Не беги от меня

Вместо страха упираюсь в неё и смотрю в глаза, цвет которых не вижу во тьме коридора.

Почти не дышу. Так и стою, вытягиваюсь струной на дрожащих носочках. Виски́ вспаривает небывалой пульсацией. До спазма. До боли. До ощущения, что только один Громов способен умерить и замедлить бешеный ритм взбунтовавшего сердца.

— Вади-им..., — цежу сбито, в подобие просьбы, а он, не дослушав, судорожно размыкает мои губы своим языком.

Действует рьяно, хотя я и не выставляю заслонок в виде сопротивления. Буквально врывается вглубь, пропуская прелюдию, как пустую трату свободного времени. И я тону...

Тону так глубоко и неизбежно под этой волной из мощнейших эмоций; под этой нехваткой воздуха и ощущением собственного бессилия, никчёмности перед судьбоносной стихией…

Громов всё ещё держит в захвате мою правую руку, будто опасается, что я могу залепить ею пощёчину. В противовес этому ожиданию по наитию обнимаю его шершавую щёку левой ладошкой и поглаживаю больши́м пальцем в такт движениям языка, что выписывает в моём рту свои неведомые узоры.

Голову кружит. Тело льнёт, как пластилин, идеально подстраивается под рельеф и огибает чужие изгибы. Грудь горит. Колет иголками изнутри и снаружи. Низ живота изнывает какой-то пронзительной тянущей болью.

Весь организм будто слетает с катушек, путает настройки, теряет синхрон с обыденными командами. Не живёт без него своей слаженной жизнью. Нуждается в чужом вторжении и персональной подстройке. Тянется... Всеми фибрами души, импульсами, токами, мурашками, жестами, звуками, мыслями — всем чем, возможно, к одному... Нет. К такому единственному.

— Воу-воу-оу! — выдаёт пьяно чей-то противный голос, и я досадно мучу, от ощущения, что Вадим отстраняется, выходя языком из моего рта. Опускает запястье вниз, освобождая руку у корпуса тела. Лишает затылок опоры, заставляя со шлепком переместить вес тела на пятки.

Смотрю на него. Часто моргаю. Едва не плачу от обиды, как ребёнок, которому только что показали конфетку и тут же её отобрали.

Гоняю языком его вкус во рту и дую губы только сильнее, от ощущения, что не успела его толком распробовать.

— Прошу меня извинить..., — истерично смеётся какой-то парень, протискиваясь мимо нас по стеночке. Едва не падает, спотыкаясь на ровном месте, но ощутимо целенаправленно движется к выходу.

— Прошу и меня извинить, — выпаливает Громов на выдохе неадекватным смешком. — Занесло, Лер...

Мотаю головой не в силах опротестовать. Что тут скажешь? «Всё нормально», «Бывает», «Да не парься, я сама этого хотела»?

Бли-иин...

— Пошли, — кивает, не прикасаясь ко мне больше и пальцем. — Такси ждёт.

Иду. А под ногами будто пылающие угли или вонзающиеся в ноги осколки стекла. Была жива только что, чрезмерно дышала, глотала эмоции и как-то в одночасье затухла, угасла...

Мужская фигура впереди приоткрывает занавес отделяющий улицу и коридор, а ощущается так, будто Громов в этот момент отделяется от меня кирпичной стеной. Любимое лицо становится маской. Серьёзной, в чём-то циничной, надменной.

Такси стоит прямо напротив входа. Леська на заднем. Уже свернулась комочком и спит.

Вадим занимает место рядом с водителем. Я — с подругой. Укладываю её голову себе на колени и молча отворачиваюсь к окну. Поглаживаю Леську по мокрым волосам.

Адрес назван. Машина трогается. Дома. Фонари. Пустой широкий проспект.

Перевожу взгляд в зеркало заднего вида и упираюсь своим в серьёзные и тёмные мужские глаза.

«Всё окей» — нахально, без слов, уверяю его одним жестом и вновь отворачиваюсь.

Глава 2. Никого сюда не впущу!

Пожалуй, у ребёнка нет потребности сильнее, чем потребность в отцовской защите© Зигмунд Фрейд

-Лера-

Пустой дом. Тёмные окна. И лишь парковку освещает софит, закреплённый над входом.

Тормошу Леську, перед тем, как её отец распахнет дверь и поможет выйти на улицу. Водитель всю дорогу молчит, но наблюдает за всем происходящим в салоне вполне осуждающе. Не объяснять же ему банальности: подруга вечно сидит на диетах, дотошно отслеживая каждый миллиметр своей осиной талии, а алкоголь на голодный желудок действует молниеносно и угнетающе!

Зря мне не пришло это в голову раньше... А то что касаемо обиженного взгляда на Вадима, сквозь зеркало — это вообще никого кроме нас двоих не касается!

— У-умм, — мычит недовольно подруга, кривится, но разлепляет глаза.

— В душ и спать, — строго командует Громов, выходя на улицу.

Распахивает дверь со стороны дочери. Помогает ей выйти. Протягивает ко мне свою крепкую руку.

Касаюсь его кожи и вздрагиваю, моментально сбивая дыхание. Он замечает, но не изменяет своей каменной маски. Смотрит на меня без особого интереса, как и подобает отцу подруги, а не мужчине, что целовал меня совсем недолгое время назад и упивался моментом собственной силы.

Медлю, держа ладонь в его теплой руке. Смотрю в глаза, гадая над ответом: что творится сейчас в его мыслях? Мне бы так хотелось приоткрыть для себя хотя бы краешек этой плотной завесы! Проникнуть в его разум. Забыться...

— Лер, шевелись уже, а? — бесцеремонно выкрикивает от двери Олеся Вадимовна, и как нарочно, не позволяет мне остаться и на минуту наедине с собственным отцом. — Тихая, я сейчас либо обоссусь прямо здесь, либо сдохну от холода! Вон, разом аж протрезвела! Давай бего-оом, — ноет, стоя у закрытой двери.

Крепче сжимаю пальцы Вадима и вылезаю из тёплого салона в ночную прохладу. Его захват сразу слабеет. Ладонь разжимается под требовательным взглядом дочери.

Обнимаю себя по плечам и наблюдаю за тем, как мужчина в дорогом пиджаке и брюках, идеально очерчивающих крепкую спортивную фигуру, огибает меня быстрым шагом и ловко справляется с серьёзным замком, распахивая перед нами дверь в дом.

— Спасибо, — тихо благодарю, поравнявшись плечами. Громов лишь постно кивает и опускает взгляд, взмахивая рукой в виде приглашения.

Переступаю порог, наблюдая, как Леська на бегу сбрасывает кеды и улепётывает в уборную. Не нагибаюсь, прижимая пятку носком. Освобождают ноги от кед из достаточно скромной позы.

Не выпячиваю зад на обозрение Вадима, не желаю, чтобы он решил, что я спьяну его соблазняю. Думает, что ничего не вспомню с утра? Ага, как же...

Я всю сознательную ждала этого поцелуя, а мне его обломали.

Оборачиваюсь, ощущая спиной его взгляд и присутствие. Громов смотрит на меня во все глаза. Не моргает. Хмурит лоб, будто споря с самим собой о принятии или отрицании того или иного факта. А я ловлю каждый отголосок его мельчайших эмоций: замечаю напряжение мышц, перекаты и вздрагивание кадыка, пульсирующие венки на шее...

Щёки заливает жаром от ассоциативной картинки, что всплывает перед глазами: тот самый прыгучий розовый монстр, выполненный столь реалистично, будто ваяли с чего-то оттиска в виде лекала... Машинально дёргаю взгляд вниз, упираясь в мужскую ширинку, и ловлю себя на самой пошлой мысли, которая только способна прийти в больную голову: а какой по размеру у Громова? Явно же больше среднего...

Чё-оорт! Отворачиваюсь резче, чем требуется, и понимаю, что он считал мой посыл, а не просто заметил скольжение взгляда. Поджимаю губы и машинально пячусь назад, слыша позади щелчок замка и шаги подруги.

— Лерка! — рявкает его дочь от одной из идентичных дверей. Ловит меня в фокус, подходит, устало вздыхая. — Пошли в душ и спать, а? Ляжешь сегодня со мной? Поболтаем, как в детстве. Нарассказываем друг другу страшилок, обнимемся и уснём.

— Угу, — тихо киваю, ощущая её захват на своём запястье. С опаской поглядываю на Вадима. Ищу в его тёмных глазах разрешение остаться. В них чистый лист. Или чёрное полотно. Рядом с дочерью он становится вообще не читабелен. Только мне или...?

— Пап! — пресекает Леська наши гляделки. — Да не сожрёт он тебя, не боись, Тихая, — фыркает подруга и тянет меня к лестнице. Отлепляет мои ноги от пола, отдирает взгляд от своего отца. И, кажется, я чувствую в воздухе вибрацию его облегчённого выдоха, бьющего в мою спину.

«А лучше бы сожрал...» — усмехаюсь само́й себе мысленно. Я была бы не против. Даже да, если бы меня спросили...

— Здесь ванная, раковина и туалет, — напоминает подруга обозначение ещё одних идентичных дверей напротив трёх спален. — Здесь то же самое, только большая душевая кабина со всеми прибамбасами разом. Пойдём вместе, чё время терять? Места нам хватит.

— А...? — сама не понимаю, что пытаюсь озвучить.

— В родительской спальне большая джакузи. В этом доме в очередь становиться нет смысла, — уже практически трезво парирует Леся.

— Ты надеешься, что они сойдутся? — уточняю с опаской, улавливая её смысловую нагрузку. Она сказала «родительская спальня» вместо «комната отца». Она до сих пор не разделила эти понятия, хотя прошло более полугода после развода.

За нужной дверью скрывается широкая комната, отделанная мелкой узорной мозаикой в тонах песчаного берега и закатного солнца.

У стены кристально белый фаянсовый гарнитур и умное зеркало с горящей подсветкой. По прямой — тонированная душевая кабина, в которой с нашими параметрами можно уместиться и втроём.

— Мама любит всякие спа-штуки, — постно комментирует подруга, упирая взгляд в огромного монстра. — Там и пар, и разные виды струй, ледяной душ и ароматерапия. А ещё полная звукоизоляция. С Мишкой проверила, — хвастается, смеясь, а я вновь краснею, вспоминая, с кем нынче соседствую. — Нет, мои родители не сойдутся, Лер, — убирает она веселье из голоса, добавляя со злостью: — Но и какую-то еб*нашку, Тихая, я сюда не пущу! Так и знай! Пусть отец трахается где угодно, но не здесь, где каждая деталь напоминает о моей семье и о маме!

Я аж губы жую изнутри и стою, не моргая после этого гневного выпада.

Леська молча раздевается, откидывая одежду в корзину с особым осточертением, будто она виновата в разрыве родителей. Морщусь и стягиваю с себя всё до белья. Вздыхаю и утилизирую его тоже.

— Он не так просто развёлся, понимаешь? У него кто-то был уже, — шмыгает она носом, подставляя под струи тёплой воды своё скорченное лицо.

Они обливают нас сверху и мягко массируют по бокам, но Леську это совершенно не расслабляет. Она вся как струна, хотя и делится со мной по-дружески одной из ярких губок, да торкает носом в подвесной дозатор с ягодным гелем.

— Я на отца очень зла из-за этого и поклялась маме уничтожить любую, кто переступит порог этого дома в роли новой любимой! — заключает подруга серьёзно.

— Люди порой расходятся, Лесён, — хмурюсь, но стараюсь говорить мягко. — У тебя родители ещё молодые. Они вполне себе могут завести новые семьи и найти своё счастье.

— Во мне счастья выше крыши, — парирует она, резко, растягивая губы в самой язвительной из своих улыбок. — Надо ему кого-то любить? Пусть меня балует и дожидается внуков!

— Чего, жалко его стало, да, Тихая? — усмехается подруга на моё кислое выражение. — И в кого ты такая сердобольная-то? Вот Тёма с тобой по жизни намучается!

— Давай не будем, — пресекаю дальнейший разговор, активно избавляясь от запаха кислоты и шампанского.

— А давай домоемся и сходим на кухню пожрём, а? — весело смеётся дочь хозяина дома.

— А как же закон не есть после шести?

— Так, до шести утра ещё далеко, — глушит своим чистым смехом, что отдаётся эхом о стены, но не выходит за пределы душевой кабины. — У нас сегодня праздник — твой приезд! — заявляет она ещё громче. — Можем не спать до утра, и никто нам слова не скажет!

Киваю и спорно улыбаюсь, а Олеська опять быстро заметно сникает, заключая грустным смешком:

— Ну вот, явные плюсы развода родителей — это полная свобода любых аморальных действий. Мама бы давно выгнала нас с тобой спать, да и в такие клубы я бы при ней ходить не рискнула, а вот назло отцу...

— Он тебя любит, — пытаюсь сгладить, пожимая плечами.

— Я его тоже. Поэтому и веду себя так, — заявляет Олеся Вадимовна, врубая двойную воду. — Он просто не ценит!

Опускает голову, смывая пенные волосы, а я смотрю на неё и не понимаю: и что с этим со всем мне теперь делать...?

Вживую

Иногда сигара — это просто сигара© Зигмунд Фрейд

-Лера-

Шесть утра. Привычно просыпаюсь по внутреннему будильнику и недовольно оглядываюсь по сторонам в попытках найти свои вещи. Леська спит, занимая две трети широкой постели. Рядом на полу две кучки из пушистых белых халатов.

Мы вышли из душевой, накинув их на голое тело, но я не рискнула спускаться без белья вниз. Зашла в «свою» спальню, натянув на грудь первый попавшийся яркий спортивный топ и чёрные трусы-слипы.

Зря изгалялась, как оказалось. Хозяина дома на кухне мы не застали, но свет в его кабинете я видела. Полоску под закрытой дверью, куда тут же захотелось войти!

Подсознание, как плейлист порногифок, моментально накидало с десяток идей для продолжения этого вечера: от широкого дубового стола или объёмного кожаного мягкого кресла, до подоконника или небольшой крепкой кушетки... За доли секунды я даже сформировала свой личный топ-чарт. Однако трудность для его исполнения состояла в банальности: я всегда любила Леську, не меньше, чем хозяина дома. И старалась по жизни никого не напрягать, но... Порой выбор между своими желаниями и моралью выглядит слишком паскудным, правда? Первое так и норовит перевесить.

Об убранстве кабинета Вадима Сергеевича я знаю всё, не хуже, чем другие обитатели этого дома, включая приходящую прислугу. В былые времена мы с подругой часто играли в прятки на территории всего первого этажа, и от личного пространства Громова всегда веяло особой силой и мощью. Властью... Которую я все эти годы, в исполнении Вадима, так и мечтала ощутить на себе.

Тёма так не умеет... Когда бросает в дрожь от отсутствия прикосновений. Взгляды названного жениха хоть и полны скрытого желания, заинтересованности во мне, но они мягки и поверхностны. Они не требуют подчинения, а лишь намекают на его обожание.

В противовес этому хмурый взгляд Громова пронизывает иголками и убеждает самолично встать на колени. Пробирает до мурашек, что стыдливо разбегаются по коже в разные стороны. Заставляет дрожать пальцы, желающие уже скорее начать неумело возиться с его ремнём, который, в случае неподчинения, способен идеально припечатать мою оголённую ягодицу...

Уф-фф. От одной мысли о Громове бросает в жар, прогоняя вместо крови чистый кипяток под кожей. А стоит мне его коснуться? Когда один на один. Кожа к коже...

За подобными фантазиями я растеряла весь аппетит, зато заметно увеличила во рту слюноотделение. Сидела за барной стойкой и упиралась взглядом в тяжёлую дверь, монотонно отказываясь от всех щедрых предложений подруги, торчащей пятой точкой из холодильника.

Горячительных напитков больше не хотелось тоже. Ничего из них уже просто не лезло в глотку. Но согласиться на что-то надо было. Чисто ради компании. Я ограничила свой выбор на одной порции ванильного мороженого, политого топпингом из солёной карамели. Предположила, что оно способно хоть чуть притушить тот пожар, что устроил во мне Леськин папочка...

А потом вспомнила её феерическую фразу, про то, что первый минет на вкус как нечто молочно-сладко-горько-соленое и тягучее разом.

Посмотрела на своё мороженое. Перевела взгляд на дверь Громова и отставила креманку в сторону. Нафиг надо на ночь таких ассоциаций!

Спать мы легли достаточно поздно, но и этот факт не спас меня от неминуемой участи, в виде раннего подъёма. Мозг привык просыпаться в определённое время. И плевать ему, что за окном: солнце, дождь или привычная питерская дымка?

Я приучила своё тело двигаться ради того, чтобы после получить свою порцию крепкого кофе. Моё утро в Питере, да и здесь прежде тоже, слишком давно начинается с ежедневной пробежки.

В Северной я передвигаюсь вдоль набережной, лишь меняя кроссовки в зависимости от погоды. Здесь рядом чудесный парк, и разум просто просит бежать...

Или я всё же путаю его послания с вопящей интуицией при виде Вадима? Вот только о чём она на деле сигналит: держаться подальше или приблизиться?

С такими мыслями уснуть уже не представлялось возможным, следовательно, мне надо было, как минимум, отыскать в своём чемодане толстовку и шорты. Как максимум — ещё и телефон с наушниками, чтобы выйти на пробежку в парк, рядом с домом, и тем самым уничтожить остаток алкоголя в крови, наряду с оставшимся( вечно растущим и напрягающим) состоянием возбуждения.

Из постели я выбиралась тише тихого, чтобы не разбудить капризную хозяйку, совсем не привыкшую подниматься в такую рань. А чтобы дойти до своей двери,(так и желая спутать её с идентичной и следующей), мне понадобилась и вовсе вся моя хрупкая сила воли, собранная в ледяной дрожащий кулак!

Трусы и топ — так себе наряд для подобных высоконравственных перебежек. Открой Вадим дверь и встреть меня на пороге в подобном виде... Одному чёрту известно, какой бы искрой закончилась подобная встреча!

***

Наушники, быстрый хвост, толстовка, топ, шорты, кеды. Минимум пять кругов бега для успокоения пульса и стабилизации нервов.

Пот уже течёт по вискам, а в них продолжают биться мысли, связанные с Вадимом. Физическая нагрузка не утоляет моральный голод. Да и не притупляет желания, что так и рвутся наружу! Я бегу, а перед глазами вижу далеко не асфальт. Это бесит, напрягает, изводит куда сильнее, чем перед пробежкой.

Возвращаюсь, стараясь не шуметь. В этом посёлке нет калиток между и высоких заборов, а входная дверь и вовсе не закрывается, если хозяева дома.

Вместо кухни и кофе, первым делом поднимаюсь на второй этаж. Быстро осматриваю все три одинаковых двери. Закрыто.

На автомате сворачиваю в душ и дёргаю деревянное полотно на себя. В ушах ещё долбят басы. Звучит голос Чеса. Мысленно подпеваю, одновременно хмурюсь и дёргаю вновь. Ручка поддаётся, замок открывается.

Прохожу, на ходу скидывая в корзину одежду. И лишь отмечаю где-то в подкорке:

— «Надо не забыть сказать Леське, что замок заедает».

Кофта, топ, шорты. Телефон на раковине.

На мне из одежды в остатке одни трусы и резинка. В ушах водонепроницаемые наушники. Рывком отрываю створку душа и едва не задыхаюсь от влажного пара, что бьёт потоком в лицо.

Цепляю ухо, вырубая музыку. В итоге куда-то роняю один из наушников. Пугаюсь, быстро захлопывая глаза, а открываю их вновь и того резче, слыша гортанный рык, в который Громов вписывает моё имя, быстро орудуя кулаком по стоячему члену.

— Ау-уф-фф, — отшатываюсь назад, разом забывая про все картинки, что осаждали ранее больную голову. Шевелю губами, как рыба на суше, а взгляд ходит вверх-вниз по отцу подруги, что стоит передо мной в профиль, не убирая напора воды.

Брызги от его тела летят мне на лицо, шею и грудь. Капли смешиваются в водопад и бурлящим потоком разрезают его рельеф, плечи, руки, грудину. Утягивают мой взгляд вниз к большому, эрегированному, с налитой головкой...

«Фаааа-ааак...» — и розовый монстр, что прыгал в клубе в подмётки не годится тому, что выдержит на себе два широких мужских кулака, не способных скрыть всю длину. Да ещё после станет из-под них игриво выглядывать!

— Ле-ее-ра, уйди! — рявкает Вадим, цепляя меня помутневшим взглядом. Его глаза заволочены непроглядной тьмой. Она настолько явная и густая, что, кажется, я вижу своё отражение, обнажённое перед ним по пояс.

Киваю, но двигательные рефлексы потеряли связь с мозгом. Смотрю, не моргая, как Вадим лишь ускоряет движения, вместо окрика на меня, захлопывания двери или попросту их прекращения! Слежу, как дотошный критик в театре, ожидающий финального апогея. Зарисовываю на подкорку штрихами каждую вздутую венку, толщину, мощь, налитость мужского достоинства.

Он не гонет меня больше. Громов стискивает зубы плотнее и ощутимо смотрит в мои глаза. А я глубоко вдыхаю чужие эмоции, жажду и наслаждение, когда поверх кулака и тяжёлых пальцев выстреливает светлая струя.

Мужская рука не заканчивает движение и будто выжимает из члена все соки, покрывая головку остатком семени, что теперь стекает вниз, густыми, тягучими каплями. И взгляд Громова становится куда больше насыщенным. Прожигает меня насквозь. Считывает всё, о чём даже ещё не подумала.

И будто вбивает в голову: «Хочешь смотреть — смотри и учись. Вдруг пригодится».

— Я... Случайно..., — нервно смеюсь, отступая. Хватаю полотенце, запоздало прижимая его к груди и непонятно, каким чу́дным образом, оказываюсь в коридоре, а после и вовсе за соседней дверью. Гулко захлопываю на ней замок изнутри, вместо того, чтобы податься вперёд и перешагнуть порог той самой душевой кабины, которую так хвалила за звукоизоляцию Леська.

— Вот же ду-ура-ааа, — канючу, не слыша собственного голоса за бешеной долбёжкой сердца. Трясущимися пальцами проверяю замок. Скидываю полотенце на раковину и залезаю в ванну, дёргая плотную шторку.

Врубаю ледяной душ, кое-как стягивая с себя мокрые трусы. Дрожу, как припадочная, и смеюсь, прикрывая рот распахнутой пятернёй.

— Аа-ахре-ене-еть..., — выплёвываю кусками, дополняя про себя мысленно: «Поздравляю, Лера! Член вживую увидела! Разве что в руках так и не подержала! Леська не оценит, если узнает... Она бы...»

— Ааа-ррр, — стараюсь выкрикнуть из себя все эмоции как можно тише, а всё равно выходит достаточно громко.

Вадим, если вышел, то непременно услышит. Остаётся надеяться, что его дочь ещё спит или и вовсе, не придаст значение этой истерике.

Игра навылет

К несчастью, подавленные эмоции не умирают. Их заставили замолчать. И они изнутри продолжают влиять на человека© Зигмунд Фрейд

-Лера-

Захожу в комнату, наблюдая свой телефон и наушник, лежащими на тумбочке, возле кровати. Крепче запахиваю белый халат на груди и быстро оглядываюсь.

Никого. Если отмести варианты, что Громов станет прятаться в шкафу или залезет под выданную мне кровать? Шторы распахнуты, балкон в этой спальне отсутствует, а мест, где ещё можно было бы затихариться здесь нет вовсе.

Раньше эта комната была игровой. Возможно, в семействе и планировалось пополнение, но после определённого момента взросления единственной наследницы — помещение преобразилось в ещё одну спальню и стала считаться гостевой.

Леська часто собирала друзей на ночёвки, да и вообще в этом доме раньше было много гостей, а потом... Говорят, каждый брак переживает свои кризисы. Видимо, из одного или нескольких из них родители подруги всё же не выбрались. И мне бы сказать, что это на руку, да? Но на деле было не так уж и весело от новости о грядущем разводе Громова. Пришлось переживать эту новость наравне с его дочерью. Слушать. Успокаивать. Плакать. И стыдиться того, что внутри всё же зреет какая-то чернота в виде злорадства.

Я так долго мечтала о том, будто Вадим однажды станет моим, что его жена стала ощущаться неистребимым врагом! Мне приходилось улыбаться ей в глаза и делать вид, что я всё так же, как в детстве, очарована её красотой и обаянием... Мама Леськи, ведь, действительно очень привлекательная женщина и даже сейчас... Но, что-то мне подсказывает, будто и она уже видела во мне конкурентку. Как и во всех подругах или знакомых дочери. Гостей в доме вдруг стало меньше, ночёвки сошли на нет. Улыбки стали натянутыми...

Народная мудрость гласит истину: жена не стена — подвинется.

Именно так и произошло в моём случае, вот только я почему-то не спешу этим воспользоваться...

Беру телефон в руки. На экране призывно красуется надпись: «Доброе утро, любимая».

И подпись контакта, наряду с привлекательной аватаркой. Я сама фоткала на неё Тёму. Снизу вверх в виде портрета. Запечатлела его волевой подбородок и серьёзное лицо на фоне чистого неба. После он, конечно, смеялся, что вышел слишком уж взрослым, но по мне так кадр выхватил его настоящего. Не мальчишку уже, а вполне привлекательного молодого мужчину.

Наверное, поэтому я и ответила ему «да»…

Когда Тёмыч предлагал выйти за него, то был серьёзен, как Громов, а я не привыкла разбрасываться подобие его предложений. Взяла, да и согласились.

— Чёрт, угораздило же..., — канючу, отмечая взглядом время под сообщением. Вадим наверняка прочитал. Оно отобразилось в полном виде на спящем экране. В снятие блокировки даже не было смысла.

И теперь он думает...

Ага, конечно!

После той сцены в душе, он, конечно же, думает о дурацком сообщении, а не о том, что я видела, как он дрочил и кончил; или о моей стоящей груди; или о том, насколько были мокрыми мои трусики, когда я впопыхах от него свалила! Нет, конечно, он сейчас думает о Тёме и о том, насколько тот меня любит!