Не беги от меня

Мой опьянённый взгляд уловил в фокусе лишь десяток собственных разрозненных деталей, что начали прыгать перед глазами из отражения: опухшие губы; выпавшая над топом грудь; растрёпанные волосы; задранная к талии юбка. И Громов. Весь. Полностью. В расстёгнутой рубашке. И в спущенных брюках.

Его действия в зеркалах казались такими молниеносными, что смазывались штрихи отражения, оставляя в памяти перед судьбоносным моментом только чёрно-белое пятно, которое вскоре заменили яркие, вспыхнувшие блики и искры перед глазами.

Чёрт! Больно было так, как никогда в жизни! Да только ни стонать, ни кричать попросту не получилось.

Всё ушло куда-то внутрь. Скрутило спазмом. Свело каждую мышцу. И даже зубы сошлись на языке, наполнив рот солоновато-металлическим привкусом.

Громов... Кажется, всё же пытался играть по правилам и уделял внимание не только себе, но и... Вспарывал меня ещё больше, проникая глубже, сильнее, настойчивее. Во все слои начиная с физического. Запечатывая во мне крик и слёзы своими губами и пальцами, что неустанно блуждали по коже.

Сложно утверждать, сколько длился мой первый раз. Ещё дядюшка Фрейд утверждал, что каждая эмоция и психосоматика имеет свои смазанные временны́е границы, но в какой-то момент Вадим просто отпустил меня, так и не дождавшись благодарственных радостных криков. После этого реальность начала обретать черты. Привычные. Размеренные. И далёкие от утопических.

Леська советовала кончить от ласк, перед актом, да? Зря не послушала совет близкой подруги...

— Тихоня...? — слишком отрешённо, не своим голосом уточняет Вадим.

— Да..., — утыкаюсь в одеяло, изо всех сил стараясь не плакать.

— Ты почему не сказала...?

— Потому что..., — заявляю смеясь и всё же не удерживаю в себе болезненный спазм, сжимаясь разом плотным комочком и выпуская в пушистое одеяло протяжный раненый стон.

Глава 3. Ящик Пандоры

Всё, что вы делаете в постели, — прекрасно и абсолютно правильно. Лишь бы это нравилось обоим. Если есть эта гармония — то вы и только вы правы, а все осуждающие вас — извращенцы© Зигмунд Фрейд

-Лера-

— Лерочка... Иди-ка ко мне, — тише привычного проговаривает Вадим, но его голос отзывается в моей черепной коробке каким-то тридешным эхо.

Он оголяет разом весь стыд и обнажает все мои слабости перед этим мужчиной. Его ловкие пальцы стаскивают с моего тела невостребованные остатки одежды, белья.

Громов действует медленнее, чем прежде, и буквально выворачивает меня перед собой наизнанку морально, заставляет вцепиться пальцами в хрустящий материал на его спине. Натянуть. Смять. И спрятать свой стыдливый взгляд, упёршись макушкой в крепкую шею. Лишь бы закрепиться на этой тонкой и порочной грани. Коснуться того концентрата нежности, что сейчас прямо прёт от сильного и решительного мужчины. Забыться под его пальцами и губами, уже не клеймящими кожу, залатывающими во мне моральные дыры.

— Прости мою глупость, девочка, — шепчет, подхватывая меня на руки с такой лёгкостью, будто во мне вовсе нет веса.

Закрываю глаза, вжимаюсь в его горячую кожу губами и телом: не желая видеть, только слушаю. Сердце... Дыхание... Тяжёлые шаги, удаляющие нас от постыдных зеркал и широкой, некогда белоснежной постели.

Вадим не укоряет меня за провинность. Он не ругает и не оправдывается, а словно перекладывает вину на себя. Крепко держит меня в обхвате и прижимает к себе, как нечто хрупкое и бесценное. Размеренно выдыхает в затылок, проговаривая серьёзно и чётко, но с каким-то едва ощутимым надрывом:

— Я бы мог долго философствовать на тему, почему не сдержался и взял тебя едва ли не силой, Лер, но скажу кратко: я дурак. Прости.

— А я бы послушала. Полную версию...

Пытаюсь улыбнуться, но, вне его глаз, попытка не выходит успешной.

Кожу холодят потоки воздуха. От Громова, на контрасте прёт истинный жар. Тело не понимает, что происходит. Разум долбится в сознании раненой птичкой, а сердце так и обнимает того, кто, как маленькую, крепко держит в руках.

Пропускает Вадима ещё глубже в себя. Не ищет новые причины, чтобы влюбиться — нет. Срастается с ним, вопреки всем доводам разума, уверяющего: беги...

Поздно.

— Я даже не задумался о том, что у тебя никого, Тихоня..., — продолжает Громов обрывками. — Я же вижу поведение дочери... В вашем возрасте выбор — это...

— Я выбрала, — обрываю серьёзно. — Поэтому здесь.

— А он тебе зачем? — усмехается зло, напоминая о Тёме, про наличие которого уже забыла и думать.

— Потому что любит, — огрызаюсь с детской обидой, на неугодный вопрос. Разжимаю нервный захват своих пальцев. Оборачиваюсь, частично выкручивая корпус на мужских руках, чтобы Вадим не касался губами. — И потому что Тёма хочет и может на мне жениться...! — бросаю в сердцах, будто это тянет на аргумент.

— А я — нет? — заключает Громов интонацией, спорящей с вложенным внутрь посылом.

Озвученный им вопрос — получается риторическим. Ответ, как таковой и не требуется.

Он бы на мне не женился, даже зная, что станет первым. А нужна ли мне вообще эта дурацкая свадьба? Живут же люди просто один на один, без свидетелей аморальности их отношений...

Усмехаюсь, пронизывая грудь острой болью. И прошу тише:

— Можно меня поставить на пол. Пожалуйста. Я справлюсь. И сними...те рубашку..., — глупо перехожу на «вы», после того, что между нами ранее произошло. Неосознанно спотыкаюсь в обращении к отцу подруги и кривлюсь, стараясь быстро ретироваться: — Я застираю пятна. Высушим феном.

— Под пиджаком будет не видно, — даёт мне послабление Громов и опускает мои пятки вниз с таким трепетом, будто готовит к походу по битому стеклу или раскалённым углям.

Вадим звучно распахивает передо мной дверцы душевой кабины.

Она заметно меньше той, что установлена в его доме, но всё же вместительная.

— Позволишь присоединиться? — уточняет, уже расстёгивая манжеты. Стаскивает с себя рубашку, на которой так откровенно алеют девственные разводы… Её бы прям за окно вывесить, как простыню... Вот бы Леська бы посмеялась, учитывая, что является хозяйкой квартиры...

Громов мягко подталкивает меня внутрь душевой кабины по нескользящей поверхности. Включает надо мной воду. А после отстраняется и стягивает свои брюки вместе с трусами.

Машинально сглатываю, стараясь на него не смотреть, а то и дело натыкаюсь скользящим, притягивающим взглядом. Вадим шагает вперёд, а его... (детородный орган, что кажется слишком больши́м даже в состоянии полупокоя) пошатывается в такт движениям, заставляет едва ли крякнуть от изумления. Вызывает ассоциацию с вечным двигателем или со стальным маятником для введения в транс, к которому неминуемо приковывается всё внимание.

Вода долбит на мою макушку, прикрывая глаза. Кратко распахиваю их, каждый раз наблюдая Вадима всё ближе и ближе, а в какой-то момент этот сильный, крепкий, голый мужчина просто впечатывается в меня своим корпусом. Обнимает, обрамляя спину своими руками, а после, вопреки всей резкости и жёсткости, которую я готовлюсь увидеть: кладёт ладони на мои лопатки и начинает их плавно поглаживать, растирая воду по спине вдоль позвоночника.

Движется мягко, словно пересчитывает каждую косточку. Нависает надо мной так, стараясь закрыть от струй, что летят в лицо и в приоткрытый рот.

— Я тебя так отлюблю, маленькая, как твой пацан ни в жизнь не сможет, — шепчет Вадим на ухо тихо и бережно, поджигая во мне незримый фитиль, от которого начинает тлеть где-то внизу живота.

Боль притупляется от возбуждающего тепла, и внутренние стенки ощутимо спазмируются под серией взрывов. Он не трогает меня, а горячит лишь одними словами и обещаниями. Гонит перед глазами непристойные картинки и выжимает с лихвой ту самую влагу, которой прежде было так мало.

— Я в тебя всю душу вложу, Тихоня, — обещает Вадим, скользя ладонями к ягодицам. — И твою выколочу... Позже.

Разгоняет по коже скопление мурашек. Заставляет дрожать мои губы и непривычно рвать на куски поток скомканного дыхания.

Углубляет пальцы к промежности, бережно омывая под струями воды израненный вход и набухшие горящие складочки.

Звучно втягиваю воздух носом, а опустошаю лёгкие из распахнутых губ. С тихой просьбой, дрожащей внутриутробной мольбой, грудным стоном, с которым отзывается тело на его ненавязчивые движения.

— Расслабься, девочка, — просит меня отяжелевший голос с каким-то глубоким животным порывом, а вставший член ощутимо давит в живот. — Я нежно, Лерр-р..., — утробно рычит Вадим, перехватывая руки на моей талии, и опускается передо мной на колени.

Я аж зажмуриваюсь и выдыхаю, ощущая как тёплые ладони, на контрасте с прохладной водой, спускаются по внешней стороне моих бёдер. Подныривают на внутреннюю и плавно разводят их аккурат перед его лицом.

Щёки вмиг заливает краской от ощущения горячего дыхания на лобке. Ниже. У самой пульсирующей бусинки, трепещущей в сантиметре от его губ. Слюна в моём рту становится кипятком. Пар валит наружу, обжигая губы, а Громов бьёт в душу высоковольтным разрядом, касаясь языком самой чувствительной точки и жадно всасывает в себя эту часть складочек требовательными губами.

Я даже не стону, а пропускаю сквозь себя грудной крик, затыкая разом ладонями губы, в резком спазме пугаясь подобной реакции.

Его крепкие пальцы зафиксированы на мне стальным замком. Ни вперёд. Ни назад. Не податься. Без его позволения — не вырваться.

А я и не хочу... Или хочу?

Путаюсь в собственных желаниях, ощущениях и посылах, бесстыдно двигая бёдрами ближе к его лицу. Упираюсь затылком в холодный кафель, прогибая спину.

Его манипуляции надо мной ощутимо сменяются. Не смотрю вниз, а стараюсь уловить лишь оттенки своих ощущений. Кусаю свои же пальцы до боли, чтобы держать себя на грани. Успешно убеждая, что это происходит с нами вживую, и пошлые хлюпающие, чавкающие звуки, рычание и стоны, сквозь воду — ни порноозвучка, ни задний план дешёвого ситкома — а лишь приоткрытая щель в бесконечный и многогранный ящик Пандоры, коим для меня является Громов.

Язык, губы, пальцы, что вдавлены в ноги. Буквально мычу единственно нужное имя, рефлексивно подмахивая бёдрами перед его лицом. Дрожу, запуская ладошку в короткие мокрые волосы. Скольжу по мужскому затылку, сжимаю в кулаке корни.

Внутри всё пульсирует и дрожит. Мышцы ощутимо сжимают между собой пустоту и вроде хорошо, до стона и судорожного крика, но, одновременно, хочется плакать без чувства столь нужной, пусть и до боли тяжёлой наполненности.

— Вади-иим, — стону, оттягивая за волосы, но он лишь впивается крепче, доводя до полнейшего изнеможения тем, что подныривает ниже и буквально входит вглубь языком.

Фаааа-ааак! Ноги не держат. Затылок болезненно прилегает о кафель. Мощные руки и плечи не позволяют скользить, упасть, отдалиться...

Стон, крик, спазм, всё перемешивается в груди и гулким комком эмоций, потоков и звуков, сквозь сжатые зубы проникает наружу.

Перед глазами мерцает. Живот и бёдра ощутимо дрожат. Промежность пульсирует.

Вода не охлаждает и не очищает от запаха похоти, что напитал кабину круче, чем самый химозный и стойкий аромат геля для душа. Вода только гонит желание вниз. От горячих щек, от искусанных губ, от торчащих сосков ко рту Громова, который до сих пор принимает в себя мои внутренние вибрации и планомерно вылизывает созданные лишь для него соки.

Это ощущается бесконечно пошлым и аморальным — в квартире подруги, в её душевой кабине, буквально насаживаться на лицо её отца и кончать от оральных ласк... Фааак...

Но это, самое невероятное, из того, что могло произойти со мной в жизни и Громов... Вышка, до которой Тёме только тянуться.

— Всё-ё-оо-о, — прошу блаженно-болезненным стоном. Сжимаю бедра поверх распорки из его плеч.

Он не торопится, но возвращает себе вертикальное положение, удерживая меня в руках. Лениво перемещается вверх, припечатывая грудиной мои лопатки к стене. Ловит языком мои губы, пробивая неповторимым импульсом от незнакомого вкуса моей собственной смазки.

Щёки горят. И стыдно. И жарко. И невероятно приятно...

Распахиваю рот поглащая чужой язык. Ласкаю его своим, губами, стону и обсасываю.

Неглядя касаюсь объемного члена. Обхватываю ладошкой.

Твердая плоть натягивается в себе все венки и вздрагивает. Стону в рот Вадиму от неожиданности и закрепляю кулак сильнее.

Его ладонь ложиться поверх моей. Обнимает пальчики и задаёт правильный ритм: вверх-вниз ощутимо приоткрывая головку. Бью в так движениям воздухом в горло. Громов глотает ласкает мой язык, кусает, посасывает. Рычит. Ощутимо звереет и сжимает мои скулы свободной рукой. Дрочит моей рукой внизу. Сверху трахает мой рот в прямом поцелуе. И кончает со стоном, выстреливая мне под грудь.

Ещё дёргает член, не позволяя сразу освободить руку. Ещё держит щеки и скулу, не отпуская от себя губы.

Я, кажется, улыбаюсь при этом. Или даже смеюсь. От ощущения, что вокруг нас творится полный пи*дец. А свидетелем всего этого может стать Леська...

Крепкая рука плавно отпускает мою. Бережно проходит пальцами по животу, по стоячей груди. Смывает пот, под прохладными струями, сперму...

— Я из-за тебя развёлся, — признается на выдохе Громов, отпуская меня в состоянии полудрёмы. — Ты мне снилась каждую ночь, Лера. А тебя до утра... Едва не стирая себя... До изнеможения... Не мог жене в глаза смотреть после, — выдыхает мне в ухо, прижимая голову в своей крепкой грудине. — А ты замуж собралась... Я едва не свихнулся. Нет. Свихнулся. Точно...

— Я тоже, — шепчу настороженно. — Но...

Это «но» ещё десяток секунд никто не берётся разбить. Оно так и зависает в душном, влажном воздухе, насыщенном похотью. Я и он. Мы. Оба. Возможно ли…? При всём… Всех. И после всего…

__________

И ещё одна моя Аморальная, самая свежая Новинка для Вас 💥

Молодёжка в лучших традициях жанра ❤️

#секс по дружбе #о любви #наразрыв #страсть #сестра друга #от любви до ненависти #и наоборот

Новинка тут→ https://litnet.com/shrt/v5m0

забирай в библиотеку и присоединяйся к безумию 💥

Я тону...

Быть абсолютно честным с самим собой — хорошее упражнение© Зигмунд Фрейд

-Лера-

— Тысяча и один пропущенный, — комментирую Вадиму очередное молчаливое вспыхивание моего телефона.

Опираюсь локтем о выемку на стекле пассажирской двери и кусаю фалангу указательного пальца, которыми прикрываю рот в неловком молчании. Отвожу в сторону взгляд, пытаясь свести воедино всё произошедшее ранее.

В руках Громова у меня нет возможности думать. Хочется сразу броситься в омут. Бесновать. Протестовать. Получить разом всё то, что до этого было для меня под запретом!

Ведь рядом с Вадимом, кожа к коже, остаётся лишь желание физической близости. Чистое, концентрированное ощущение, пронизывающее всё моё тело разрядами невиданных токов... С Тёмой подобного никогда не было, даже лёжа рядом на одном диване или усевшись к нему на колени, а Вадим... Его нельзя хотеть так очевидно, но несмотря на это — его безумно хочется!

Кусаю палец, шмыгаю носом при взгляде на свой телефон. На расстоянии вытянутой руки от Громова начинает реально трясти. Я не понимаю, как теперь себя вести? Прятать глаза при его дочери или попытаться выйти на диалог? Рассказать всё Тёме или молчать, не мешая всем готовиться к нашей свадьбе...?!

Тысяча вопросов осаждает больную голову, и я не понимаю... Что позволено, а с чем лучше повременить? Ни один из экзаменов, ни одно решение в жизни не давалось мне в жизни настолько сложно!

Громов за рулём. Монотонно что-то обдумывает. Про себя. Видимо, не привыкши озвучивать процесс вслух, пока не придёт к окончательному решению. Всегда эта привычка в нём восхищала. Сейчас — напрягает и бесит.

Сколько его помню: он говорит мало, чётко, по делу... Но сейчас мне так не хватает знать об этих средних ступенях! Всё, что таится внутри: от совершенного действия до принятого исхода на этот счёт! Я же не грёбанный телепат, чтобы читать неозвученные вслух мысли, да?!

Нас учат на курсе психологии видеть чужую мимику, но Вадим настолько успешно справляется с тем, чтобы прятать эмоции за присущей серьёзностью, что в подтверждение былого мне остаётся лишь мужская ладонь, лежащая на моём бедре жестом сущего собственника. И только она хоть как-то примиряет меня с новой действительностью.

Пальцы Вадима периодически сжимают и поглаживают мои напряжённые мышцы. При этом всё его внимание концентрируется не на складках моей слегка задранной юбки, а на дороге, что уже ведёт нас по посёлку к семейному коттеджу.

Леська ждёт дома. Её звонок отцу и послужил причиной нашего выезда из городской квартиры.

Полчаса назад её разговор с отцом стал той самой отправной точкой, чтобы начать нам собираться и приводить себя в визуальный порядок.

Без этого толчка мы бы... Возможно, зависли с Вадимом на третий круг, в котором...

Между ног вновь сводит судорогой от одной только мысли. Бёдра моментально сжимаются, и я ощущаю на своей коже его крепкие пальцы, сдавшиеся мне моментально, в знак особой принадлежности и некой поддержки.

Мой телефон слишком давно переведён на беззвучный режим. Однако, Тёма, как чувствует грозящие во мне перемены и продолжает долбиться, раз за разом поджигая своей фоткой тёмный экран на панели.

Звучно негодую тяжёлым вздохом и сжимаю зубы до ощутимого скрежета.

— Ответь парню, Лера, он переживает, — скупо парирует Громов, паркуясь у дома.

А я так и вижу сбоку, как на шее Громова играет колоссальное напряжение: надуваются вены; вздёргивается кадык; восстают мышцы, будто проецируется рождение гор на стыке двух литосферных плит.

— Я отвечу. Ему, — нервно усмехаюсь, убирая с себя крепкую мужскую руку.

Не жду откровений. Скорее поступков. Это Тёма горазд трещать до утра, а Громов — он должен...

Подхватываю рукой телефон и покидаю душный салон. Не оглядываюсь. Захожу в дом, скидываю кеды.

— Тихая, как оно? — многогранно обобщает Леська из кухни.

— Норм, — отзываюсь глухо.

— Руки мой и есть! — смеётся хозяйка, наблюдая мою постную мину. — Лерка, ну если тебя папа так укатал, то давай завтра со мной вечерком погоняешь. Я, честно, орать на тебя не буду, если начнёшь тупить!

— Ага, — отзываюсь кивая. Будто слушаю о чём идёт речь. — Руки вымою, переоденусь, Лесён, и спущусь.

Лестница. Дверь. Одна из трёх одинаковых.

Захожу, наспех скидывая у кровати всё до белья. Стою и дрожу. Нервно. Собираю не просто мурашек на коже. Ощущаю судороги, выкручивающие в полутьме определённые мышцы. Хочется стонать, плакать, биться головой об чёртову стену лишь бы не...

— Лерочка, — тянет Вадим тихим шёпотом в полумраке выданной мне спальни. Ворс покрытия стирает его шаги. Мужское дыхание уже электризует и колышет на мне мельчайшие волоски, а разум отвергает присутствие, считая за фантома…

Оборачиваюсь рывком и вцепляюсь в него самым спасительным из возможных захватов. Мну материал пиджака, что тут же звучно хрустит и натягивается под моими пальцами. Не могу ослабить их или разжать, тяну к себе ещё ближе, будто пытаюсь укрыться за фигурой Громова от целого мира.

— Я тебе не подхожу..., — чащу тихим незнакомым голосом и тараню его сбитым дыханием. — Уходи. Пожалуйста..., — пытаюсь оттолкнуть вперёд, а сама только сцепляюсь с ним крепче. Перехватываю одной рукой шею и впиваюсь губами в кожу, не отпускаю. — Мы с тобой слишком..., — прикусываю, целую и звучно вздрагиваю.

— Тише, маленькая, — шепчет Вадим, склоняясь надо мной, и нежно целует в висок, усмиряя отражающееся на нём сердцебиение.

Руки крепко держат меня под спину. Упираюсь в него всем корпусом. Покорно прикрываю глаза от единого касания горячего рта к выстуженной коже, а отец подруги скользит ниже, по скуле, к шее, заставляя дрожать от желания мои губы.

— Ты думаешь я не боюсь утонуть в тебе, девочка? — шепчет, сквозь влажные поцелуи. — Все эти годы только и делал, что запрещал себе подходить к тебе ближе. А ты ворвалась и сейчас всё внутри на разрыв. Но нужно быть тише, пока...

— Пока, что…? — усмехаюсь, дрожа от подступающей злости. Бью, как наотмашь колкостью фразы. — Пока я замуж не выйду, да?

— В трезвом уме, я бы тебе как никто другой чётко объяснил, что сломать легче, чем что-то построить, — философствует Громов, не реагируя на мой выпад, и я, несмотря на ворох своих эмоций, всё же ощущаю в его фразе отголосок грустной улыбки. — Переодевайся и спускайся, — заключает он, обводя окантовку моих губ языком.

Ловлю его кончик и всасываю в себя до звучного стона. Приоткрываю губы, позволяя углубить поцелуй. Напрягаю спину, в которую врезаются его пальцы.

А мои скользят по коротким мужским волосам и взлохмачивают Вадиму затылок.

Во рту всё пылает и горит от его языка, а тело вымораживает вне пальцев ледяной стужей.

— Звонок, Лера, — прерывается Вадим, заставляя распахнуть глаза и увидеть, насколько сильно освещает нас в темноте яркий экран с фоткой Тёмы.

— Угу, — кусаю губы до боли и кое-как разжимаю скрюченные пальцы.

— После, — заключает он многозначно и отстраняется, а я со всей злостью и яростью, что бурлит под кожей, подлетаю к кровати, нажимаю ответ и подношу аппарат к уху, умещая все эмоции в своё холодное:

— Да.

— Как первый раз, малышка? — дербанит он слух улыбкой, будто и не обиженный. — Бьюсь, бьюсь, Лер, а ты всё динамишь!

— Тём, ты…, что…? — глотаю слюну, едва не закашливаясь от нервного спазма. — О чём вообще? — шепчу, оглядываясь в сторону двери, за которой успел скрыться Громов.

— Леська сказала ты документы сдала и кататься поехала..., — тараторит жених, припоминая всё, что успел узнать за моё молчание от лучшей подруги.

— Всё... Хорошо, Тём, я..., — грузно выдыхаю, складывая слова, которые нифига не стыкуются в банальном обмане. — Устала. Просто.

— Спишемся позже?

— Да, — затыкаю чужой порыв, лишь бы не произнести лишнего. — Пока.

Отбрасываю телефон на постель, ощущая брезгливость.

Леська ждёт внизу. Впереди ещё одна проверка на прочность, а я бы с удовольствием приняла горячий душ и сняла с себя верхний слой кожи. Вместе с необходимостью откровенно лгать близким людям, прятать взгляды, недоговаривать…

Врубаю свет, стягиваю с себя бельё, что хранит на себе тепло и запах Вадима. Влезаю в первые попавшиеся трусы, широкие спортивные штаны и толстовку, которая закрывает голое тело объёмом и плотностью материала.

Убираю волосы в хвост. Натягиваю яркие носки и спускаюсь, стараясь не поднимать глаза на уровень чужого взгляда.

— Тихая, как первый...

— Раз? — ухмыляюсь, дополняя фразу подруги.

Вадим зависает за ней, успевши сменить костюм на менее пафосный и свободный стиль домашней одежды.

— День, Лерка! — хихикает Леська, озираясь на отца. — Вот, дура же, а? — подначивает меня. — Садись давай, остынет! Я это не готовила, но честно сама разогрела!

— Нормальный день, — подытоживаю, упираясь взглядом в стол, за которым занимаю место напротив хозяина. Рядом было бы слишком. Да и так... Сильно.

Леська что-то ещё тараторит, а я упираюсь в тарелку и послушно начинаю жевать. Не чувствую ни вкуса, ни запаха. Из ощущений в остатке только тяжесть от взгляда Вадима над этим столом и запущенный таймер на обратный отсчёт до полуночи.

К двенадцати подруга точно подорвётся спать. У неё сессия. Относительное ранние подъёмы. А я...

Не дотяну до утра, чтобы вновь пересечься с Громовым в душе после пробежки. Значит... Придётся застать его позже.

Жую. А вместо вкуса так и ощущаю сладость и остроту локаций, что мелькают перед глазами при упоминании хозяина дома.

Кабинет или супружеская спальня? Сколько порочного и аморального вложено в смысл последнего словосочетания…?

____________

Ещё одна Аморальная История 18+ с обилием красивых эротических сцен, стеклом и накалом эмоций взрослых героев:

#Измена #Бывшие #Эротика

#Очень горячо и откровенно #Стекло #ХЭ

https://litnet.com/shrt/vFiM

Я с тобой

Нет закона, повелевающего людям есть или пить или запрещавшего им класть руки в огонь© Зигмунд Фрейд

-Громов-

— Ле-еера-аа, — собственный голос настолько хрипнет, что царапает согласными горло. Дыхание осаждает грудную клетку с предельной тяжестью. Продавливает рёбра к позвоночнику, выколачивает с её именем воздух.