Белая Лилия

Разочарованные старатели в одночасье стали знаменитостями в Лос-Анджелесе и его окрестностях. Один предприимчивый господин из Голливуда предложил им баснословную сумму за трехмесячное турне по эстрадным театрам. Дэн и Джейк были вне себя от ярости. Их правдивый рассказ высмеяли в пух и прах. Теперь ими двигал лишь праведный гнев — они жаждали отстоять свою правоту. Контракт они подписали. Но, наученные горьким жизненным опытом общения с деловыми людьми, они твердо настояли на пятидесятипроцентной предоплате наличными. И слава богу. Их «номера» с треском провалились. К концу недели голливудский импресарио был рад-радешенек отправить их обратно в пустыню, благословив на прощание и оставив им эти пятьдесят процентов.

Удивительно, но изо всех, кто познакомился с этой историей, никто и не подумал проверить, что за следы остались на известняке и отчего погибли ослы. Предпочтя досужие разговоры простому действию — пойти и посмотреть, — двадцать миллионов обывателей лишь повторили в миниатюре унылую историю всего человеческого рода.

Когда в четверг после Пасхи миссис Лейн вернулась в Лос-Анджелес, она бегло просмотрела заголовки скопившихся газет, чтобы узнать, что стряслось за время ее отсутствия. Сделала она это наспех, прямо на веранде, прежде чем войти с Томом в дом. Забавный рассказ о двух пустынных волках и их чудной пирушке сразу бросился ей в глаза — его напечатали на самом видном месте. Пробежав глазами бойкий фельетон, зловещего смысла она не уловила. Уж больно смешно было написано. Сгребши газеты в охапку, она заглянула в почтовый ящик.

— Ну, Том, — заметила она, — письма от папы ждать еще рано, но давай проверим на всякий случай. Боже! Да тут телеграмма.

Она сорвала обертку и единым взглядом охватила лаконичный текст, сперва ничего не поняв.

«Капитан Лейн благополучно следует в Китай на борту американского транспорта "Шерман"».

Эта утешительная, но загадочная депеша была отправлена из Сан-Диего и подписана штабным офицером. Что бы это могло значит? Миссис Лейн поспешно вошла в дом, отправила Тома забрать Хута у соседей и принялась систематически штудировать газеты. Вскоре она нашла все, что искала.

— Жив-здоров, — вздохнула она. — Это главное.

Она сидела в тишине, размышляя и втайне желая, чтобы Боб поскорее ушел из армии. Пока ее мысли в полузабытьи блуждали по их счастливому прошлому и туманному будущему, подсознание вовсю трудилось над тем богатым, причудливым пиршеством, которое она сама, того не ведая, перед ним разложила. Пасхальный ночной «кошмар», «взрыв» «Шеридана», нелепая байка этих фантазеров-старателей — все это странным образом переплеталось, хотя оставалось чуждым и по отдельности непостижимым. Какую глупую фразу высказал тот юморист, пересказывая историю Дэна? «Бомбардировка биллионами пивных бутылок». Безумная аллитерация практически провела анализ абсурдных авантюрных аномалий — такая дурацкая мысль внезапно промелькнула у нее в голове. Она очнулась от грез.

— Странно все это, — произнесла она, толком не понимая, к чему именно относятся эти слова. — Надо бы еще разок перечитать про тех старателей.

При повторном чтении искаженная до неузнаваемости история прояснилась с пугающей очевидностью. Даже гению юмора не удалось до конца замаскировать жуткую правду. Грохот, который Джейк и Дэн пытались косноязычно описать, должно быть, разительно походил — пусть и в гораздо больших масштабах — на тот, что они с Томом слышали в детской. Как и она, бродяги не нашли никаких следов битого стекла. И все же, если эта «бомбардировка» была не дурным сном, а чем-то вполне осязаемым, старики должны были обнаружить тонны стеклянного крошева на известняке. Странное совпадение ее сна с их явью обретало гнетущий, зловещий смысл. Миссис Лейн вдруг почувствовала непреодолимое желание глотнуть свежего воздуха. Она вышла на задний двор подождать Тома с Хутом. Старики, не вовремя вспомнилось ей, тоже упоминали о запахе тления, который рассеялся с наступлением утра. Что все это значит? Камень, по их словам, «лопнул», как и «Шеридан», тоже внезапно. Опять совпадение, или нечто большее?

Несправедливость насмешек, обрушившихся на бедных стариков, которые изо всех своих скромных сил пытались поведать чистую — пусть и диковинную — правду, заставила ее пульс забиться чаще. Изабел Лейн, как и ее муж, была прирожденным бойцом, когда дело касалось справедливости. В ней закипало возмущение.

— Я напишу редактору, — заявила она, — и выскажу все, что думаю о его лживой газетенке.

Она метнулась в гостиную и на одном дыхании накатала яростный протест. К несчастью, Изабел была так разгневана, что письмо ее вышло уморительным — причем совершенно непреднамеренно. Оно превзошло даже старания профессионального остряка, расписавшего приключения Дэна и Джейка.

— Вот! — припечатала она ни в чем не повинную двухцентовую марку. — Пускай знает, что он не такой умник, каким себя воображает.

В пылу праведного гнева она кратко, но во всех подробностях изложила собственное приключение с «грохотом» в пасхальную ночь — дабы доказать, что пустынные волки вовсе не страдали белой горячкой, на что намекал этот бумагомарака. «Сама я, — добавила она, — к спиртному и близко не притрагиваюсь, и уверена, что мой четырехлетний сын — не горький пьяница. А он тоже все слышал».

Прочитав письмо Изабел, редактор лишился дара речи от неописуемого восторга. Наконец к нему вернулся голос.

— Позвони этой дамочке, — приказал он секретарше, — и предложи ей полтинник в неделю за полколонки в день. Ну и штучка, огонь-баба! Просто блеск!

Ответ Изабел был исполнен негодования: твердое «нет». Она могла сражаться за правое дело, но не за длинный доллар.

— Можем мы напечатать ваше письмо, миссис Лейн?

— Если не напечатаете, значит, вы трусы.

— Благодарю вас, миссис Лейн. Завтра утром ищите свое письмо на первой полосе. Всего доброго.

Письмо благополучно вышло в свет, и страна посмеялась от души еще раз. Однако на сей раз пресса сослужила полезную службу. Послание Изабел стало тем самым недостающим звеном в прочной цепи улик, которая без него могла бы никогда не замкнуться. Разумеется, старый Джонатан Сэксби докопался бы до истины и сам, но благодаря этой удивительной подсказке он получил фору по меньшей мере в неделю. И эта фора оказалась на вес золота: с ней он едва не разнес в пух и прах всю Азию; без нее он, пожалуй, остался бы дома и разнес бы в щепки Соединенные Штаты.

Джонатан Сэксби, бывший профессор геологии ведущего американского университета, разменял седьмой десяток и находился в зените своих блестящих аналитических способностей. Хотя в обиходе его звали не иначе как «старик Сэксби», старым он был разве что с виду, разительно напоминая мистера Пиквика, каким этого мудреца обычно изображают на склоне лет. Живостью ума он ничуть не уступал двадцатипятилетним. Что же до физической выносливости, то, по признанию его быстро утомлявшихся молодых коллег, старик Сэксби мог заездить самого черта. Он знать не знал, что такое усталость, будь то в тиши лаборатории или во время летних скитаний по кручам и бескрайним просторам зыбучих песков. Питался он лишь раз в день, но уж когда садился за стол, опустошал кладовые подчистую. В плане выпивки он выказывал такую же умеренность. Три бутылки не самого легкого вина за обедом — и этого ему вполне хватало на круглые сутки.

Оставив профессорскую кафедру, Сэксби долго колебался между Италией и Калифорнией, выбирая идеальное пристанище для старости. Он мог позволить себе и то и другое, поскольку сколотил изрядное состояние, консультируя три самые удачливые нефтяные корпорации. Те не поскупились на гонорары. Старик Сэксби в делах не был дураком. Тогда, в его пятьдесят пять лет перед ним лежал весь мир, и волен он был выбирать себе приют, и он выбрал Калифорнию.

Не без сожаления Сэксби расстался с розовой мечтой об Италии. Решающий голос оказался за его странным увлечением. Сэксби был неисправимым, страстным коллекционером. Его собрание было, пожалуй, самым причудливым из всех, что когда-либо порождала человеческая страсть к собирательству. Оно состояло из тысяч землетрясений, аккуратно занесенных в таблицы, классифицированных, снабженных перекрестными указателями и разложенных на простейшие гармонические составляющие. Для такого коллекционера Калифорния имела очевидные преимущества перед Италией — пусть даже пресловутая калифорнийская скромность не позволяла местным хвастать этим на каждом углу. Если не брать в расчет Японию, Калифорния, пожалуй, действительно предоставляла любителям землетрясений самую эффективную и лучшую в мире сейсмологическую службу. Когда же старик Сэксби вдобавок прознал, что калифорнийские виноделы продают восхитительное сусло из трех сортов винограда по цене одной хорошей песенки за сорокагаллонную бочку, и что природа сама сделает все как надо совершенно бесплатно — стоит лишь вышибить втулку и дать бочке постоять три недели, — колебаниям настал конец. Он обосновался в Лос-Анджелесе, намереваясь провести следующие шестьдесят лет жизни за коллекционированием землетрясений и питаясь раз в день.

Старик Сэксби был убежденным холостяком как в теории, так и на практике. Толстую старую темнокожую кухарку он терпел при себе лишь потому, что почти никогда с ней не пересекался. Будь мамочка Джемайма настолько безрассудна, чтобы высунуть нос из своих покоев и предстать пред очи хозяина, она вылетела бы со службы в ту же секунду. Его более интеллектуальные запросы обслуживал так называемый секретарь — обычно молодой японец, китаец или филиппинец. В официальные обязанности секретаря входило содержать в образцовом порядке тысячи землетрясений в картотеке и расширять кругозор старика Сэксби своими причудливо-прямыми, языческими взглядами на любые христианские обычаи.

В свое время Сэксби нанимал буддистов, конфуцианцев, даосов и записных безбожников, а однажды даже попытался сработаться с мусульманином. Последний едва не довел его до цугундера. Смуглый юноша оказался блестящим геохимиком, стипендиатом Международного исследовательского фонда и именно тем соавтором, в котором Сэксби тогда отчаянно нуждался для своего классического труда по базальтам. Ему пришлось скрепя сердце уволить это сокровище, поскольку яростный фанатик непрестанно читал проповеди против христианского порока винопития, который для правоверного мусульманина — гнуснейшая из привычек. Старик Сэксби рассудил, что если оставит этого зануду при себе, тот его неминуемо перевоспитает.

Нынешним же обладателем этой завиднейшей в мире секретарской должности был молодой мистер Ян, аспирант Колумбийского университета, присланный китайским правительством. Ян тоже сочетал в себе таланты геолога и химика, но, в отличие от красноречивого магометанина, являл собой образец осмотрительности и такта. У Яна имелся лишь один изъян: он упрямо твердил, что топазовое вино старика Сэксби не идет ни в какое сравнение с кристально чистой, забористой китайской водкой. Сэксби так и не удалось переубедить его.

Стоит ли удивляться, что в невод, которым старик Сэксби вылавливал землетрясения, угодила и история Дэна с Джейком. Помимо еженедельных сводок со всех сейсмологических станций мира, Сэксби выписывал материалы как минимум из двух газетных вырезочных бюро в каждой цивилизованной стране. Бюро получили строгий приказ прочесывать ежедневную прессу в поисках малейшего упоминания о чем-либо, хотя бы отдаленно напоминающем подземные толчки. У вырезчиков имелся список ключевых слов, таких как "дрожь, тремор, встряска, толчок, оползень" и еще сотня других, при помощи которых они просеивали тонны фактов и дезинформации, ежедневно вываливаемой на задыхающийся, беспомощный мир.

Временами эти уловы доводили старика Сэксби до белого каления. Так, в пору выборов под рубрикой «оползень» ему присылали центнеры вырезок, славящих очередной триумф непотопляемой Великой старой партии. Под словом «трясучка» его заваливали рекламой лекарств от малярии, а однажды из вырезочного бюро в Мехико по ключевому слову «дрожь» ему прислали подробнейшие инструкции по домашнему лечению одного деликатного мужского недуга, коим он отродясь не страдал. Рассказ Дэна и Джейка попал к нему по ключевым словам «тряска», «сотрясение» и «грохот». Статейка, решил Сэксби, заслуживает пристального внимания. Он велел Яну убрать ее в «инкубатор» — так на его техническом жаргоне именовался шкаф, где хранились отчеты о зачатках землетрясений, из которых со временем могли вылупиться полновесные, взрослые катаклизмы. Яну также вменялось в обязанность ежедневно просматривать местную прессу в поисках новых подробностей.

Аномальное явление в пустыне, если оно вообще имело отношение к землетрясениям, явно принадлежало к какому-то совершенно новому виду. Старик Сэксби буквально молился о том, чтобы Дэн и Джейк в итоге оказались такими же правдивыми, какими сейчас казались лжецами. Единственной деталью в их рассказе, имевшей хоть какую-то научную ценность, был раскол известнякового монолита. Это звучало по-научному, хотя, скорее всего, было очередным враньем. Прежде чем самолично отправиться в пустыню, Сэксби решил дождаться новых подробностей. Одно обстоятельство во всем этом предполагаемом чуде выглядело особенно подозрительно: сверхчувствительные сейсмографы Андерсона-Смита в обсерватории Пасадены не зафиксировали ни малейшего намека на подземные толчки в ту ночь. Из чего Сэксби заключил, что вся история — не более чем на редкость занимательная мистификация.

Когда расторопный Ян чин по чину положил перед хозяином вырезку с гневным письмом Изабел Лейн, старик протер глаза и хмыкнул.

— В этом что-то есть. Пожалуй, нанесу визит этой даме. Можешь ужинать без меня, Ян. Джин перед уходом я запру, а ключ заберу с собой, так что не трать время на поиски. Бывай.

***

Когда миссис Лейн открыла дверь, она встретилась взглядом с проницательными, испытующими голубыми глазами пожилого, небрежно одетого человека. Его просторный альпаковый костюм топорщился всеми мыслимыми и немыслимыми способами, какими только может топорщиться одежда, а лысая непокрытая голова очаровательно розовела, точь-в-точь как спинка только что выкупанного младенца. За довольно упитанной фигурой угадывалось плотное, крепко сбитое тело сильного человека. В свои тридцать лет Сэксби был силен как ломовая лошадь; теперь же, разменяв седьмой десяток, он, хоть и порядочно усох, все еще производил впечатление наличия огромной мускульной силы и неиссякаемой выносливости. Его мягкая, детская улыбка, с которой он разглядывал Изабел, была совершенно обезоруживающей. Она приняла его за бродячего мастера по ремонту зонтиков.

— Спасибо, — сказала она, надеясь поскорее от него отделаться, — сегодня мне ничего не нужно.

— Даже землетрясения, случайно, не найдется? — невинно поинтересовался старик Сэксби.

— Землетрясения? Что, ради всего святого, вы имеете в виду?

— Ну... э-э... обычного землетрясения, конечно, — ответил Сэксби так, словно просить о подобном было самым естественным делом на свете. — Видите ли... э-э... видите ли, — пустился он в объяснения, — я их коллекционирую. И я прочел ваше прелюбопытное письмо в газете. Вот и подумал — естественно, подумал, — что у вас могли остаться какие-нибудь интересные подробности, о которых вы не стали сообщать репортерам. Видите ли, я... э-э... я Джонатан Сэксби.

Изабел недоверчиво оглядела это детское лицо. Старик казался вполне вменяемым. Стоит ли приглашать его в дом? Хут, бесшумно соткавшись из ниоткуда, доверчиво потерся о мешковатые брюки старика и величественно прошествовал в прихожую. Это был явный знак одобрения.

— Не желаете ли войти, мистер Сэксби? — предложила миссис Лейн.

— Спасибо, пожалуй, войду. Пожалуй, войду. Итак, насчет вашего землетрясения, — начал он, когда с удобством устроился в кресле. — Вы уверены, что оно вообще было?

— Но никакого землетрясения не было! — запротестовала Изабел. — В своем письме я очень тщательно избегала любых намеков на подземные толчки. То, что слышали мы с Томом, было совсем другим. Это было похоже на ливень из битого стекла.

— «Бомбардировка биллионами пивных бутылок», — тихо процитировал старик Сэксби. Ян предусмотрительно подчеркнул эту поэтичную фразу в газетной вырезке, и она совершенно покорила профессора своим изяществом.

— Что вы хотите этим сказать? — резко спросила Изабел. — Если вы собираетесь намекать на то же, на что тот умник намекал в отношении старателей, вы можете уходить прямо сейчас.

— Вовсе нет, помилуйте, вовсе нет, — примирительно пробормотал он. — Я просто подумал, какая это красивая фраза. Но это землетрясение — или, если угодно, бомбардировка — на самом деле было землетрясением. Те старики отчетливо почувствовали, как содрогнулась скала.

— Не верю. В этом доме ни одна вещь не сдвинулась с места, хотя что-то определенно пыталось их передвинуть.

— Неужели? — воскликнул Сэксби, подаваясь вперед. — Поразительно! Вы настоящий живой сейсмограф, миссис Лейн. Получается, вы ощутили землетрясение до того, как оно... нет, не совсем так. Вы почувствовали напряжение в горных породах, которые едва не лопнули, вызвав толчок. Должно быть, вы исключительно чувствительны.

— Для человека в здравом уме вы несете самую несусветную чушь, какую мне только приходилось слышать.

— Знаю, знаю, — благодушно согласился он. — Я всегда ее несу, понимаете ли. Вот почему я — это я, а не, к примеру, тот бедный старый тряпичник, за которого вы меня приняли, когда открыли дверь. Но вернемся к вашему землетрясению — или как вам будет угодно его называть. Пожалуйста, расскажите мне все по порядку. Вы подтвердили слова старателей о жутком грохоте и дурном запахе. Но мне кажется... э-э... мне кажется, миссис Лейн, что вы что-то скрываете.

— Скрываю. Яйцо.

— Яйцо? Как необычно! И почему же вы не рассказали газете про это замечательное яйцо?

— Ну, — призналась Изабел, — во-первых, не хотелось выглядеть дурой. А во-вторых, я побоялась, что моего мужа — он капитан морской пехоты — отдадут под трибунал, если я проболтаюсь.

— Под трибунал? — в замешательстве переспросил Сэксби. — За яйцо? Уверяю вас, миссис Лейн, так не бывает.

— Не бывало, — поправила Изабел. — Но вполне может случиться, если штабные офицеры окажутся достаточно сообразительны, чтобы сложить два и два.

— Так вы занимались арифметикой, миссис Лейн?

— И очень усердно.

— И какой же получился ответ?

— Никакого. С цифрами у меня нелады. Но ума мне хватает, чтобы держать язык за зубами.

— Полноте вам. Мне вы можете довериться. Я не знаком ни с одним военным — я даже ни одного полицейского не знаю. А если бы и знал, то ничего бы ему не сказал, даже собственного имени. Так что там с яйцом?

— Это было обычное зеленое пасхальное яйцо.

— Оно еще у вас?

— Нет. Городской химик уничтожил его, когда делал анализ зеленого красителя. Краска оказалась совершенно безвредной.

— Кто бы сомневался, — сухо обронил Сэксби. — Не понимаю, при чем тут ваше зеленое яйцо, но позвольте рассказать вам одну историю. Чистая правда, уверяю вас. Лет сорок назад несколько очень уважаемых профессоров химии в Германии вывели красивую теорию, объясняющую любые химические реакции. Они могли объяснить буквально всё. И вот, когда эксперимент шел наперекосяк, и вместо прозрачной жидкости или приличного осадка у них получалась какая-то склизкая жижа, не бывшая ни жидкой, ни твердой, они ставили этот химический стакан на самую верхнюю полку за дверью, потому что он противоречил их теории. «Обычная глупая ошибка эксперимента», — заявляли они. Вскоре вся верхняя полка оказалась заставлена стеклянными банками с синей, зеленой и коричневой слизью — теми самыми ошибками эксперимента. Тогда они принялись за полку пониже, и так далее. В конце концов им пришлось занять другие полки, которые уже нельзя было спрятать за дверью, и спустя двадцать лет они были вынуждены переехать из большой лаборатории в комнату поменьше. И вот туда, в эту грязную старую лабораторию, определили работать одного молодого человека, у которого отродясь не было никакой красивой теории. Его заинтересовала жижа в банках, и он принялся в ней ковыряться. Когда он закончил, от прежней теории не осталось и камня на камне, зато он ввел эту слизь в моду. В химии сейчас это самый писк. Нужно ли объяснять мораль? Когда городской химик уверяет, что ваше зеленое яйцо безвредно и питательно, не верьте ему. Он, скорее всего, совершил ошибку эксперимента.

— Я рада, что вы так думаете. Хоть я ничего не смыслю в науке, здравый смысл подсказывает мне, что с этим яйцом творилось что-то в корне неправильное. Кот — вы его видели, этот большой рыжий обормот, — понюхал его и упал без чувств. То же самое случилось с тремя мужчинами, один из которых врач.

— Вот это уже интересно, — оживился Сэксби. — Не расскажете ли вы мне всю историю целиком? — взмолился он. — Даю вам слово, что никому не обмолвлюсь ни звуком, если вы того пожелаете. Терпеть не могу шумиху.

— Хорошо, — согласилась она. — Может быть, вам удастся разглядеть связь между всеми этими капризами природы. У меня не получается. Начнем с того, что мой муж оказался одним из шестнадцати спасшихся при крушении «Шеридана». Вы читали об этом?

— Не припомню. Видите ли, моя страсть — землетрясения, и на газеты у меня времени нет. Все, что я читаю, мне присылают вырезочные бюро. Целиком газету я в глаза не вижу.

— Так вот, — продолжила Изабел, — судно просто лопнуло. Внезапно. А те двое старателей утверждают, что скала в пустыне лопнула со звуком пушечного выстрела. И они почувствовали точно такой же запах, какой почувствовали мы с Томом — моим сыном. Вот вам первая пара совпадений. Звук бьющегося стекла — вторая. И наберется еще несколько, если вы выслушаете все до конца.

Она подробно и точно изложила ему все факты, начиная от покраски пасхальных яиц и заканчивая своим письмом в газету.

— Ну вот, — заключила она, — если вы сможете во всем этом разобраться, значит, вы куда умнее меня. И куда делся тот коврик у койки Тома? Кому понадобилось красть копеечную хлопковую подстилку?

Глаза старика Сэксби блеснули.

— Интересно, — пробормотал он.

— О чем это вы?

— Обо всем сразу. Я пока не строю теорий. Вы сказали, что заменили разбитое яйцо тем, что хранилось в жидком стекле?

— Да. Мы с мужем ели такие. Они были вполне хорошими, но для Тома мы всегда покупали только свежие. Некоторые врачи считают, что в консервированных яйцах не хватает витаминов.

— Понятно. Разрешите мне взглянуть на банку с жидким стеклом?

— Увы, не получится. Я ее выбросила.

— Почему?

— Потому что оно испортилось.

— Насколько «испортилось», миссис Лейн?

— Оно всё пошло какими-то тягучими нитями и покрылось мутно-голубыми пятнами.

— И вы его выбросили?! — воскликнул Сэксби с неподдельным отчаянием в голосе. — О, какая жалость! Боюсь, это была еще одна из тех бесценных «ошибок эксперимента». Куда вы его дели?

— В бак с жидкими отходами. Мусорщики забрали всё сегодня утром.

Старик Сэксби застонал.

— Какая досада! Невосполнимая утрата. Если только... — воскликнул он, внезапно просветлев, — мы не сможем его отыскать. Куда они свозят мусор?

— Его сжигают.

— Боже мой! Безнадежно. Вам бы профессором в немецком университете работать — в Берлине или Лейпциге. Я годами грезил о чем-то подобном! И вот, когда это наконец происходит, какой-нибудь «немецкий профессор» берет и вышвыривает все мои эксперименты в помойное ведро. Слава Богу, я так и не женился.

Хотя столь пылкая благодарность Сэксби и не заключала в себе особого комплимента для Изабел, она лишь улыбнулась в ответ.

— Раз уж городской химик ухитрился сделать анализ целого яйца, вы вполне сможете обойтись и банкой.

— О, святая женщина! Вы не выбросили банку?

— Конечно нет. Мы не миллионеры.

— Значит, она все еще грязная — в химическом смысле, разумеется. Можно мне ее одолжить?

— Разумеется. Вы собираетесь проверить рассказ старателей?

— Именно так. Сегодня же ночью. Если от газет вообще есть какой-то прок, кто-нибудь в редакции должен знать точное расположение этого известнякового выступа и как добраться туда на автомобиле. Позволите воспользоваться вашим телефоном?

— Он в столовой, вон там. Знаете, я тут подумала, — медленно произнесла она, — что мне тоже стоит взглянуть на это место.

— Возможно, хотя я не вижу для этого ни единой разумной причины. Впрочем, я никогда и не претендовал на то, что хорошо понимаю женщин. Поехали со мной, если хотите.

— Спасибо, поеду. Пока вы звоните, я найду Тома и пристрою его к соседям.

***

Когда Изабел вернулась, выяснилось, что Сэксби уже разузнал все необходимое у расторопных газетчиков. Кроме того, он успел вызвать по телефону хорошую машину с водителем.

— До полуночи будем на месте, — объявил он. — Вы уверены, что капитан Лейн не станет возражать, когда узнает о нашей поездке?