Белая Лилия

В четверть восьмого вечера, когда его хозяин все еще трясся по дороге домой в кузове грузовика, Ян вздохнул, вымыл руки и в последний раз окинул взглядом лабораторию перед уходом на ужин. Поймать добычу ему так и не удалось. Двадцатое из этих коварных химических веществ по-прежнему нетронутым покоилось в своем стакане.

Стол у окна представлял собой редкостный разгром. Обычно Ян, как аккуратный техник, оставлял все в идеальном порядке. Однако этим вечером, вконец измотанный двенадцатью часами непрерывной, тончайшей работы, он прервал сессию, не став убираться, и решил вернуться к уборке сразу после ужина. Грязное полотенце, которым он вытирал руки, Ян небрежно швырнул в глазурованный глиняный горшок — тот самый, который миссис Лейн использовала для заготовки яиц и на который он сам убил почти две недели в тщетных попытках обнаружить хоть какой-то химический интерес. Смертельно усталый, он по привычке запер за собой дверь лаборатории и отправился есть.

Первое блюдо, действительно превосходный суп «малатан», немного привело его в чувство. Яну тотчас захотелось более волнующих побед. Тоскливая плетеная бутыль старого топазового вина Сэксби его не привлекала. Он подумал: а не забыл ли Сэксби в спешке утреннего отъезда запереть буфет? Из чисто научного любопытства он встал из-за стола, чтобы проверить догадку.

Старик Сэксби действительно забыл. С коротким победным восклицанием Ян извлек полную, оплетенную лозой бутыль своего любимого китайского джина, попутно убрав оскорбляющий его взор виноградный сок Сэксби подальше с глаз.

Первый скромный коктейль лишь распалил аппетит Яна к жареной свинине. Второй и третий вдохновили его на великие подвиги по уничтожению жареной рыбы. К тому времени, как он опрокинул тринадцатый, он уже хрипло требовал еще полдюжины вареных яиц. После этого мысли его окончательно затуманились, и он принялся шумно распекать взмыленную Джемайму за целые мешки риса, которые та, по ее заверениям, якобы принесла по его же заказу.

К девяти часам вечера он стал чрезвычайно серьезен. Высокое чувство долга велело ему прибрать в лаборатории до возвращения хозяина. Сэксби мог приехать в любую минуту. Прежде чем выйти из-за стола, Ян очистил еще одно яйцо, съел его, а четыре штуки засунул в карман пиджака, чтобы подкрепить силы во время работы.

После долгих и сложных экспериментов ему удалось отпереть дверь лаборатории. На этом этапе его логика стала весьма причудливой. Ему показалось, что самым важным делом при входе в лабораторию было запереть дверь изнутри. Иначе старик Сэксби мог прийти и застукать его. Не то чтобы Ян чувствовал себя виноватым или пьяным; просто интуиция подсказывала ему, что Сэксби придет к несправедливым выводам и задаст ему трепку ни за что.

Запирание двери в темноте превратилось в долгую и запутанную операцию. Яну даже в голову не пришло, что было бы гораздо проще включить свет, прежде чем нащупывать замочную скважину. Справившись наконец с замком, он стал шарить в поисках выключателя. Тот находился на стене к западу от двери. Но Ян сейчас пребывал в том возвышенном состоянии, когда, по Киплингу, «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им никогда не сойтись». Он начал смачно материться на родном языке, вслепую водя руками по стене. Спустя пять минут, в течение которых он опрокидывал табуреты и крушил стеклянную посуду, которая совершенно некстати попадалась под руку, Ян перешел на ледяной английский.

— Проклятье, — пробормотал он, едва не плача, — какой толк? Всё против меня, всё это место проклято.

Он поплелся к единственному относительно светлому пятну во всей этой враждебной тьме — тускло очерченному прямоугольнику западного окна возле своего рабочего стола. Тонкий серп заходящей луны и сияние ледяных звезд отбрасывали обманчивый полусвет на загроможденный стаканами и штативами стол, отчего их едва видимые контуры казались туманно-нереальными. Ян качнулся к табурету, которого не оказалось на месте, промахнулся, задел полный стакан ярко-зеленой краски и тяжело рухнул на бок.

Хруст в кармане возвестил о трагедии. Его четыре бесценных вареных яйца были раздавлены всмятку. Для Яна в его затуманенном состоянии эта потеря приобрела масштабы вселенской несправедливости. Звезды, этот огрызок луны, темнота и предательский табурет, о который он при падении ушиб челюсть — все было против него. Обида была слишком глубока для слез. Подтянувшись к краю рабочего стола, он нащупал табурет и рухнул на него.

Чтобы утешить себя, он выудил раздавленные яйца из кармана и попытался в этом слабом свету спасти хотя бы желтки. В награду за труды он получил лишь полный рот хрустящей на зубах скорлупы вперемешку с яйцом. Капризным жестом бессилия он швырнул то, что осталось от яиц, в единственный сосуд, который огромной тенью высился в полумраке среди своих более мелких соседей — в глазурованный горшок миссис Лейн, куда три часа назад он уже бросил грязное полотенце.

Затем, сломленный и поверженный жестокой несправедливостью вселенной, он опустил тяжелую голову на руки и обрел утешение в забытьи.

Лишь слабое сияние звезд утешало его, и только холодный свет чахлой луны смутно поблескивал на его глянцевых черных волосах; но спал он чутко, и ему снились мучительно яркие, ослепительные солнца, которые пульсировали зловещим зеленым светом или пагубно полыхали багрово-пурпурным, подобно живому цвету какой-то противоестественной крови.

***

Около половины одиннадцатого вернулся Сэксби. Джемайма не выбежала ему навстречу, чтобы громогласно объявить постыдную весть об оргии Яна. Она была умнее. Будучи по натуре сугубо ехидной женщиной, несмотря на свои двести пятьдесят фунтов колыхающейся добродушной плоти, она оставила пустую бутылку из-под джина на самом видном месте на обеденном столе. Бутылка никак не могла ускользнуть от взгляда старого Сэксби, поскольку стояла прямо под шестидесятиваттной электрической лампочкой, горевшей в полную силу.

— Этот чертов Ян опять нарезался, — взорвался Сэксби, созерцая немое доказательство предательства. — Ну почему он не может научиться пить хорошее вино, как порядочный человек?

Решив, что распутный Ян уже лег спать, дабы протрезветь после своего безрассудства, Сэксби вознамерился сделать то же самое. С Яном можно будет разобраться и утром. Впервые в жизни Сэксби искренне мечтал добраться до постели. Полевые брожения по пустыне и тряская езда изрядно его утомили.

Спальня Сэксби находилась на втором этаже, точно над лабораторией. Выключая свет перед тем, как лечь в постель, он взглянул в открытое окно на низкие далекие холмы, за которые как раз заходили острые рога убывающей луны. Жутковатая красота ночного пейзажа на мгновение заворожила его, и он замер, пытаясь навсегда зафиксировать в сознании это ускользающее очарование.

Все его тело, а не только разум, казалось, уловило новое качество в этой внезапной странности привычного, будничного мира. Он ощутил странную близость — не с духом ночи, а с плотной массой тех огромных холмов, за которые стремительно закатывалась луна.

— Какое отвратительное ощущение, — вслух произнес он, резко отворачиваясь от окна. — Нервы, ничто иное. Мне показалось, будто земля с моей собственной могилы прощупывает мою плоть, пытаясь добраться до костей.

Ложиться спать с такой мыслью было бы достаточно, чтобы вызвать кошмар у любого человека. Старик Сэксби не стал исключением. В течение десяти лихорадочных часов он метался в муках, которые его скованная сном воля тщетно пыталась прекратить. Временами он наполовину просыпался и понимал, что видит сон, но не мог стряхнуть смертельный ступор, отравлявший его разум. Сны были странно противоестественными и вместе с тем пугающе реальными. Существовала какая-то безумная, алогичная, но неотвратимая последовательность в тех бессмысленных панорамах, что проносились перед его мысленным взором, подобно бесконечной череде грозовых туч; и каждая из них была наполнена каким-то забытым значением, которое он тщетно пытался вспомнить.

Разрозненные фрагменты были самыми невыносимыми. Какая-то маленькая, бесформенная сущность материализовалась из бесконечной пустоты, казалось, расширялась и в то же время не расширялась, пока, наконец, в каком-то ужасающем смысле, не разрешала свое собственное внутреннее противоречие, просто переставая существовать. Снова и снова этот мотив повторялся, и каждый раз, когда пустота готовилась породить его, беспомощный зритель мысленно прогонял зрелище, которого страшился, за миллион мгновений до того, как оно происходило на самом деле.

Второе повторение, уже другого рода, было почти столь же ужасным. Подобно пульсации огромного полярного сияния, медленный ритм тусклого пурпура и зелени безумно пульсировал сквозь все бесконечное пространство, накатывая и отступая с диссонирующей регулярностью. Это тоже было внутренне противоречиво; и все же оно существовало и было реальным. И на протяжении всего этого жуткого сна чей-то голос монотонно напевал:

«Это не сон; это не вещь; это то, что существовало до того, как у тебя появился разум».

Когда он наконец сбросил давивший на него кошмар, Сэксби чувствовал себя как выжатый лимон.

— Ну и ночка, — простонал он, нащупывая под подушкой часы. — Боже правый! Немудрено, что мне приснился кошмар. Так мне и надо — проваляться в постели целых десять часов.

Однако, начав одеваться, он каждой косточкой своего тела почувствовал, что болен, и что его ужасный сон был не просто результатом переутомления. Он был слишком реальным. Его должно было вызвать что-то вполне осязаемое, физическое. Внезапно он уловил слабый запах. Профессор критически принюхался.

— Эта чертовка опять поставила мусорный бак прямо под моим окном! — проворчал он. — Если бы она не готовила так божественно, я бы уволил ее еще до ужина. Проклятье, придется с ней объясниться.

Он побрился и поспешил вниз, чтобы исполнить свой неприятный долг в отношении Яна и Джемаймы.

Спустившись в столовую, он смягчился — по крайней мере, в отношении Яна. Пустая бутылка из-под джина все так же вызывающе высилась в самом центре стола. Стол был, как обычно, накрыт на одного, хотя привычное время Яна давно прошло. Старик Сэксби решил, что несчастный парень взглянул на стол и поплелся обратно в постель — спать и лечить головную боль. «По крайней мере, малый честен, — подумал он, — не пытался спрятать бутылку и свалить недомогание на погоду или переутомление». Сэксби простил его и позвонил, вызывая Джемайму. Она явилась, переваливаясь с боку на бок и явно ожидая золотого венца за свое предательство с бутылкой.

— Джемайма, — без лишних предисловий рявкнул Сэксби, — я хочу, чтобы ты перестала ставить мусорный бак под моим окном. Это одна из твоих самых отвратительных привычек.

Джемайма призвала Господа в свидетели своей невиновности. Сэксби, призывая собственных богов, заявил, что унюхал грех Джемаймы собственным носом. Дискуссия переросла в конкурс: со стороны Джемаймы раздавались причитания и слезы, со стороны Сэксби — энергичные и громогласные аргументы. Наконец, поняв, что от упрямой женщины ничего не добьешься, Сэксби уступил ее просьбе пойти и посмотреть самому.

Бак стоял на своем обычном месте с северной стороны дома.

— Хм, — буркнул Сэксби, пока торжествующая Джемайма победоносно ковыляла обратно на кухню. — Значит, под моим окном сдохло что-то еще.

Он обошел дом с западной стороны, чтобы провести осмотр.

Окна лаборатории Яна располагались точно под окнами спальни Сэксби. С первого взгляда Сэксби показалось, что они открыты. Со второго он застыл как вкопанный. Утренний ветерок задувал внутрь, но рамы были опущены и заперты. Оконные стекла исчезли. Ни единого осколка не осталось в замазке, и ни один след от какого-либо инструмента на замазке или на деревянных рамах не давал намека на то, каким образом стекла были начисто вынуты из своих пазов.

— Что за чертовщина? — пробормотал он, подходя ближе, чтобы изучить оконные рамы.

В следующий миг он отшатнулся, словно подкошенный, чувствуя внезапную тошноту и слабость. Он увидел то, что еще десять часов назад было Яном. Теперь это был лишь бесформенный ком плоти, распластанный по рабочему столу и стекающий вниз по четырехногому табурету. Это походило скорее на гигантского кальмара, чем на человека.

Первой мыслью Сэксби, когда он пришел в себя, была мысль о коронере. Придется проводить следствие. Но увиденного было достаточно, чтобы понять: через полчаса после любого публичного дознания всю страну парализует ужас. Все факты вылезут наружу, а публика еще не готова воспринять их разумно. Даже сам Сэксби не понимал и половины из них. Какой прок в том, чтобы сеять в стране панику? Предупреждать людей бесполезно — у них нет средств защиты. Пока он или кто-то другой не выследит источник этого зла, заявлять о его существовании было бы чистым безумием.

Оглядевшись вокруг, чтобы убедиться, что Джемайма не крутится поблизости, Сэксби вернулся к окну лаборатории. Высокая изгородь из плитки, кустарники и деревья сада надежно скрывали его от любопытных глаз прохожих на улице. Он залез внутрь через окно. Для его плана было крайне важно, чтобы Джемайма — единственный возможный свидетель — думала, будто он вообще не заходил в эту комнату.

Как он отчасти и ожидал, дверь лаборатории оказалась заперта изнутри. Отпирать ее он не стал. Бедный Ян, судя по всему, заперся из страха быть пойманным хозяином после своих вечерних возлияний. Старомодные деревянные ставни были целы. Сэксби принялся за работу. Запах тления был сильным, но терпимым.

Времени на изучение всего необъяснимого разгрома в лаборатории не было. Однако одна деталь бросалась в глаза при самом беглом осмотре. В комнате исчезли абсолютно все частицы стекла. Разноцветное месиво все еще капало с полок, где смешивались реактивы из исчезнувших бутылей, а аккуратные маленькие кучки радужных солей отмечали места бесчисленных стеклянных контейнеров, которые попросту перестали существовать. Все металлические предметы, напротив, выглядели совершенно нормально.

Подойдя к рабочему столу, Сэксби взял лабораторный журнал Яна и быстро пролистал карандашные записи предыдущего дня. Хотя многое было полусмыто ярко-зеленой краской, хлынувшей на открытую книгу и впитавшейся в пористую бумагу, когда Ян при падении опрокинул стакан, короткие заметки и длинные химические уравнения воссоздавали краткую историю девятнадцати успешных анализов. Далее следовала путаная последовательность робких догадок и брошенных попыток, связанных с тем самым двадцатым соединением, полученным при взаимодействии синего и желтого красителей.

Сэксби сунул блокнот в карман и детально осмотрел рабочий стол. По имеющимся осязаемым уликам было нетрудно восстановить последний день Яна на земле. Грязное полотенце в горшке миссис Лейн и раздавленные фрагменты четырех вареных яиц, одно из которых было наполовину съедено, говорили сами за себя. Ян вытер с рук остатки зеленой краски о полотенце, а яйца принес для позднего ужина, вернувшись пьяным. По хмельной неловкости он раздавил их, попытался съесть одно, а затем выбросил. Пятна на черной поверхности стола отмечали места, где пробирки и мензурки дезинтегрировали, как и все остальное стекло в лаборатории.

Пораженный странным фактом, что глазурованный горшок, кажется, уцелел, Сэксби протянул руку, чтобы внимательно его изучить.

В его пальцах сосуд мгновенно рассыпался в порошок. Полотенце, все еще покрытое цветными пятнами красителей, также превратилось в щепотку белой пыли, едва он попытался его поднять.