то в самой темной глубине, там, где жили мои страхи, шевельнулось сомнение. А вдруг он прав? Вдруг у всего есть цена? Даже у меня. Я тряхнула головой, отгоняя эту мысль.

Автобус тащился по пробкам. За окном проплывали дома, деревья, люди. Чужие жизни. А я сидела и смотрела на свои руки – шершавые, с облезшей кожей, сжимающие дешевые цветы.

Вадик. Вечером мы идем гулять. Он будет держать меня за руку, целовать, рассказывать про свои игры и про пацанов с факультета. И все будет хорошо.

Дома я поставила тюльпаны в стеклянную банку, вазой все никак не могли разжиться, заварила чай, села с чашкой на подоконник. Лера еще не вернулась с занятий. В квартире было тихо, только холодильник мерно гудел.

Я смотрела на тюльпаны. Они стояли в воде, тянулись к свету, и мне вдруг стало их жалко. Такие же, как я. Срезанные, поставленные в банку, ждущие, что их кто-то оценит.

АРТЫ К ПЯТОЙ ГЛАВЕ

Ира и Вадик мирятся

Титов догнал Иру по дороге с университета

ГЛАВА 6

Вечером Вадик заехал за мной на мотоцикле. Я услышала рев еще из окна – он специально газовал, чтобы я выглянула. Стоял во дворе, задрав забрало шлема, и улыбался, как ребенок, которому купили новую игрушку. Дождался, наконец, весны! Любимый стальной конь Вадика всю зиму простоял у приятеля в гараже. Мотоцикл был старый, «Ява», кажется, или что-то подобное – рычащий, дребезжащий, с облупившейся краской на баке. Вадик копил на него полгода, работал летом грузчиком, экономил на обедах. И сейчас сидел на нем, как на троне.

– Садись, прокачу с ветерком! – крикнул он, когда я вышла.

Я натянула шлем – он был великоват, болтался на голове, пах чужим потом и бензином. Обхватила Вадика за талию, прижалась к его широкой спине, затянутой в кожаную куртку.

Мы понеслись по вечернему городу. Москва в сумерках была красивой – витрины горели теплым светом, фары машин струились реками, небо над высотками темнело медленно, нехотя. Вадик петлял между рядами, обгонял автомобили, вжимался в повороты, и я зажмуривалась от страха и восторга одновременно. Ветер бил в лицо даже сквозь шлем, выдувал все мысли, оставляя только одно: мы вместе, мы летим, и это счастье. Простое человеческое счастье.

В кинотеатре он взял огромное ведро попкорна и колу, и мы устроились в последнем ряду. Фильм был дурацкий – какой-то боевик про спецагента, который в одиночку громил всех направо и налево. Вадик смотрел, открыв рот, жевал попкорн и комментировал особо крутые сцены. Я смотрела на него. На то, как свет экрана падает на его лицо, как он хмурится в напряженные моменты, как довольно улыбается, когда герой побеждает.

После фильма мы долго стояли у мотоцикла, не могли расстаться. Вадик держал мои руки в своих – огромных, теплых, чуть шершавых. Целовал пальцы, запястья, ладони.

– Я скучал, – сказал он тихо. – Эти два дня... как будто без воздуха.

– Я тоже, – ответила я.

И это была правда. Почти.

У подъезда мы целовались долго, пока соседи не начали выходить с собаками и коситься. Вадик оторвался от меня, тяжело дыша, уперся лбом в мой лоб.

– Я поеду тогда. Матч скоро начнется. Хотели посмотреть с пацанами игру. Ты точно не обидишься?

– Точно, езжай. Смотри свой футбол, – чмокнула я его в щеку.

– Завтра работаешь? – спросил он, усаживаясь на мотоцикл.

Я кивнула.

– Созвонимся.

Он уехал. Рев мотора еще долго был слышен всему микрорайону. Я стояла и смотрела ему вслед, пока не замерзла. Потом вздохнула, поправила шарф и вошла в подъезд.

Лифт не работал – как обычно. Четвертый этаж пешком. Я поднималась медленно, перешагивая через ступеньку, и думала о том, какой хороший был вечер. Простой. Человечный. Ключ повернулся в замке. Дверь открылась. Я замерла на пороге.

В прихожей было не протолкнуться.

Розы. Повсюду. Сотни роз. Красные, бордовые, белые – они стояли в ведрах, тазах, кастрюлях, даже в пластиковых бутылках с обрезанным горлышком. Заполонили весь коридор, громоздились друг на друге, лепестки осыпались на пол, который уже был усеян ими, как ковром.

Из кухни доносилась ругань Леры и звон посуды.

– Лер? – позвала я слабым голосом.

– Ирка! – подруга вылетела из кухни, красная, потная, с охапкой роз в руках. – Ты представляешь? Я уже не знаю, куда их ставить! Все емкости заняты! Это какой-то кошмар!

– Откуда это? – спросила я, хотя уже знала ответ.

– Оттуда! – Лера мотнула головой в сторону окна. – Курьер приперся через час после твоего ухода. Он прислал тебе целый фургон цветов! Я думала, ошиблись адресом. А он: «Нет. От Руслана Титова для Ирины Грушиной». И все. И началось. Я уже полчаса воду таскаю!

Я смотрела на это море цветов и чувствовала, как внутри закипает злость. Густая, тяжелая, горячая. Он что, издевается? Я ему сказала все, что думала, а он мне розы прислал? Сотни роз? Думает, я растаю?

– Зачем ты их вообще приняла? – спросила я.

– Интересно! А что мне было делать? – у Леры округлились глаза. – Выгнать курьера? Он бы их под дверь выгрузил. Представляешь, весь подъезд в розах? Бабу Зину с пятого этажа инфаркт бы хватил!

– Надо было обратно отправить! – рявкнула я и закусила нижнюю губу, пытаясь сообразить, что теперь делать с таким количеством цветов.

– Ир, ты чего? – Лера поставила ведро на пол, подбоченилась. – Это же розы! Ты хоть представляешь, сколько они стоили? Это ж подумать только – сам Руслан Титов дарит ей цветы, а она нос воротит!

– Я представляю, Лер, сколько это стоило! – я ткнула пальцем в розы. – Он пытается меня купить. Сначала деньгами за разговор, потом приглашением в ресторан, теперь вот этим. А завтра что? Бриллианты? А послезавтра – «ну ты же взяла подарки, значит, должна»?

Лера смотрела на меня, открыв рот.

– У тебя, кажется, паранойя разыгралась, Грушина! – выдохнула она. – Он просто ухаживает.

– Он просто охотится. Я для него – трофей. Дичь. Интересная задачка, которая не поддается решению с наскока. Знаю я таких, как он! Поиграется и выбросит!

Я рванула к ближайшему ведру, схватила охапку цветов.

– Ты куда? – заорала Лера.

– На помойку! Помогай давай!

– С ума сошла?! – она вцепилась в мою руку. – Ирка, не смей! Если ты их выбросишь, я… Я… Я больше не буду с тобой разговаривать! Никогда! Поняла?

– А если Вадик увидит? – прервала я поток угроз. – Что я ему скажу? Это мне богатый ухажер цветы прислал, но ты не переживай? Это все ничего не значит? Видела, как он взбесился в прошлый раз?

Лера замерла.

– Вадик... – протянула она. – А Вадику и не надо видеть.

– Но он придет!

– А мы их спрячем! – Лера буквально грудью защищала цветы, отгородив меня от них. – В мою комнату. Я их расставлю, буду ухаживать. Вадик даже не узнает. А если спросит, откуда они, скажем... ну... я цветы люблю. Купила себе.

– Ты? – я снова скептически оглядела масштабы бедствия. – Он, по-твоему, совсем идиот?

– Ну… мое мнение ты знаешь! А что? – Лера гордо вскинула подбородок. – Не могу я себе цветы купить? Имею право. Красивая девушка, одинокая, могу себя баловать.

Я смотрела на нее и чувствовала, как злость медленно отпускает. Лера стояла посреди этого розового моря, уперев руки в бока, и выглядела такой решительной, что я невольно хмыкнула.

– Ты правда готова забрать это все в свою комнату?

– А почему нет? – она пожала плечами. – Красота же. Пусть стоят. Я хоть поживу как принцесса, пока не завянут.

– Лер...

– Что Лер? – она подошла ближе, взяла меня за руки. – Ир, я знаю, что иногда болтаю лишнее. Я сожалею, что ляпнула про Титова при Вадике и поссорила вас. Этого больше не повторится. Клянусь! Не хочешь богатого красивого мужика – твое дело. Я не собираюсь больше вмешиваться. Но они уже тут! Просто, позволь их оставить. Они ведь такие красивые…

Я смотрела на нее и не знала, что сказать. Лера умела бесить. Но она же умела и быть настоящей. Вот сейчас – стояла в розах, растрепанная, уставшая, с мокрыми руками, и в глазах у нее было столько искренности, что у меня защипало в носу.

– Ладно, – махнула я на нее рукой. – Делай что хочешь. Я к себе.

– Спасибо! Спасибо! Спасибо! – подруга повисла у меня на шее.

В моей комнате было темно и тихо. Я не включала свет – просто села на кровать, обхватила колени руками и уставилась на улицу. На подоконнике в банке стоял скромный букетик тюльпанов. На улице загорались чужие окна. Где-то там был Вадик. Он уже приехал в общагу, наверное, сидит с пацанами, смотрит футбол, орет, спорит, радуется жизни. Простой. Понятный. Мой.

А еще где-то там, в другом конце города, в пентхаусе с панорамными окнами, сидел он. Руслан Титов. И думал обо мне. Потому что иначе зачем эти розы? Зачем все это?

Телефон пиликнул. Я не хотела смотреть. Но рука сама потянулась. Сообщение с незнакомого номера.

«Цветы понравились?»

Я сжала телефон так, что экран пошел рябью. Пальцы замерли над клавиатурой. Написать: «Отвалите»?Послать подальше? Или просто проигнорировать?

В комнату заглянула Лера.

– Ир, чай будешь? Я тут пирожных купила...

– Нет, спасибо, – покачала я головой. – Мы в кино перекусили.

Она посмотрела на телефон в моих руках, на мое лицо и, кажется, все поняла.

– Он пишет? Руслан? – в ее глазах горело любопытство.

– Неважно, – отвернулась я.

– Ир...

– Лер, иди уже. Пожалуйста.

Она вздохнула и закрыла за собой дверь.

Я осталась одна. В темноте. С телефоном в руках. С мыслями, которые путались.

«Цветы понравились?» – перечитала я сообщение, решительно заблокировала контакт и отбросила от себя телефон, будто он мог меня ужалить.

Я вскочила, распахнула окно, чтобы пустить внутрь свежий воздух и хоть ненадолго избавится от удушающего запаха роз. Где-то вдалеке гудел город. А я сидела и смотрела в одну точку, пытаясь не думать о том, что, кажется, моей спокойной размеренной жизни пришел конец. Розы очень отчетливо пахли неприятностями.

АРТЫ К ШЕСТОЙ ГЛАВЕ

Ира и Вадик едут в кино

Ира вернулась домой и обнаружила цветы от Титова

ГЛАВА 7

На следующий вечер я шла на смену как на каторгу. Всю дорогу до клуба я уговаривала себя не думать о нем. О розах. О сообщении. О том, что я заблокировала номер, но это ничего не решило – розы продолжали пахнуть в Лериной комнате, и этот запах преследовал меня даже на улице, въелся в волосы, в одежду, в кожу.

В раздевалке я молча переоделась. Лера крутилась перед зеркалом, поправляла заячьи ушки, но я видела: она поглядывает на меня в отражении.

– Нервная ты какая-то, – заметила она. – Думаешь, он сегодня придет?

– Кто? – спросила я, стараясь придать голосу максимальную беззаботность, сделала вид, что не понимаю, о ком она говорит.

– Вот что ты придуриваешься? – надулась Лерка. – Титов, конечно.

– Мне плевать! – равнодушно пожала я плечами, хотя сердце предательски пропустило удар при упоминании ненавистной фамилии.

Я ушла в свою каморку, сунула руки в горячую воду и попыталась провалиться в привычный ритм: тарелка, губка, тарелка, бокал, губка. Не думать. Просто мыть. Не получалось.

Через час дверь распахнулась, влетела Лера и зашептала мне на ухо:

– Ира, он здесь! Спрашивает про тебя…

Я замерла с тарелкой в руках.

– И что ты ответила?

– Ну как что? – растерялась Лера. – Как есть сказала. Он бы все равно узнал… Что будешь делать?